Случись это с ним лет на десять позже – все было бы иначе. Он часто себя этим успокаивал.

Это сейчас – интернет, фриланс, соцсети, столько профессий, в которых он мог бы реализоваться. Столько возможностей, данных мировой сетью. Инклюзивное общество. Столько слов, о которых он не должен знать в том мире, в котором пребывает. Но он знал. Искал и находил. Не давал себе опуститься. Самое сложное в этом всем было не опуститься.

И не пить. А как было не пить? Когда мир, все его кусочки, всё превратилось в пепел. Гарью дышать тяжело, особенно гарью с привкусом мяса.

Курить он не мог, а вот алкоголь – прекрасное средство для того, чтобы забыться и совершить какую-нибудь глупость. Ну там… Подумать отравленным мозгом, что сидеть и разглядывать звезды на ночной трассе – хорошая идея.

Вот только он даже выйти на дорогу не мог.

Кто бы что ни говорил, а привыкнуть к голоду нельзя. Черное яйцо, рождающееся у тебя в кишках и увеличивающееся с каждой минутой, не даст думать ни о чем, кроме себя. Он видел, как один бомж насмерть забил человека мусорным баком, чтобы ограбить и купить поесть. Все это было среди бела дня. Ирония в том, что его поперли из магазина, а люди шарахались от залитого кровью бездомного. Полиция приехала быстро, новости трубили долго.

Самое сложное в этом всем (после алкоголя, конечно) – признаться себе. И не опуститься. Даже на уровне психики зависимость стоит выше гордыни. Человек способен унижаться ради своей зависимости – об этом написано множество любовных романов, снято неисчислимое количество фильмов про наркоманов, изданы сотни игр про маньяков. Но рассадник страсти – это, конечно, новости. В них в первую очередь говорят про политику, а политика – это тоже зависимость. Те, кто в политике и без страсти к власти, прописаны в раю.

Итак, нужно признаться себе, что ты сам виноват. Что в общественной иерархии ты действительно находишься там, где находишься. Ты чуть лучше касты неприкасаемых, потому что к тебе иногда все-таки подходят добрые люди. Многие его сородичи такими пользуются. Мерзко на это смотреть. Но в его жизни так много мерзкого, что он либо окончательно сойдет с ума, либо оправится от этого всего. Ибо он сохранил дух. Больше он среди своих сородичей таких людей не знал.

Однажды он смог себе признаться. «Да, я бомж» – такая простая мысль. Показалось, что голосу в голове снова семнадцать лет. Но нет, конечно нет. Скорее девяносто девять. Хрипящий, усталый, сбивчивый голос в голове. Единственный достойный собеседник.

Он впадал в панику, когда кто-то курил или разводил костер. Так было до второй зимы, потом все-таки холод победил. Стало легче, но сердце явно начинало стучать быстрее от любой искры.

И нет ничего хуже ожидания зимы. Когда мысль про очередные бессонные ночи, полные боли, холода и безысходности. Это в Краснодаре каком-нибудь бомжевать легко. А им, сибирским бомжам…

Спустя годы в их городе открылась богадельня. Как-то это все называлось, но он не обращал внимания. Погибла Керри, его собака. Съела что-то не то, скулила и гадила в его объятиях, а потом издохла. Почти самые страшные два часа в его жизни. Почти.

Он отправил на помойку изгаженную теплую одежду, хотя на дворе царил октябрь. Холод рвал его, слабого и беззащитного. Но боль внутри будто отталкивала боль извне. Наверняка есть какой-нибудь закон физики, который бы это объяснял. Но он не разбирался в физике, он был гуманитарием. Самое глупое решение в жизни, как ему часто казалось. Сделать ставку на то, что голова всегда прокормит. Прокормит – но к ней еще нужен говорящий рот. Хорошо говорящий рот.

Да, случись все это лет через десять, он бы устроился в интернете. Общение сообщениями, фриланс, можно разрабатывать курсы или типа того. Многие компании ради привлечения аудитории готовы взять сотрудниками людей с ограничениями. Это унизительно. Это как черный в голливудских фильмах, которого взяли только ради квоты, а не благодаря таланту. Честолюбивые люди хотят, чтобы их признавали за личные качества, профессионализм. А не потому, что им чего-то не хватает или у них другой разрез глаз. Но всегда найдутся те, кто пользуется возможностью. И потому система работает. Пожалуй, он и сам бы воспользовался такой возможностью, но признаваться не хотелось. Нужно было сохранять хоть какие-то аргументы для самоуважения.

