Когда я следующий раз вышла из себя, наша мама уже редко вставала с постели.

Она дрожала, и мы постоянно носили ей горячий чай. Но чай не помогал, поэтому сперва я притащила свое лоскутное одеяло, а сверху накрыла и одеялом Бронте – мама сшила такое же, со звездами, и для нее.

– Мне гораздо больше нравится, когда я болею, а ты обо мне заботишься, – прошептала я.

Вернувшись на кухню, я заметила, что Бронте избегает моего взгляда, и тогда мне стало понятно: что-то не так. Обычно моя сестра честна: в университете ее учат, что детям нужно говорить правду.

Тот день и без того не задался с самого утра. Мэгги Болдуин приказала одной из своих подруг опрокинуть мою чернильницу, но, поскольку мисс Уизерспун считает, что у них безупречные манеры (и великолепное произношение), мне пришлось остаться в классе на перемене и оттирать пол. Чернила, как вы, наверно, себе представляете, почти не отмываются от досок, и к началу следующего урока я до того доскоблила пол, что он начал мстить и подсовывать гвозди, чтобы я за них цеплялась.

Затем мисс Уизерспун раздала по печенью каждому ученику, который вызвался продекламировать Геттисбергское послание Авраама Линкольна[4]. Я бы тоже не отказалась от печенья, хотя овсяное с изюмом не из моих любимых.

Наша школа устроена так, что учитель каждый год один и тот же. Из этого правила есть только два исключения: мы получим замену, если преподаватель решит, что мы не стоим его труда, и переедет куда-нибудь еще или если вступит в брак. В случае с мисс Уизерспун нам не светит ни первый, ни второй вариант – по крайней мере в обозримом будущем.

В общем, как вы уже понимаете, у меня выдался очень плохой день. Броди-Медведь приподнялся с пола и склонил голову в сторону Бронте. Он тоже почувствовал что-то подозрительное, но моя сестра даже не взглянула на него. Вместо этого она отрезала мне кусочек медового пирога. Если готовить по правильному рецепту – теста хватит на двенадцать тонких коржей, но в этот раз их было всего восемь.

– В чем дело? – спросила я звенящим от напряжения голосом. Очень хотелось разрыдаться, но я сдерживалась изо всех сил.

Бронте подняла голову, и в ее глазах я прочла все, что нужно было знать.

– Доктор сказал, что маме следует поехать в «Зимние сосны».

Я уронила вилку со сливочной глазурью, и Броди-Медведь мгновенно слизал все подчистую. Уж он-то никогда не упустит удачной возможности.

«Зимние сосны» – горный санаторий для больных туберкулезом, или, как говорят некоторые местные, чахоткой. Добираются туда на поезде.

– Но нам не нужно отправлять маму в санаторий. Мы и сами можем о ней позаботиться.

– Харрикейн, ей становится хуже.

Я и так это знала. Я видела, что у нее под глазами появились темные круги, щеки впали, а кожа истончилась, как бумага.

– Она хочет поехать.

Я не стала дальше разговаривать с Бронте, даже не смотрела больше на нее. Мое сердце требовало, чтобы я взбежала по винтовой лестнице и сказала маме, что позабочусь о ней куда лучше, чем кто-нибудь еще, но ноги не желали подчиняться.

Когда подруга нашей семьи миссис Блэкмор приехала, чтобы довезти ее до маленькой станции и посадить на поезд, я чуть не отказалась обнять маму на прощание.

– Это ты во всем виновата, – сказала я Бронте, удивляясь силе своего голоса. – Ты должна была ее отговорить.

Потом я захлопнула нашу желтую дверь прямо перед носом у Броди-Медведя и побежала вдоль берега. Я все бежала и бежала, пока ноги не подкосились от усталости.

С тех пор «Дневник вдохновения», подаренный мамой, стал моим спасательным кругом.

Первые десять страниц я исписала тем же вечером, еще до того, как на небе зажглись звезды.