Условность театра была для него чрезмерной, он старался избегать подобных выходов в свет. Но Тамара театр любила. И вновь тащила его за собой.

Когда после антракта он демонстративно выставил вперед ноги и съехал по спинке, собираясь вздремнуть, жена незаметно и очень больно ущипнула его повыше локтя.

– Веди себя культурно, мы в театре! – прошептала-прошипела она.

– Я заметил.

– Пф, мог бы и не скалиться. Я тебя будто силой тащила.

– Именно так.

– Неблагодарный. – Тамара все это время не сводила восторженных глаз со сцены, по которой скакал какой-то мужик в колготках. Кажется, он играл царского придворного. Или самого царя. – Я из тебя пытаюсь человека сделать, культурно просветить, а ты, неблагодарный…

Пила завелась и на сотый круг пошла по его стволу, давно уже нечувствительному к ее зубьям. Может, Тамара ради этих сцен его в театр и тащит? Таким образом заряжается? Или чувствует свое моральное превосходство над ним, быдлом, и тем греется? Лучше бы хоть раз финансовое превосходство продемонстрировала. Дура.

Совершенно устаревшие кудри, устроенные на голове благодаря бигуди. Безвкусное платье (попробуй скажи, что тебе не понравилось, неделю будет волком смотреть и на готовку забьет). Макияж, который прибавлял в темноте десяток лет. Как он связался с этой женщиной? Смотрел и не узнавал. Точнее, то, что было очень знакомым, ежедневно видимым, будто бы не касалось той женщины, на которой он женился.

Маленький городок, последний курс юрфака, свободное от работы (если судить по зарплате – скорее стажировки) время он проводит в рок-клубе: либо выступает сам, либо слушает приезжие андеграундные коллективы. Преимущественно сибирские, большинство музыкантов из других мест просто не слышали о его родном городе.

Она на полтора года младше, крашеные волосы, прическа под афро, жвачка, яркая ветровка, короткая юбка. Одним словом, комсомолка с перестроечных журналов. Говорят же: «Ушла мода». Уходит она в маленькие городки на отшибе реальности.

Страсть первого совместного танца, приятный одеколон, привкус ягодной жвачки на кончике ее языка, толкотня в гримерке. Много пива, красной глины на подошвах сапог и тумана предрассветных улиц. Потом совместные поездки на природу, секс под звездами, те-самые-слова-что-говоришь-лишь-единожды. Как юрист, он хотел брак устроить официально. После торжества переезд в город покрупнее: перспективы имелись.

А потом что-то случилось.

И это не бытовуха, не стресс после переезда, не тяжесть материнства. Все катилось под хвост всей местной фауны еще до того, как они узнали о первой беременности. Мысли о разводе ушли. Пацану нужен был отец, через несколько лет вторая беременность, потом еще одна. Он поставил зарок, что детям нужно расти в полной семье хотя бы до их шестнадцатилетия.

Карьера строилась удачно, домашние дела превращались в роман сумасшедшего. Как-то само собой получалось, что Тамара в семье увеличивалась, а он сам становился меньше. Кажется, все началось с его гардероба и ее фразы «Ты же адвокат, кончай эти игры!». Исчезла его кожанка, не нашлись берцы, куда-то запропастился кастет. Игорёха дарил еще по школе.

Он любил западное фэнтези восьмидесятых и девяностых, прикрутил как-то новую полку под свои книги – раздался ор: «Как тебе надо, так сразу прикрутил, как я попрошу что-то по дому сделать, так "я устал", "у меня тяжелое дело". Так и скажи, что тебе плевать на нас с малышами!»

Он снес полку со стены тремя ударами молотка. Дети визжали, он ушел во двор злобно курить, а книги из его жизни ушли куда-то в сторону кожанки и берцев.

Зарплата росла, но росли и расходы. Ванечке на обувь, Танечке на платье, Анечке в школу на занавески в квартиру учительницы. Потом упреки, что мало зарабатывает, ее не одевает («Мы же на прошлой неделе тебе сапоги купили!» – «А сколько я перед этим тебя просила их купить?!» – «Да нисколько, как попросила, так и взяли!» – «Ты даже не замечаешь моих просьб!»), слезы, слезы, слезы, ремонт давно не делали, в отпуск за границу не летаем («Анапы мало?!» – «Да, мало!»)…

Если бы он был инженером, изобрел бы электропилу и назвал в честь жены. Творения необходимо посвящать музам.

С третьим ребенком счетчик в шестнадцать лет обнулился во второй раз. И он тянул свою лямку, стараясь не думать, что жизнь одна. Ничего, дед вообще на войне голову сложил, отец всю жизнь на заводе дым глотал, тоже приятного мало. Образование дали, в люди вывели – отдавай долг предкам счастьем своих детей. Мужская доля, не увиливай.

