Фидель Кастро, вождь кубинской революции и герой мальчишеских игр от берегов Латинской Америки до камчатских вулканов, в 1963 году посетил строящийся памятник безграничной советской воле, способной перекраивать ландшафты и биомы, – Братскую ГЭС. Монументальная постройка уже вовсю вырабатывала электроэнергию, но до полного запуска оставалось три года.

Хоть это и было не так давно, чуть больше трех десятилетий назад, а словно в другой жизни.

Семён Ушков стоял на берегу со стороны района «Энергетик» и смотрел на плотину. Такая мощь. Такое величие. Богатырское водохранилище, окрашенное рассветом в малиновое, отстраненно молчало.

Когда-то крупнейшая в мире ГЭС. Что с ней станет? Союз рухнул, страну расхищали, и конца этому хищению не было. Пока последний русский работяга с голодухи не опухнет, хищники и не вспомнят, откуда богатства их берутся.

Ушков достал из внутреннего кармана плаща небольшую фляжку. Открутил крышку, приложился к алюминиевому горлышку, глотнул. Тяжело выдохнул. Самогон на кедровых орешках отогнал утреннюю муть. Работай, пока работается. Пусть и в статусе пониженного до сотрудника архива гидроэлектростанции. С цеха его поперли, но предложили менее ответственную работу. Тем и спасался – да мать спасал. Отец, как Союз распался, занемог: сначала просто хандрил, а потом инсульт, слепота, полгода мук и тихая смерть посреди ночи. Повезло ему.

Через полчаса Семён зашел в архив – явно лишнее, неудобное и затерянное среди подсобных коридоров помещение пять на семь. За столом, стоящим у противоположной от входа стены, сидел заведующий архивом. Невысокий, одутловатый, становившийся шарообразным, стоило ему слегка занервничать во время разговора, заведующий протирал очки.

– Матвей Иваныч, здравствуйте.

– Здравствуй, Семён. Закаталогизируй сегодня ящики П, Р и С.

– Может, еще Ё и Т?

– Не зубоскаль!

– Так полгода назад каталогизировали.

– Там добавилось… – Матвей Иванович хмыкнул в кулак, надуваясь щеками.

«Скорее, убавилось», – подумал Ушков.

Вся комната стояла в стеллажах, в каждом – по десять ящиков, у тех внутри – сотня листов документов. Какие-то подшиты, какие-то нет, самое ценное скрывалось под обклеенными кожей картонами. Рутинная и бессмысленная работа.

Зато многие из «клиентов» Матвея Ивановича когда-то на ГЭС работали и любили предаться ностальгии. Или порадовать друга, который, к примеру, отрабатывал здесь по распределению. Вот раз в полгода и приходилось заново актуализировать каталоги документов.

А ведь если вскроется что – на него, гад, и повесит.

Вечером Семён сидел за столиком, скрытым от посторонних глаз стеллажами, и пил чай. Мама положила с собой бутерброды – хлеб с тонкими кусочками докторской колбасы. На сегодня он работу закончил, да и, признаться, если быстро все сделаешь, потом от безделья будешь маяться.

Хлопнула дверь. Значит, Иваныч: больше никто так по-хозяйски ею хлопнуть не может. Даже директор – слово «архив» имело какую-то магическую природу для работяг любых мастей.

– Сёмушка, ты здесь? – Голос взволнованный, еще и «Сёмушка» – начальник где-то сильно наследил.

– Ась?

Последний кусочек кисловатого серого хлеба отправился за щеку. Вот и обед. Хотя бы на такой хватало: полно было тех, кто зарплату по полгода не получал, и тех, кто сидел вовсе без работы.

– Подзаработать хочешь? Калымчик небольшой.

– Ну, если небольшой…

Он вытер руки о лежавшее рядом ситцевое полотенце и вышел на свет. Задался вдруг вопросом: а статья расходов за электроэнергию на ГЭС вообще существует? Надо будет спросить.

Начальник Семёна нынче округлился не только лицом, но и всем телом, даже рубашка стала походить на оболочку очень толстой сардельки… Все-таки обед из хлеба с колбасой для тридцатилетнего мужика все мозги перепахивает, только о еде и думаешь.

