У Бронте такие же волосы, как у меня: насыщенно-медные, темно-каштановые, с багряным отливом и несколькими ослепительно-золотистыми прядями. Рубиновые молнии, как мы их называем.

«Господи, Харрикейн, как же она на тебя похожа!» – вот о чем думает Мунпай, когда моя старшая сестра нетвердым шагом заходит в кухню, опираясь на руку мистера Китса. Моя кошка хочет запрыгнуть мне на плечо, но я бросаюсь к Бронте, едва не поскользнувшись на просыпавшейся муке.

Я обвиваюсь вокруг сестры, как клубничный побег, и она нежно приподнимает мое лицо, чтобы посмотреть, насколько я изменилась, и наши сердца сливаются в одно.

– Харрикейн, – шепчет она, – как же ты выросла. Это правда ты?

Я крепко обнимаю ее, мое сердце готово выпрыгнуть из груди. Броди-Медведь стоит бок о бок с нами, мягко помахивая хвостом, потому что он тоже любит Бронте.

– А это Мунпай. – Я тянусь назад и подхватываю ее на руки, шепча слова успокоения в маленькое надорванное ухо, потому что моя кошка с трудом привыкает ко всему новому и ей нужно помочь.

Бронте обнимает Броди-Медведя. Пес скулит, уткнувшись в нее влажным носом, и они надолго замирают, прижавшись друг к другу. Потом моя старшая сестра спрашивает, можно ли погладить Мунпай, и моя кошка поднимает маленькую треугольную мордочку. Медленно, деликатно Бронте почесывает ее за ушами. Она всегда любила кошек и знает, как с ними обращаться.

– Спасибо, тетя Клэр, – шепчет Бронте. – Спасибо за все.

Они обсуждают, что велели врачи: Бронте строго предписано ежедневно дышать свежим океанским воздухом, даже зимой, и я отмечаю про себя, что все время это говорила.

Бронте выздоравливает, и врачи решили, что с полноценным дневным отдыхом и правильным питанием дома ей будет лучше. Как они объяснили, рентген показал, что в ее легких не осталось признаков туберкулеза, и океан пойдет ей на пользу. Восстановление – медленный процесс, и, если она хочет вернуться в университет, надо действовать постепенно, шаг за шагом.

Я не могу ждать ни минуты и снова обнимаю сестру, на этот раз еще крепче. Теперь у нее вряд ли хватит сил, чтобы закружить меня в воздухе, как раньше, и, хотя в глубине души мне бы очень этого хотелось, я не расстраиваюсь. Я ведь тоже изменилась.

– Харрикейн, я так сильно по тебе скучала.

По моему лицу катятся слезы. Все терпеливо ждут нас, но наши кудряшки спутываются и больше не желают расставаться.

* * *

Когда я задуваю свечи, тетя Клэр вручает мне подарки: новую пару кожаных сапог – точно таких же, как мои старые, но побольше размером, – и новый дневник.

– Ты уже написала целую книгу, я не вижу причин, почему бы тебе не написать еще одну, – говорит она и достает из кармана брюк третий подарок – узкую бархатную коробочку. – Для тебя.

Я поднимаю крышку и вижу прекрасную золотую ручку, она прямо сияет. У меня перехватывает дыхание: я еще никогда не писала чем-то настолько красивым.

– Verba volant, scripta manent, – тихо произносит тетя. – Слова улетают, написанное остается.

Мистер Китс разрезает праздничный пирог и подает чай.

Это не тот медовый пирог, который я помню, и он немного кривобокий, но довольно вкусный. Может быть, сейчас нам и не нужно, чтобы он был идеальным, потому что день и так выдался восхитительный.

Я смотрю на свою старшую сестру и беру ее за руку. Солнечный свет, льющийся сквозь большие окна, озаряет ее лицо.