В следующий раз я разозлилась на сестру, когда застала ее склонившейся над письмом, в котором она рассказывала о нашей жизни тете Клэр. Вообще-то Клэр – наша двоюродная бабушка, но мы привыкли называть ее тетей.

При осмотре моей сестры доктор Блэтчфорд различил в ее дыхании скрежещущий туберкулезный звук, совсем как у нашей мамы.

– Хорошо, что вы сразу обратились ко мне, – сказал он. – Я договорюсь, чтобы вам выделили место в «Зимних соснах».

Затем настала моя очередь: доктор проверил мне пульс, постучал по груди и по спине, велел несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, послушал. Я хотела, чтобы он перестал, но из-за головокружения не могла выдавить ни слова.

– Насколько могу судить, ты совершенно здорова. – Он убрал стетоскоп. – И все-таки побольше гуляй и ешь как следует. Это творит чудеса.

Я бегу на кухню, чтобы скорей увидеть старшую сестру.

– Ты же знаешь, что никто не сумеет позаботиться о тебе лучше меня! Или ты забыла, чему нас учила мама? Семья всегда должна держаться вместе! Неразлучно!

Бронте смотрит на меня, и ее глаза наполняются слезами. Она слабо качает головой.

– Я просто хотела закончить университет. Думаю, из меня бы вышла отличная учительница.

С этими словами сестра возвращается к письму тете Клэр, где сообщает ей, что больна, а я здорова.

– Но она мне даже не нравится! – кричу я срывающимся голосом, и c непривычки у меня начинает саднить горло.

Я спрыгиваю со ступенек крыльца, Броди-Медведь следует за мной по пятам. Мы несемся к пляжу, навстречу волнам, которые обрушиваются на берег с грохотом пушечной канонады.