Почему-то его мир уменьшался. Места оставалось только на новые законы, уставшие глаза коллег, бесконечные во всех смыслах суды. Даже собственных детей становилось меньше, хотя с каждым годом они становились все больше, росли, крепчали. Старший особенно разросся в плечах. В деда пошел.

В своем доме он стал будто бы чужим. Ни поговорить, ни поделиться. Приходишь, умываешься, ешь. Потом дежурные фразы, душ, кровать. С появлением смартфонов и соцсетей добавился просмотр новостной ленты.

Он не изменял, Тамара, кажется, тоже. Просто в какой-то момент из жизни пропало желание. Она, жизнь, стала еще меньше, но впервые с уменьшением возникло чувство легкости – вокруг него вились и коллеги, и некоторые симпатичные клиентки, и каждый корпоратив был испытанием воли. А ведь у него когда-то были фанатки…

К счастью, скандала «Ты совсем не тот мужчина, за которого я выходила замуж!» не случилось, иначе бы известный анекдот воплотился в жизнь. Нет, просто бессмысленное и бесконечное рабство в весьма сносных условиях. Пленник жизни, невольник собственной морали.

После театра разругались окончательно: фразы «Да фуфло это все» Тамара вынести не смогла. Уезжали на разных такси.

Когда он стоял в шаге от того, чтобы потерять в жизни еще и свой язык, окончательно стать функцией по зарабатыванию денег и отстаиванию интересов клиентов в суде, коллега Слава заговорил о рыбалке.

– Толян, что на выходных делаешь?

– А? – Он поднял глаза от очередных поправок в старый добрый семейный кодекс.

– Мы с мужиками решили на рыбалку съездить. Ты вообще рыбачишь?

– Да как-то не особо… Батя любил, но этот факт идет не в пользу рыбалки.

– Тоже пил?

– А у кого не пил в то время?

– Короче, на озеро поедем, если пока не разбираешься в удочках-спиннингах, с тебя поляна, а на месте уже покажем все.

Толя неуверенно поблагодарил. А потом переспросил, на сколько человек поляну готовить. Вечером с удовольствием понял, что впервые за много лет чего-то ждет. Не отпуска, не зарплаты, не возможности надраться, а какого-то события. Как ждал похода в зоопарк в детстве.

Тишина природы, дымка над водой, шелест травы и рогоза под легким ветром каким-то непостижимым образом делали жизнь шире. Наполняли. Давали символы, которые можно было расшифровать и стать мудрее.

Костер прогрел его кости. Протухший жир с них легко растопило, Толя почувствовал себя моложе, сильнее. Алкоголь в крови не вызывал забвение, а давал бодрость, разжигал в груди пламя. Развязывал язык, практически сплетенный в морской узел. И коллеги оказались интересными людьми. Личностями, а не офисными функциями.

Слава так вообще заядлый рыбак, что стало неожиданностью. Пухлый, с наметившейся лысиной, легко багровеющий лицом, в их фирме он снискал славу паяца и шутника. Но, стоя среди воды в резиновых сапогах, доходивших до бедер, зажимая в руках верную удочку, напряженно ожидая первого, неуверенного, как пробуждение подснежника, движения поплавка, он походил на мореплавателя, открывающего новый континент.

Когда заклевало у товарища, включился азарт. Когда в руках самого Толи удочка дернулась, обещая крепкую добычу, внутри разлилась ярость охотника.

– Врешь – не уйдешь!

Пришлось бороться, и из борьбы он вышел победителем. Ему что-то кричали, советовали, но это был какой-то иностранный язык, Толя ориентировался на интуицию и жар в жилах.

Последний рывок – и через мгновение в его руках бьется крупный, переливчатый язь. Бойкая рыба вырывалась, как ребенок во время истерики.

Так в его жизни появились карпы, омули и щуки. Овладеть терминологией рыбаков оказалось не сложнее, чем премудростью юристов. За два сезона он научился ориентироваться в удилищах, приманках, узловязах и прикормках. На какую рыбу какая леска, где в округе хорошие места. Несмотря на протесты жены, оборудовал себе в квартире уголок для нового хобби. Слава на день рождения подарил ему памятную фотографию в рамке. Это был самый крупный клев Толи за все время. Их там четверо, радостно кричащих – еще бы, двенадцатикилограммового монстра удалось вытащить!

Фотография стала украшением его шкафа с рыбачьими принадлежностями.

– Хорошо у тебя пошло, Толян, – сказал как-то на обеде Слава. Они обсуждали тейл-спиннеры. – Ты хоть улыбаться начал на рыбалке.

– Улыбаться?

Вечером он пил хороший коньяк и просматривал семейные фотографии последних лет. А ведь он и правда нигде не улыбается. Максимум уголками губ. Толя подошел к заветному шкафу, достал фотографию с рыбалки. Потом, пошатываясь, добрался до зеркала. Постарался придать лицу то же выражение, что видел у себя на фото. Нет. Не выходит. Губы будто отучились так сильно растягиваться, а рот – расширяться. Что же со мной сделали?

