С матерью Насти нельзя угадать, когда произойдет очередной взрыв. Так с детства пошло – называть ее истерики взрывом. Папа научил. Тогда мать свою агрессию направляла на него, но, конечно же, попадало и детям. Насте, Егору и Андрею.

– Когда взрыв, нужно что?

– Прятаться…

– Правильно. Прячьтесь в своей комнате, собирайте в охапку игрушки, чтобы их не зацепило…

Папа, наверное, когда-то любил мать. Он до последнего старался сохранить терзающий его брак. Глупый брак по залету, испоганивший жизнь и родителям, и детям. Только вот мать Насти искренне считала, что ее дети счастливы и она дала им все лучшее. Когда Егор, старший, ушел из дома, ему вслед неслись страшные проклятия.

Настя назвала себя Настей сама. Мать хотела дочке имя Глафира, отец в итоге сдался. А девочку все детство называли Глашей. Почему-то это казалось обидным. Глаша-каша-какаша.

В феврале Насте исполнилось восемнадцать, и она втайне от матери сменила паспорт. Это был большой риск, но сдавать ЕГЭ и идти во взрослую жизнь она хотела под своим настоящим именем.

Врыв произошел в обед.

Мать что-то готовила – это у нее получалось отменно. Она работала поваром в ресторане. Июнь, в ожидании экзамена Настя смотрела вебинар. Больше всего она боялась обществознания, абсолютно не понимая не парящихся по этому поводу одноклассников. Их обоснование «мы и так в обществе живем» никак не помогало с изучением пяти наук сразу.

– Глафира! – Это имя мать всегда произносила с какой-то нежностью. Она и смотрела довольно мягко. Вот только за взглядом скрывалось недоброе.

– Что, мам?

– Когда результаты придут?

– На днях.

– Давай проверим!

– Зачем? Их еще нет.

Мать деловито прошла в комнату и села перед компьютером.

– Неси паспорт, я посмотрю. И открой сайт, где смотреть.

Время остановилось, нужно не попасться.

– Мама, еще не пришли результаты, расписание есть…

– Да не важно мне твое расписание! Я хочу удостовериться! Неси паспорт! Или ты его потеряла?

Ловушка. Теперь придется доказывать, что не теряла, а способ это сделать один.

– Да не теряла я паспорт! Вебинар смотрю…

– Не ори на мать!

– Да не ору я…

– Не пререкайся! Неси паспорт, быстро!

– Нет!

Мать встала из-за стола, тяжело дыша. Она всегда следила за своей внешностью и выглядела моложе своих сорока пяти. Но морщины проявлялись в момент гнева, особенно в уголках прищуренных глаз. Вместе с искривленным лицом это превращало мать в столетнюю старуху.

– Неси паспорт. Живо!

– Я сказала, что к экзамену готовлюсь, ты обещала не мешать.

– Я уже мешаю, да? А кто тебе вебинар этот оплатил?

– Отец с бабушкой!

Запретная тема – помощь отца. Но это было правдой. На карманные расходы мать денег почти не давала, хотя считала наоборот. Выпив, иногда попрекала деньгами, будто бы много дает, а она, бестолочь, всё тратит не пойми на что. Слово «скетчбук» мать так и не выучила. Впрочем, как и не приняла увлечение дочери рисованием. Это увлечение спонсировали в основном родственники по отцу.

Настя не успела ничего сделать, как ее схватили за лицо и толкнули на кровать. Она никогда не успевала. Слезы подступили к глазам. Настя из раза в раз обещала себе, что больше не будет плакать, что даст отпор. И каждый раз любую защиту смывало шквалом материнского гнева и личной обиды.

– Не трогай мои вещи!

– Твои? Что тут твое? Давно работаешь, доченька? – На этих словах из сумки полетели тетради, расческа, многочисленные бумажки и ручки. Следом на полу оказалась одежда, у которой предварительно вывернули карманы.

Непреодолимый ураган обрушился на маленький мирок Насти, и та забилась в угол кровати. Взрыв надо пережидать в убежище.

– Тварь!

Визг, перед ним пара мгновений тишины. Значит, нашла паспорт. Значит, увидела имя. Девушка постаралась выбежать из комнаты, но получила затрещину и упала на пол. Инстинктивно сложилась в позу эмбриона. Это помогло защитить лицо, когда мать взялась за излюбленное орудие внушения – мыло, завернутое в полотенце. Синяков нет, боль есть.

– Неблагодарная тварь! Мразь! Так тебе! Как ты могла? Как?!

«Почему нельзя подавиться слезами?» – думалось в этот момент Насте.

Даже будь Андрей дома, он бы ничем не помог. Когда же младший брат вошел к сестре в комнату, та продолжала лежать на полу. Уже не плакала.

– Опять?

Настя не ответила.

– Андрюша, проходи, я покушать приготовила! – донеслось из кухни.

Брат присел возле Насти и взял ее за руку. Вдох-выдох. Пошел на кухню, не умея не слушаться мать. Пожалуй, младшего она поломала больше всего.