Матвей Иванович держал под мышкой какую-то папку в кожаном переплете, напоминавшую скорее семейный альбом. Он осторожно закрыл дверь на ключ, прошел к столу, положил на него свой груз и тяжело вздохнул.

– Ты же, скотина недобросовестная, все равно конверт вскроешь, если посылку так передать?

– Какую посылку? Куда передать?

– Тебе надо будет посылку передать. У меня сегодня… дела. Отвечай, прохвост, все равно вскроешь?!

– Ничего не вскрою… Пионеры так не делают…

– Позубоскаль мне! – Мужичок выставил вперед наливистый, желтый, как у больного гепатитом, кулак.

– Так чего надо, начальник?

– Я один документ сейчас в конверт положу. А ты сегодня до Братска сгоняешь. В десять ноль-ноль этот конвертик должен быть у получателей.

– А куда именно в Братске? А то уже вечереет.

– До «Тайги».

«Тайга» – это гостиница.

– Успеешь. Тут даже на попутках успеть можно. А ты автобусом.

– Что, курьеру даже на такси целковый не дадите?

– Гнать тебя надо было, гнать. Пожалели дурака.

– А вдруг меня в автобусе ножичком – чик, и все? В прошлом месяце зарезанного у дома видел.

Матвей Иванович заиграл губами, они тянулись то к одному уху, то к другому.

– Вот из-за таких, как ты, Союз и рухнул!

Семён вскинул бровь. Ой ли. Не Матвей ли Иваныч за пять лет распродал тысячу, а то и две документов.

Но чем бы начальство ни тешило, лишь бы не вешало.

– Так что в конверте будет?

– Документ.

– А сколько платят?

– П… Пхе-пхе…

Начальник достал черновой листок со столбиками цифр и подписал еще одну. Семён кивнул:

– Нормально. Так что везу?

– Лучше уж не смотри. Поверь стреляному воробью.

Пока Матвей Иванович паковал документ, Семён собирался. До конца рабочего дня пятнадцать минут, а все равно пораньше уйдет. И сердцу стало горячей.

– А чего сами документ не заберут? – спросил Семён.

– А я почем знаю? Радуйся, рубль перепадет!

– Сегодня перепадет, завтра в землю упадет.

– Ты однокоренные глаголы зарифмовал? Плебей!

– А вы прям разбираетесь?

– Я на филолога учился!

Оставалось пожать плечами.

На такси ему не дали. Вместо этого на конверте в полтора раза больше листа А4 заботливой рукой Матвей Иванович вывел «Любимой Любушке!». Замаскировал, называется.

Семён сел в тарахтящий автобус и поехал до Братска. «Энергетик» как бы тоже был Братском – одним из его районов. Вот только между ними двадцать два километра тайги. Планировщики сибирского мегаполиса – так сначала позиционировали Братск – что-то там напутали. Да и вообще, если бы не ГЭС и не БАМ, какая-то бессмыслица бы получилась, а не город. Куча районов, в которые по полчаса добираешься. А то и больше.

Конверт пришлось положить на колени – иначе помялся бы. Потом к Семёну подсел какой-то старик, хотя было полно свободных мест. Опять был риск, что конверт с содержимым пострадает, поэтому решено было поставить его вертикально, зажимая ногами. Ну, зато точно не уснешь: голову опустишь – в глаз уголок воткнется.

За стеклом автобусного окна рябили вечерние сосны, березы и ели невыразительного, раннеосеннего покраса. А ведь скоро зима. С каждым годом все чаще думаешь: «А ведь скоро зима». С первыми проталинами в апреле.

Поднявшись с места на своей остановке, Семён оправил плащ, поудобнее взял громоздкий конверт и вышел. Как раз центр города, улица Мира, тут же на площади нужная ему гостиница «Тайга». Город молодой, комсомольской стройки, план его чертили со знанием дела, все улицы идут ровными линиями. На следующем крупном перекрестке, на кольце, установили большой земной шар, на котором приварены буквы – слово «мир» на десятках языков. Была страна за мир, с миром и упокоилась…

До встречи еще три с хвостиком часа, скоротать бы. В честь удачного дела можно слегка и потратиться, не в библиотеку же идти. Семён направился в пивнуху.