«У тебя серьезная работа, серьезная работа, серьезная работа», – стучал в голове голос Тамары. Серьезная работа. Зачем улыбаться?

Он вернулся к фотографиям. Дни рождения, выпускные старших детей со школы (ну, тут уголки приподняты, взгляд, правда, потухший), Новый год, шашлыки на даче… Нет, не улыбается. Не его жизнь.

Сын со старшей дочерью съехали. Ваня помимо учебы подрабатывал, сошелся с хорошей девушкой. Таня поступила в другой город, жила в общежитии. Денег стало больше, Толя начал откладывать. Скоро и младшая выпустится. Отец решил дождаться совершеннолетия дочери.

– Весь дом рыбой пропах!

– Так вымой.

– Тебя, кроме твоих рыб, ничего не интересует!

– А что должно интересовать? Театр?

– Вот и трахайся со своими рыбами!

– У нас уже столько лет интима не было.

– Вот именно! Какой нормальный мужик столько терпеть будет? Или ты себе любовницу завел? Вот на какую рыбалку ты ездишь?!

– Совсем крыша потекла?!

Рыбалку он не отдал бы ни при каких обстоятельствах. Только не Тамаре. Он столько лет, практически десятилетий, терял кислород и наконец задышал полной грудью. Жена по привычке передавливала, думала, что отсечет и эту часть жизни мужа, но с удивлением обнаружила – нет. Не отсечет. Тут и замолчала с перепугу.

Когда младшая окончила школу, а старшая перестала выкладывать в интернет подборку их семейных фотографий и фотографий отца с рыбалки, подписывая «Как мой папа радуется в праздники» / «Как он радуется очередной пойманной им рыбе», Толя пригласил Тамару в Питер. Они ни разу не бывали в Северной Пальмире. Хозяйка семейства предпочитала юга.

– Наконец-то ты меня услышал! Не зря в театры водила!

Десять дней они бродили по Невскому, посещали музеи, умилялись домикам, сошедшим с голландских картин. Пропали надолго в Эрмитаже. Встречали рассвет, сопровождали закат, вкусно ели и крепко пили. Покатались по рекам и каналам. По святыням ленинградского рок-клуба Толя ходил один, Тамара свою юность похоронила под грязными пеленками и театральными буклетами.

– Тамар… А хочешь в Питере свадьбу сыграем?

– В смысле?

– Ну… Такой красивый город. Я сам в восторге, вижу, как у тебя глаза горят. Вспоминаю нас молодых… Тогда возможностей не было, а сегодня – есть. Разведемся понарошку, а через три месяца снова поженимся. Сыграв свадьбу в Санкт-Петербурге.

– Толя… Ты меня удивляешь! Я согласна!

Пришлось терпеть прикосновения этой женщины, но объятия были важны для успеха. Хороший рыбак в первую очередь разведчик.

О своем предложении заново жениться он напомнил как бы невзначай спустя месяц по возращении. Решили играть свадьбу следующим летом. В феврале самое время для развода – нужно же еще пошлину платить, подавать заявление в загс, да и странно на следующий день после развода приходить жениться.

– Поживем немного свободными, – игриво прошептал Толя жене. Та растаяла.

Он принес документы. Все-таки в юридической фирме работает.

– Подпиши, это для развода, чтобы быстрее прошел. Что имущественных претензий не имеешь.

Она подписала. А на следующий день их развели.

Толя высказал ей все, что накопилось за два десятка лет несчастного брака. И про украденную кожанку, и про книги, и про театр («Нормальные мужики в колготках не прыгают! У нас на районе такое даже представить невозможно было!»), и про детей, которые вскармливались равнодушием к отцу, потому что о чем говорить с банкоматом? И про работу, вытрепавшую ему все нервы, лишь бы всех одеть, обуть и квартиру заиметь в собственности. Он ипотеку выплатил, на своем горбу всех вывез!

Тамара смотрела на него так, будто перед ней заговорил холодильник. Или банкомат.

Толя приказал убираться бывшей жене из его дома.

– Но ведь совместно нажитое…

Из всего сказанного ее тронула лишь жилплощадь. От этой мысли он в мгновение смертельно устал. Перед кем вообще распинался?

– Ты ни копейки в ипотеку не вложила! Мое это имущество, мое! И моих детей! Сама подписала, что претензий не имеешь!

Она уехала к маме в город, где начались их отношения. А он, собрав огромную сумку снастей и приспособлений, палатку, бур, набор одежды на любую погоду и по бутылке коньяка на каждый день отпуска, отправился на рыбалку. Жить свою жизнь. Стяжать любовь, пусть и к рыбе.