На следующий день, когда солнце уже взошло на небосвод, я снимаю с крючка на двери спальни ранец и кладу в него новый «Дневник вдохновения».

Мои старые любимые сапоги для сбора моллюсков довольны, что остаются дома. Мы с ними прошли через многое, и им не помешает отдых. К тому же им нравится моя комната с потолком, наискось уходящим под крышу, с укромным уголком, откуда по ночам видны звезды, с книгами, лежащими повсюду, куда ни глянь. На прикроватной тумбочке у меня «Рождественская песнь» Диккенса – я решила перечитать эту историю о преображении и о том, что никогда не известно, что ждет тебя впереди.

Мунпай свернулась калачиком на лоскутном одеяле, которое сшила моя мама. Солнце, льющееся в окна, освещает серебристую спину кошки. Она смотрит на меня прищуренными счастливыми глазами, и я понимаю, что здесь она чувствует себя дома. Ей все еще не нравится, когда песок застревает в подушечках лап, и она не стесняется высказать мне это. Мы словно два разных кусочка одного пазла, которые точно подходят друг к другу. Прямо как я и Бронте. Прямо как я и Тео. Прямо как я и тетя Клэр.

Броди-Медведь скачет и так сильно виляет хвостом, что вот-вот не удержится на лапах, и я говорю: «Ну хорошо, хорошо, хорошо», – хватаю ранец, и мы сбегаем по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и проносимся мимо кухни, где моя тетя снова готовит медовый пирог.

Добравшись до нашего любимого места на самом высоком утесе, мы садимся, прижавшись друг к другу, и смотрим вдаль – туда, где небо соприкасается с океаном. Высокая прибрежная трава, которую колышет ветер, стелется по земле, как одеяло. Я дышу океаном. Я люблю в нем все.

Броди-Медведь, не двигаясь, наблюдает, как я достаю свою новую ручку. Вот что самое важное: с дневником ты лучше понимаешь себя. Я не догадывалась, что хочу стать писательницей, пока не начала вести дневник, но сейчас знаю, что не буду останавливаться. Когда я пишу, во мне вспыхивают искры, а если в сердце проникает свет, ты должен следовать за ним. Это твоя путеводная звезда, и никто не сможет ее погасить, если ты сам не позволишь.

Я смотрю на своего пса, которого люблю всем сердцем. Он ободряюще помахивает хвостом и терпеливо сидит рядом.

Я люблю его и за это.

Он всегда ждет меня.

– Хочешь научиться одному трюку? – спрашиваю я, откладывая ручку.

Он склоняет голову набок и пытливо смотрит.

– Называется «объятие».

Я поворачиваюсь к нему и хлопаю себя по плечам, чтобы он положил на них лапы.

– У Вильгельма Завоевателя отлично выходит. – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно увереннее.

Морда у Броди-Медведя недоуменная: о ком это я?

Я снова хлопаю себя по плечам – теперь сильнее, – но мой пес воспринимает это как призыв расположиться у меня на коленях и бухается на них всем своим тяжеленным туловищем.

А потом нежно прижимается мордой к моей щеке, уверенный, что именно этого я и хочу. Честно говоря, он прав.

Я обнимаю его и шепчу в большое рыжее ухо:

– Perseverantia vincit. Упорство побеждает.

Он снова склоняет голову набок и виляет хвостом, пытаясь понять, что же я сказала.

– Это значит, завтра мы попробуем еще разок.

Броди-Медведь улыбается широкой собачьей улыбкой. Он уже готов к нашему обычному забегу. Я засовываю дневник в ранец и… на старт, внимание, марш! Мы мчимся к высокому дому на скалах, где живут все, кого я так сильно люблю.

Мои новые сапоги для сбора моллюсков шлеп-шлеп-шлепают по песку: они с восторгом несутся по дюнам, хотя недавно даже не подозревали, что такое возможно. Моя любимая серебристая чайка участвует в состязании – впрочем, как и всегда.

Дверь цвета подсолнуха поскрипывает: «Поторопись!» Потому что из духовки сейчас достают новый медовый пирог.

И он получился таким, как надо.

Тете Клэр все удалось.