Взял пол-литра темного в пластмассовом стаканчике. Одно из градообразующих предприятий, Братский пивоваренный завод с античным именем «Гелиос», делало потрясающее пиво на чистейшей ангарской воде. Легкое, вкусное и уносящее в светлую таежную Шамбалу на границе с тундрой.

Да, в ларьке, которых полно на каждом углу, вышло бы дешевле, но Семёну надо где-то сидеть. Во дворах и подобиях скверов опасно, конверт обязательно привлечет внимание. Кстати…

Семён посмотрел на белый бумажный прямоугольник. Прищурил один глаз, второй, провел пальцами по выбритым усам. Ну что ж…

Он аккуратно вскрыл конверт, раздвинул пальцами его стенки, постарался понять, о чем речь, не вытаскивая лист. Не получалось, кажется, надписи латиницей. Пришлось достать.

Сложнее всего было не подавать виду, не вскидывать поначалу брови от непонимания, а потом еще выше – от удивления. Матвей Иванович, старый жадный боров, решил на святое покуситься.

Минуту назад в конверте лежал лист с автографом Фиделя Кастро, вождя кубинской революции и героя мальчишеских игр от берегов Латинской Америки до камчатских вулканов. Да, Кастро бывал на ГЭС где-то в начале шестидесятых. Боже, это же стоит баснословных денег! А еще это народная история!

Хоть Семён и был электриком пятого разряда, пусть и не очень способным, все-таки работал он архивариусом, да и связь с народом и страной имел прочную. Если партия, или кто там сейчас за нее, скажет с автоматом ложиться на амбразуры, он ляжет.

Но вот перед ним исторический артефакт. Кастро умрет, он сам умрет, а ГЭС продолжит стоять, и город будет стоять. И вот самая настоящая его история, живая, лист еще свежий, плотный, без желтых пятен. Рука легендарного революционера к нему прикасалась.

Примерно понятно, что там на нем написано, в книгах почетных гостей пишут примерно одно и то же. Но главное – это размашистое, написанное в одно слово имя. Которое, если приглядеться, легко читается.

Семён спрятал лист обратно в конверт. Отпил из стакана максимально, сколько мог. Почувствовал себя пресноводной рыбешкой, случайно оказавшейся в океане. Нахмурился.

С одной стороны, коммунизм уже проиграл и Фидель просто яркий исторический персонаж, за которым маленький остров. Через сто лет и не вспомнят, через двести подавно. С другой стороны… А если вспомнят? Да и город, его родной город, так молод, так надорван – обещали таежный мегаполис с метро и атомной энергетикой. А в итоге отстроили в низине, расставив кругом заводы – постоянно старики из-за выбросов с предприятий задыхаются, кто-то даже умирает. И страна, способная возводить такие ГЭС и будто бы недоступное теперь метро, погибла. Надломилась под собственным весом. И вот маленький город посреди тайги. Без истории толком, без надежд.

А вот в конверте артефакт – свидетельство того, что этот маленький городок с его жителями, переживавшими зимнюю сибирскую стужу в палатках, когда город только возводили, срывавшимися со скал при стройке ГЭС, наладившими огромные производства посреди ничего – раньше Братском была деревня на горстку деревянных домов, – что этот город – часть большой мировой истории, грандиозных событий уходящего века…

Он понял, что вот-вот обворует всех, кто жил, живет и будет жить в этом городе. За какие-то смешные деньги. Да и какие деньги стоят того?!

Семён схватил конверт, выбежал из пивнухи, в ужасе сжал челюсти и старался избегать взглядом нависавшую над ним гостиницу. Сейчас бы в храм. Может, там найдутся нужные слова, чтобы успокоить его. Но храм в городе далеко, точнее, он за городом. На горе. Коммунисты отказывались строить церковь, один даже крикнул: «Только через мой труп!» В течение того же года умер. За полчаса отсюда дойти до горы можно, да кто в восемь вечера его там встретит?