Снисхождение, жалость других и честолюбие – вот что не дало ему подняться. Но шанс был. В богадельне.

После смерти собаки он сумел добраться до какого-то центра. Про него говорили в самых грязных местах этого города.

Даже медсестра сидела на дежурстве. Ему обработали раны, дали вдоволь насладиться горячей водой. Он нормально помылся впервые… впервые за очень долгое время, измеряемое годами. Почему-то было стыдно.

Ему даже дали одежду, даже подходящего размера. Оказалось, богадельня курируется епархией и какой-то общественной организацией. Для таких людей, как он. Даже предлагали жилье и питание за работу на территориях храма, а вот денег толком не давали – обязательно ведь пропьют. Это было очевидно и вопросов не вызывало, хотя многие бомжи и злились злостью ребенка, которого ставят в угол за проступок. Он понимает, что все правильно, но злится.

Вот только строить монастырь или храм может здоровый человек. Такой, как он, мог лишь висеть на шее. Возможно, ему и нашли бы что-нибудь подходящее, но ждать оказалось выше любых сил. Из-за этих мерзких взглядов. Жалостливых. Он не нуждался в жалости. Он хотел… наверное, любви. Но кроме одного из двух священников, никто с ним этой любовью – хотя бы во взгляде – поделиться не мог.

И он ушел.

Точнее, уехал.

После обжигающе горячего душа, нормальной еды и перевязок оказалось, что он сохранил в себе человека. Семь лет уличного ада втоптали его в землю, и он стал червем, крысой, мусорной кучей. И тут вернулся человек.

Он смог даже найти… Нет, не друга. Товарища. Молчаливого и угрюмого бомжа, нечто среднее между медведем и кабаном. Тому всегда удавалось найти еду. Наверное, без нее с такими габаритами сложнее.

Данила – так звали его товарища – когда-то был спортсменом. Но деньги слишком ударили в голову. Наркотики и венерические заболевания выперли его из дома, а смерть родителей и афера родственников – из любой приемлемой жизни. Глупо и прозаично, но жизнь на дне всегда прозаична. Со своими трагедиями, со своими психологизмами. Но для здорового человека прозаична.

– Как ноги-то лишился? – спросил однажды Данила. Он в это время читал найденный на помойке журнал.

Они уже где-то с год были знакомы, и он спросил только сейчас. Это было в духе Данилы.

Что ответить? Только покачать головой можно. Слишком страшно и нелепо.

Лишился ноги на третьем курсе университета. Сопляк двадцати лет – вместо мозгов бабы и алкоголь. Ему повезло, он был красив и разговорчив. Что еще нужно, чтобы располагать к себе людей? Если нет цели кого-то к себе в дальнейшем привязать, то ничего.

Они обмывали последний экзамен. Он гениально внушил преподу, что знает предмет. Оценили все. Легендой быть несложно: надо ломать принятые правила. Именно поэтому среди легенд либо герои, либо неудачники. Он за свою жизнь побывал на обоих полюсах.

Когда все перешли на самогон, он уже спал. А когда на него пролили кружку с прозрачной жидкостью, не проснулся. Зато проснулся, когда почувствовал дикую боль.

Никто так и не признался. Никто, наверное, и не помнил: все курили в квартире. Упавший пепел. Нелепая случайность.

Он вспыхнул быстро, никто ничего не смог понять, все напились. Побежать в ванную он тоже не подумал, поэтому катался по полу и орал. В какой-то момент на него упал стол, за которым пировали студенты.

Минута? Пять? Кто-то начал поливать ногу водой, бить тряпками, с него стянули майку, чтобы пламя не разошлось на тело. Когда его потушили, уже горел диван.

Скорая приехала быстро, но одногруппники сработали медленно. Ногу было не спасти. Как и мужское достоинство. Нет, он остался мужчиной, но искалеченным. Сказали, что в теории и дети могут быть, но… На женщин он с тех пор боялся смотреть, боялся вспоминать, что потерял. Хотя чаще подавали ему милостыню именно женщины. Мужчины старались не замечать, не думать, что могут стать такими же. «А могут, – думалось ему. – Я же стал таким».

Инвалидную коляску, на которой его видели просящим милостыню, он честно украл. И честно признавался, когда спрашивали. Первую коляску ему купили родители, но он не мог жить, как раньше. Он изменился, а окружающий мир – нет. Запил.

Первый учебный день, второе сентября четвертого курса, казался сценой перед воротами на тот свет. Вот-вот тебя начнут судить. И ладно, когда это Один, Осирис или Христос. Суд божественный воспринимать легче. А вот когда судят такие же люди…

Он открыл дверь машины, отец подкатил коляску.