Андрею не сказать что-то дельное, вся его помощь всегда сводилась к старшему брату. «Позвони или напиши Егору» – вот все, на что могла рассчитывать Настя. Обижалась ли она на брата? Могла бы, если бы не ревела каждый раз вопреки собственным обещаниям. Наверняка и Андрей обещал себе, что в следующий раз вступится за сестру. Из года в год.

С последнего взрыва что-то изменилось. Будто произошел слом. Лежа на синем линолеуме и глядя на свои слезы, Настя наконец-то призналась себе в ненависти к матери. К ее вечным претензиям, взрывам, мерзкой фразе «Неблагодарная! Я ради тебя…». Принятие пришло спокойно, под ноющее от побоев тело. Сколько можно терпеть? А главное – зачем? Ей теперь восемнадцать. Она умна, красива. Мать трепетала над ее фигурой, измеряя с двенадцати лет каждую калорию. Еще балет, закончившийся с подготовкой к ЕГЭ. Глашка-стройняшка – как-то так пытались ее ласково называть товарищи. Или это был флирт – Настя не разбиралась. Подруг у нее так и не появилось, мать блестяще наставляла ее житейской мудростью: «У тебя не может быть подруги – она твоего мужчину уведет». Мужчин тоже так и не появилось. Во-первых, Настя не знала, как себя вести с ними, во-вторых, раз в три месяца обязательный поход к гинекологу под бдительным надзором матери. Любой намек на отношения или просто общение с мальчиком могли завершиться взрывом и криками «шмара», поэтому Настя перестраховывалась. Но, признаться, иногда хотелось переспать с кем-нибудь в знак протеста. Хоть с первым встречным.

Теперь же все это показалось таким мерзким, таким противоестественным и абсурдным, что выход был один – бежать. Настя знала, что она личность, но окончательное понимание пришло только на синем линолеуме. Пока лежала там избитая и униженная.

Ее должен будет встретить Егор. Тот недавно вышел из больницы – за последние годы его здоровье сильно испортилось. Он грешил на завод, но Насте вспоминались проклятия от матери. Глупости, конечно. Просто все негативное у нее давно ассоциируется именно с матерью.

Собиралась Настя непосредственно в день побега – ничего не должно выдавать приготовления. Накануне, после побоев, ее позвала мать:

– Глафира, посмотрим сериал?

Эти вопросы, звучащие так, будто ничего не произошло, Настя воспринимала как издевательства. Но самое ужасное, что мать реально считала, будто все нормально. Эта женщина не знала ничего о настоящей ответственности. Дети одеты, накормлены, обучены – значит, все в порядке. Значит, родительский долг исполнен.

Пришлось сесть рядом и смотреть идиотский сериал. Андрей залипал в компе. Хотелось тишины, но солью на рану начались расспросы. Будто специально пытается вывести из себя. Настя отвечала спокойно, порой даже улыбаясь, думая об одном – бежать. Она собиралась после ЕГЭ уехать из города, поступить в вуз и забыть весь этот кошмар. Пришлось ускоряться.

Упаковывая в сумку плюшевого медведя с разными глазами, Настя вспоминала все ужасы своей жизни. Все обидные фразы от матери.

«Я лучше знаю, что тебе полезно». – И заставляла надеть идиотский свитер.

«Я тебя рожала, неблагодарная!» – Вылитый на голову суп за разбитую тарелку.

«Я в твои годы такой дурой не была!» – Тащит за волосы и бьет по лицу найденным личным дневником.

«Ты моя жизнь! Я для тебя стараюсь!» – И через истерику тащит на урок балета.

В ее жизни места для Насти не находилось. Для дочери – да. Для отдельной личности – нет.

От обиды и гнева хотелось выть и лезть на стенку. Внезапно появилось возмущение: как так вообще можно поступать с детьми? Лгать столько лет. Манипулировать. И правда, дети чувствовали себя в безопасности лишь с матерью. Остальной мир, по ее заверениям, грозил обмануть и растоптать.

«Стокгольмский синдром», – пришло на ум Насте. Потом она углубилась в воспоминания и подумала, что все сложнее. Мать будто специально отгораживала их от мира, заставляла поверить, что она единственная, кто о них позаботится. Даже несмотря на отца, который всегда был добр к ним.

К горлу начала подходить жалость к себе, но Настя ее отогнала. Не сегодня. Сегодня она должна быть сильной и покинуть эти проклятые стены. Должна.

Сумка, рюкзак, небольшой портфель – не так много вещей, как могло бы быть. Все самое необходимое и самое дорогое. Остальное – хоть огнем гори.

Едва она потянулась к дверной ручке, как та дернулась сама. Настя побледнела. Мать должна была вернуться только вечером, Андрей ушел в школу совсем недавно.

Она как-то узнала. Маленький загнанный зверек внутри Насти призвал броситься к ногам матери и зарыдать, просить прощения и клясться. Будет больно, зато… Зато что?

Дверь открылась. Стояла она. Светлые крашеные волосы, подтянутое тело и смеющиеся глаза. А еще странное спокойствие, которое Настя видела впервые.