Зато на улице недалеко от храма живет друг, который… которому… что? Которому можно доверить посылку!

Семён поспешил дворами на другую улицу, там сел в автобус и через семь минут вышел. До дома его детского друга оставалось несколько сот метров. Не преследуют же его? Семён примерно понимал, кому Матвей Иванович может продавать документы из архива. И это, как правило, очень жестокие люди. Но они ждут посылку к десяти, а он уже здесь. Вот-вот отдаст артефакт в надежные руки.

Игорь вышел в подъезд в тельняшке и в хэбэшном трико. Даже если по какой-то причине Семён лишился бы обоняния, все равно было бы понятно, что Игорь пьян – неровные движения, неразговорчивость, тяжесть, сосредоточенная между бровей, будто им овладела какая-то невыносимая мысль.

Из-за двери выглянула жена, держащая на руках замотанного в простыни младенца.

– Будем жить, – подмигнул Семён Игорю. У того посветлел взгляд, друг улыбнулся, резковато кивнув.

– Ты с чем-то конкретным? – тяжело пробасил Игорь.

– Да. Возьми вот, пожалуйста, и никому не показывай. Желательно лет десять. Это… важно.

Семён протянул конверт Игорю. Тот прочитал: «Любимой Любушке» – и посмотрел с нажимом: мол, разыгрываешь?

– Правда, сам все поймешь потом. Спрячь, никто не должен знать, что у тебя это есть.

Говорил он максимально тихо и членораздельно. Игорь смотрел недоверчиво, но конверт принял.

– Побегу, надо спешить.

Они пожали руки, Семён махнул жене друга, поспешил к лифту.

– Эт, Сёма… Аккуратнее будь. – Последние два слова Игорь отчеканил. Под водкой он глазами говорил больше, чем ртом, и Семён прочитал во взгляде друга тревогу. Ну и правильно.

Хотелось верить, что его не пасут и опасности для семьи друга никакой нет. Куда самому податься? Домой нельзя, в лесу жить еще холодно, да и с собой ни ножа, ни топора.

Он пошел на автостанцию, к которой примыкала железная дорога с электричками. Решил схорониться за городом, на какой-нибудь даче. Электричка была последняя, много кто возвращался на ней с заводов, много кому нужно было уехать на завод или в соседние городки вроде Вихоревки. Среди людей Семён и затерялся. Как зашли кондукторы, пошел дальше по вагонам, остановился в предпоследнем. Когда и там начали собирать оплату за проезд, ушел в тамбур и на следующей же остановке вышел.

Он дошел до дальней улицы, перелез через невзрачный заборчик, боялся, что вообще уронит его. Подошел к дому, позаглядывал в окна. Никого. Порыскал по участку, нашел топор за баней, ссадил им дверь и забрался внутрь.

Он лежал на полу, пил из фляжки и думал о малозначительных вещах. Что посуду дома не помыл, что на своей даче через пару лет придется крышу менять, а не на что – продавать, видимо, надо. Что училка по английскому в школе была стервой и, если бы не ее проклятый предмет, было бы больше времени на себя и девчонок. Отец нещадно колотил за двойки ремнем, так что несколько раз Семён засыпал за учебниками. И все равно была только тройка.

И зачем ему этот английский сдался? Столько часов жизни забрал, а она вот, висит на волоске…

Ночью стало невыносимо холодно. Он распотрошил все шкафы, достал несколько одеял, улегся под них. Но уже слишком перемерз. Суставы взвыли.

Не найдут же его здесь так легко? Нет. Он сам не знал, на какой станции сойдет. Это была последняя электричка. Его в принципе ждали в десять, будут ждать еще какое-то время, только потом начнут звонить Матвею Ивановичу, наутро решат что-то делать…

Он вышел во двор, нарубил дрова, согрелся уже от рубки, потом затопил печь. Дым в комнату не вывалился, значит, никаких заслонок нет. Лезть на чердак и проверять не хотелось.

