Она открывает дверь, и я захожу в большой холл с мраморным полом и лестницей из полированного дерева, которая вьется по кругу, вверх, выше и выше. Повсюду картины в тяжелых рамах на черных бархатных лентах.

– Предки моего покойного мужа. – Тетя Клэр кивает на портреты суровых людей из далекого прошлого. У всех густые сросшиеся брови. – Люди исключительно твердые духом. Тебе следует брать с них пример, Харрикейн.

Тетя переводит взгляд с чрезвычайно большого портрета, где изображен мрачный мужчина в высокой шляпе, и смотрит на мои любимые сапоги. На ее лице появляется неодобрительное выражение.

С колотящимся сердцем я иду за ней, мимо витражных окон, сквозь которые едва пробивается солнечный свет, вверх по лестнице, в комнату, где стоит кровать с балдахином – такая большущая, что Броди-Медведь мог бы растянуться на ней во всю длину, от кончика носа до кончика хвоста. И все равно нам с Бронте осталось бы вдоволь места, чтобы крутиться и ворочаться как угодно.

Тетя Клэр раздвигает тяжелые бархатные портьеры, закрывающие пять высоких окон с разных сторон комнаты. Еще больше предков недовольно морщатся на портретах, и тетя указывает на хмурую женщину с волосами мышиного цвета, которая напоминает мне мисс Уизерспун.

– Посмотрим, сможем ли мы привить тебе стойкость рода Баттерфилдов, дитя мое.

Мистер Китс, высокий и худой как фонарный столб, вносит папин армейский сундучок и ставит на глянцевую медную подставку в изножье кровати. Я ужасно хочу карамельку, которую он разворачивает и протягивает мне, но тетя отстраняет его руку.

– Больше никакого сахара, мистер Китс! – Она строго смотрит на меня. – Ты должна заправлять постель каждое утро, как только ноги коснутся пола. – Тетя разглаживает покрывало и похлопывает по подушкам. – Мы встаем рано, и я хочу, чтобы ты начинала день с гимнастики, так что лучше побыстрее управляйся со своими обязанностями. Касательно этого, я хочу, чтобы ты поддерживала в комнате идеальный порядок – как сейчас. Посмотри: щетка для волос и ручное зеркальце аккуратно лежат на туалетном столике, одежда развешана как подобает, книги сложены ровно. Вместе с порядком приходит счастье.

Я чувствую, что начинаю слабеть, и невольно хватаюсь за столбик кровати, гадая, что бы подумала Бронте, увидев эту комнату. Наверняка захотела бы распахнуть окна, позволив ветерку веять у нас в волосах, и взбила бы все подушки и одеяла.

Все здесь пропахло духами тети Клэр. Мои глаза наполняются слезами, и я крепко зажмуриваюсь. Одному я научилась у мисс Уизерспун: плакать – последнее дело.

– Выше нос! Я не выношу слез.

– Мэм…

– Лучше помолчите, мистер Китс.

Отвернувшись, я вытираю лицо рукавом и оглядываюсь вокруг: тяжелая мебель, высокий потолок, темный ковер на полу.

Дома все кресла и диван мягкие и бугристые, потому что мы делим их с Броди-Медведем, и на каждом лоскутное покрывало. Мама сшила их специально, чтобы он мог полежать, не беспокоясь, что песок с его лап потом не вытряхнуть.

А все потому, что наша собака – полноправный член семьи. Когда после похорон нашей мамы Мэгги Болдуин принесла запеканку с ветчиной и нацелилась усесться в любимое кресло Броди-Медведя, Бронте сказала, что пусть на полу лучше посидит Мэгги, а не наш пес.

Мы с Броди-Медведем были очень горды ею.

Моя старшая сестра за словом в карман не полезет.