– Что же, дочь. Попьем чаю?

– Мама…

– Ты отсюда никуда не уйдешь. Поэтому положи вещи и…

– Уйди с дороги!

– Нет.

Настя ожидала взрыва. В ответ – ухмылка и спокойствие. Что это? Что происходит?

– Дай я выйду, ты не имеешь права…

– Еще как имею. Ты моя. Поэтому положи сумку – я не хотела бы портить это личико. И пойдем попьем чаю. Тебе надо успокоиться.

Необычайное спокойствие матери смутило Настю. Она поставила сумку возле двери – так, чтобы в случае чего легко подхватить и выбежать в подъезд.

– Тебе совсем нас не жалко было?

– Ой, перестань.

Сняв обувь, мать сделала жест в сторону кухни. Сама пошла следом. Трехкомнатная квартира внезапно показалась очень тесной.

– За что?

– За то, что вы мои дети.

– Ты в нас людей совсем не видела?

– В мальчиках видела. В тебе – нет. Потому что ты не человек.

– Что?

Мать улыбнулась и достала из шкафчика какие-то травы. Закинула в графин с водой. Она запрещала им заниматься готовкой, как и трогать свои приправы. Мать размешала пальцем воду, сделала несколько глотков и заставила выпить Настю. От странных листьев вода стала красной, на третий глоток – соленой. Будто кровь. От такой ассоциации затошнило.

Голова резко стала тяжелой, и только Настя присела на кресло, как руки матери вцепились ей в лицо. Кухню наполнили странные песнопения, запах чего-то паленого и боль.

– Мамочка! Не надо! Мамочка!

Пальцы со свежим маникюром впились в глаза. Крик девушки перешел на истошный вопль.

– Ты моя жизнь, я тебе говорила, помнишь? Ты моя жизнь…

Повинуясь движению пальцев, Настя запрокинула искалеченную голову. Что-то попало ей в горло, проходя глубже, врываясь в грудь. Рвущая внутренности боль – последнее, что Настя почувствовала в своей жизни.

Переход в новое тело всегда риск. Отторжения за все пятьсот лет ни разу не было, но одно неправильное заклинание – и плоть не восстановится. Сущность, которая была матерью Насти, теперь поселилась в ее теле. Проверила глаза, руки, встала на ноги и прошлась по коридору – все вроде бы хорошо.

– Ну и славно. Ох, давно не чувствовала себя так… молодо…

Говорить с самой собой – старая привычка. Еще когда поселилась в глухом лесу, изучая тайны этого мира. Как ее тогда звали? Сущность не помнила. Но помнила, что была женщиной, поэтому предпочитала переселяться в дочерей.

Прошлое тело неподвижно лежало на полу. Пустая оболочка. Тамара. Надо записать. Последние тринадцать перевоплощений она записывала имена – так, на память.

Какое же легкое тело, думала она. Снова молода. Снова красива…

Глафира подошла к зеркалу в ванной. Оценивающе на себя посмотрела. Длинные шелковые волосы. Аккуратные ключицы. Тонкое лицо, васильковые глаза, нежно-розовые губы… Она стала раздеваться и изучать новое тело. Оно было прекрасно. Руки скользнули по груди, талии, потом ниже.

– Какое… красивое тело…

Из ванной послышался томный вздох.

Причину пожара доподлинно установить не смогли. Скучал ли Егор по сгоревшей матери? Он сам не знал. Поначалу думал, что почувствует облегчение, но оно не пришло. Скорее, возникло беспокойство.

Он вез брата и сестру к себе. Андрея заберет отец, Глафира-Настя переедет в другой город, как и хотела. Он продолжит жить как жил, уже меньше волнуясь о младших. В своем цикличном мирке: работа – дом – работа, с баром по пятницам и периодическими больничными. Семью создавать он не собирался.

– Это тебе.

Егор открыл бардачок машины и протянул Глафире скетчбук. Та вопросительно посмотрела на брата.

– Подарок, в честь освобождения… Как бы это ни звучало теперь. С альпаками и ламами, как ты любишь.

– Зачем мне эта тетрадка?

– Тетрадка?

Егор глянул в зеркало заднего вида. Андрей спал, обнимая Глафиру, та смотрела с явным вопросом.

– Говоришь, как мать.

– Извини, вся эта полиция, врачи… долгий день. Какие смешные овечки на обложке. Спасибо!

– Не овечки, а альпаки. Извини, я просто… Тоже устал.

Беспокойство возрастало. То странное чувство, которое возникало по вечерам, когда мать возвращалась с работы. Когда мир становился опасным и начинал требовать много усилий, чтобы не спровоцировать взрыв. Егор всегда чувствовал себя Маугли. Вот только выращенного в джунглях мальчика, в отличие от Егора, волки не грызли.

Снова посмотрел на сестру. Она обнимала Андрея за плечи, сама откинула голову, пытаясь заснуть. Ее движения отдаленно начали напоминать материнские.

«Сколько же в детях от их родителей?» – пронесся вопрос в голове Егора.