Утром начал искать погреб, простукивать полы, поддевать доски. Нашел. Забрался в поисках солений или картошки. Обнаружились закрутки с помидорами и огурцами, а еще варенье. Ими и питался несколько дней. Печь старался больше не топить, по нужде ходил только ночами, но все равно на третий день увидел, как кто-то заглядывает в окно. Этот кто-то, поняв, что его обнаружили, тут же убежал.

Семён засобирался в дальнейший путь, в надежде найти рюкзак снова перерыл весь дом, даже на чердак слазил. Не нашел. Уложил несколько банок в клетчатую сумку-челнок и выставил у порога. Отправляться будет с рассветом, дойдет до Вихоревки. А там по БАМу куда-нибудь… Может, до океана даже дойдет…

Ночью за ним пришли.

Сразу начали бить, больно, умеючи. В глазах разлетались вспышки, красные круги, желтые четырехконечные звездочки. Били по ребрам, по лицу, таскали за волосы, пинали в живот. Потом усадили на стул, еще раз ударили по лицу.

– Говори, где посылка!

– Какая?

– Ты должен был в «Тайгу» привезти!

– Мужики, я бомж, я ни про какую посылку не знаю…

Снова били.

Мучили его до вечера, он все отрицал. Боль копилась, копилась, он будто внутренне раздувался. Но в какой-то момент решил не лопаться, а словно клапаны какие открыл, и боль вся вышла. Точнее, она осталась, ноющая и местами острая, но напряжения уже не было. Словно боль стала его частью, он ее принял – даже улыбнулся.

– Тебе смешно, падла?!

От нового удара вылетел очередной зуб.

Ночью его подняли с пола, надели на голову мешок и куда-то повели. Он уже не соображал, в голове стоял кровавый туман. Пожалуй, новую боль ему принесут, только если начнут бить током или что-то отрезать. Но как он понял за этот день, самая разная боль в конце концов сваляется в один клубок.

Выпал из забытья он в машине. Они куда-то ехали.

Потом он упал на землю. Потом с него сняли мешок. Он едва видел одним глазом, второй совсем заплыл, по правому били реже. Ночь. Трасса. Кругом лес. Какие-то люди в свете фар.

– Это он! Да-да, он!

Знакомый голос. Прищуриться не получалось, и Семён пошел на голос. Тут же чей-то ботинок ударил его в спину. Устоять не вышло.

Руки, по которым били обухом топора, на падение отреагировали острой болью, ребра – тупой, колени и остальные части тела просто заныли. Голова отчего-то была ясная. Или ему так казалось.

– Семён! Куда конверт дел, говори! – это визжал Матвей Иванович. Его начальник подбежал к нему, затряс за плечи. В свете фар Семён разглядел, что лицо Иваныча тоже все в побоях. Улыбнулся.

– Мужики, я бомж, вы что-то напутали… Напутали…

Его схватил за горло какой-то молодой тип с яростным ястребиным взглядом. Семён отметил, что виски у него все седые – рановато. Серьезный человек, видимо.

Горло Семёну будто бы не принадлежало, и легкие задыхались в отрыве от сознания.

– Куда дел автограф?! – орал серьезный человек, то сжимая, то разжимая хватку. Семён стал напевать какую-то детскую песенку. Его материли последними словами, снова били; били Матвея Ивановича. Тот выл и тоже материл Семёна. Ночная прохлада ласкала изувеченное тело, и оттого было хорошо.

– Дебилы, он у вас крышей поехал! Что он мне сейчас скажет?! Ублюдки!

– Да он врет, его разговорить надо…

– Весь день пытаетесь!

Звезды водили хоровод под водами алого озера. Семён провел языком по зубам – многих не хватало, на третьей лунке он со счета сбился и снова захохотал.

– Кончайте их, – раздался усталый и равнодушный голос старшего типа.

Матвей Иванович взвизгнул, что-то крикнул, но тут раздался выстрел. Теперь никто историю города распродавать не будет. По крайней мере, историю гидроэлектростанции, подарившей этому городу жизнь.

Семён лежал на спине и блаженно улыбался, ковыряясь языком в обломке зуба.

Он увидел перед собой ствол пистолета. Вспышка. Звука Семён уже не услышал.