Глядя, как тут все роскошно, я понимаю, почему тетя Клэр не хотела брать с собой моего большого ирландского сеттера.

– Но я просто хочу домой. – Наконец я справляюсь с собой, но не понимаю, где встать или куда сесть.

– Довольно. В таких ситуациях надо взять себя в руки. – Тетя достает из шкафа переливчато-синюю ночную рубашку и халат и кладет на кровать. – Наденешь после ванны. Это шелк, так что постарайся не очень ворочаться во сне.

Она достает из сундука пару тапочек на меху и велит мне снять мои любимые сапоги. Я чувствую себя потерянной как никогда и открываю рот, чтобы объяснить это тете, но в горле встал ком, который не дает произнести ни слова. Тетя касается моего лба.

– Мистер Китс, нужен говяжий бульон с черным перцем. И c хреном.

Когда шофер приподнимает бровь, она сразу же пресекает любые возражения:

– Я терпеть не могу болезни, мистер Китс. Мы не признаем поражения. Ну же, поторопитесь.

Я открываю рот, чтобы сказать ей, что Бронте дала бы мне ложку подогретого меда, но голос застревает в горле, и, как я ни стараюсь, высвободить его не получается.

Тетя похлопывает меня по руке:

– Ты должна набраться мужества, дитя мое. Audentis Fortuna iuvat. Удача благоволит храбрым.

Тетя Клэр усаживает меня на кровать: простыни холодят кожу, а подушки такие жесткие, словно им неприятна моя компания. Затем она берет мои сапоги и, держа их как можно дальше от своего носа, вышвыривает в коридор.

Открыв папин армейский сундучок, тетя вынимает мою комковатую подушку и бросает на пол.

– А где же твои платья? И те прекрасные туфли, которые я тебе купила?

Я прижимаю к себе ранец. Моему «Дневнику вдохновения» не нравится, куда все это идет. Мистер Китс приносит поднос с бульоном. Еще там лежит толстый кусок яблочного пирога с волнистыми краями, посыпанный сахаром с корицей. У меня теплеет на душе, но тетя убирает пирог подальше.

Говяжий бульон с черным перцем и хреном просто отвратителен на вкус, и мне ужасно хочется выплюнуть его обратно, что я и делаю, при этом нечаянно опрокидывая глубокую тарелку.

– Никакого беспорядка! – возмущается тетя и посылает мистера Китса на кухню за другой порцией.

Мы перестилаем постель, кладем свежее одеяло и новые, идеально выглаженные простыни, которые она достает из сундука у окна.

Дома у нас по одному комплекту постельного белья и приходится ждать, пока простыни высохнут, прежде чем мы сможем застелить наши кровати. Они сушатся на улице, и мы очень опасаемся дождя. И все же оно того стоит, потому что ночью, когда я забираюсь под одеяло, простыни пахнут солью, песком и морем, а еще – они теплые от солнца. Они очень гордятся собой, своей мягкостью и приятным запахом и всегда говорят мне об этом перед сном.

Теперь мы с тетей натягиваем простыню на матрас и заправляем уголки. Я провожу пальцами по кружевам ручной работы, по вышитой монограмме и изящной отстрочке, идущей по краю.

Электрический свет очень резкий: это не мягкое свечение керосиновой лампы. В углу спальни – высотой почти до потолка – зеркало в золотой оправе. Оно смотрит на меня пристально и холодно, неодобрительно оценивая мое отражение. Под глазами у меня залегли глубокие темные круги, нос покраснел, а волосы, жесткие от соли, топорщатся во все стороны, как будто я все утро бегала по кромке прибоя, что на самом деле правда. Я неловко пытаюсь пригладить их руками.

– Не волнуйся, когда примешь ванну, я научу тебя закалывать их аккуратно, как у меня.

Я ничего не отвечаю, и тетя продолжает:

– Баттерфилды принимают прохладные ванны. Они придают бодрости.

Я таращусь на нее во все глаза. Дома я моюсь в большом жестяном корыте, которое стоит на полу в кухне, но вода всегда остается теплой благодаря нашей большой черной плите, до отказа набитой дровами ги́кори. Бронте всегда добавляет туда корицу и гвоздику, и у меня есть очень мягкое овсяное мыло.

Все в этой комнате такое огромное, что я чувствую себя крошечной. Рядом с кроватью, на столике с мраморной столешницей лежит стопка книг, и самая верхняя – «Этикет для молодых леди».

Тетя приподнимает мою соломенную шляпу и хмурится, глядя на дыру, сквозь которую так чудесно просвечивает солнце.

Я открываю рот, но не могу произнести ни слова.

Как же тяжело мне без Бронте.

Я забираюсь в постель и натягиваю одеяло на голову.