Я смотрю, как Тео машет рукой, стоя возле своей тележки. Мистер Китс мягко кивает – и это нравится мне так же сильно, как в первый раз, – а тетя Клэр оборачивается и спрашивает:

– Carpe diem, Харрикейн?

Я плачу и даже не пытаюсь остановить слезы, потому что понимающий взгляд тети говорит: ей ясно, почему я плачу.

Нам сигналит хлебный фургон, и тетя оглушительно сигналит в ответ. Мунпай выгибается дугой, прижимает уши к голове и пронзительно вопит.

– От ее воплей я теряю уверенность в себе!

Я накрываю клетку одеялом, чтобы Мунпай почувствовала себя в убежище и успокоилась.

Мы сворачиваем с Магнолия-стрит, Тео больше не видно, и я пытаюсь сосредоточиться на будущем.

Перед отъездом в «Зимние сосны» Бронте пообещала когда-нибудь покатать меня на колесе обозрения. Первое такое появилось в Чикаго, но теперь они есть повсюду. Я думаю, что подниматься наверх в раскачивающейся кабинке – почти то же самое, что ехать на откидном сиденье.

Когда мы проезжаем мимо театра «Олимпия», тетя внезапно жмет на тормоз, и нас резко кидает вперед.

– Что вы делаете, мэм?

– Это Глория из Клуба матерей. И ее дочь.

– Ну так помашите им, мэм. Пусть знают, что вы теперь водите машину.

На мгновение тетя Клэр замолкает, затем развязывает шарф и распускает свои рубиновые кудри.

– Абсолютно верно, мистер Китс. Абсолютно верно.

Спустя несколько минут мистер Китс разворачивает дорожную карту.

– Нет, это правильная дорога, мэм!

– Я уверяю вас, нам нужна следующая, – возражает она.

Передо мной есть поручень, за который можно держаться, и это очень кстати, потому что я подскакиваю на каждом ухабе. Нужна осторожность, иначе просто выкинет из машины.

Тетя Клэр смеется.

– Sequere tuam viam! Следовать своему пути, Харрикейн! – кричит она. – Всегда!

И затем, прежде чем я успеваю это осознать, кремовый кабриолет пересекает черту города и выезжает на длинную дорогу, по которой, через мост, мы двинемся в сторону моего дома.