– Дальше я сам.

Отец в ответ только кивнул. Ему было тяжело. Возможно, тяжелее всех близких. Сын, который не оправдал надежд. Мертвый и живой одновременно.

Пандуса, конечно же, не было. Беспомощно смотрел на крыльцо, на проклятые ступени. Сколько раз он пролетал по ним, не глядя? Бегом, быстрым шагом, улыбаясь и подмигивая очередной первокурснице, спеша придержать ей дверь. Теперь ему никто не улыбался – только смотрели с удивлением, как на призрака.

– А ну-ка! – Вдруг у него выросли крылья. Это были два сокурсника, которые подняли коляску и занесли на крыльцо. Какая-то девушка открыла дверь. Парни потребовали, чтобы студенты разошлись и дали нормально зайти инвалиду. Так и сказали – инвалиду. Новая социальная роль.

А впереди еще целый пролет из ступеней на второй этаж. Перед этим проверка документов. В первую же неделю вахтерша, или как ее там правильно назвать, с которой у него не сложились отношения с первого курса, решила воспользоваться его положением. Он взобрался по ступеням, подтащил коляску. Почти все лето он провел дома, а оказалось, что неходячим приходится много ползать. Город, каким бы большим и разнообразным он ни был, никогда не замечает потребности маленьких людей.

Он вытянул руку со студенческим над головой, на уровень стойки. Впервые осознал, какая она большая. Вахтерша, сидевшая за стойкой, вежливо поинтересовалась:

– Кто это? Я не вижу лица.

– Я здесь.

– Ну, я не вижу лица. Зачем вы прячетесь?

– Если вы встанете…

– А почему я должна вставать?

Разговор через стенку, с приторно-вежливыми интонациями собеседницы был унизительным. В холле никого не было. Он оказался беззащитен. И решил уехать. Перевестись на домашнее обучение, которое ему сразу предлагали. Оно казалось ему поражением. Признанием, что он неполноценный.

Жить в четырех стенах тяжело. Для человека, привыкшего быть в центре внимания, нереально. Он часто перебирал фотографии. Мучился, но никак не мог себя остановить. Детские, школьные, времен универа.

Пару раз приходили одногруппники. Всем было неловко, особенно девушкам, с которыми его связывало нечто большее, чем просто учеба. Когда-то связывало.

Легко и непринужденно себя с ним вела только Таня. Они встречались полгода, расстались за несколько месяцев до трагедии. Скромная, милая, не очень умная, но добрая. И по-нездоровому жертвенная.

Он попросил старосту, чтобы больше не приходили. Рукопожатия снизу вверх, неловкие объятия, кривые улыбки от кривых шуток. И Стас, который говорил, что нужно пойти в спорт, в паралимпийцы.

– У тебя хорошее здоровье, не считая травмы. Накачаешь руки, поставишь дыхание. Главное – начать заниматься! Спорт – это жизнь!

У Стаса был спорт головного мозга. Так за него решили родители. Что ж, есть вещи похуже инвалидности.

Потом его навещала только Таня. Родители и братья скорее радовались, что кому-то есть дело до инвалида.

– Таня, здравствуй! Проходи!

Раз за разом после звонка в дверь звучала эта фраза. Раз за разом после нее внутри все сжималось, затвердевало. Хотелось уснуть, пропасть. Танина забота его грела – но в то же время вызывала ненависть.

– Ты как? Я гостинцев принесла…

Гостинцы. Так говорила бабушка.

– Нормально. Хочу начать бегать по утрам, но никак не могу кроссовки подобрать.

Недоумение в глазах. Слишком правильная, чтобы шутить о таком.

– Как в универе дела?

Тишина еще хуже. Приходилось поддерживать разговор.

– Хорошо всё вроде. Саватов достал, говорит, что не сдадим его предмет.

– Он всегда так говорит, по слухам.

– На тебя ругается, что на пары не ходишь.

– Ему не сказали?

– Сказали. Все равно ругается.

В тот вечер она полезла целоваться. Решила, что они опять встречаются. Он с жаром ответил, они сидели на кровати, руки начали скользить друг по другу. Она откинула его на спину. Он не сразу вспомнил про свое увечье. Не сразу ее оттолкнул. Он нуждался в ней, она нуждалась в безграничной заботе о ком-то. Можно было ее использовать. Наверняка она бы приняла и его инвалидность. Считала бы себя мученицей и гордилась бы собой. Но он на такое согласен не был.

– Одевайся и уходи.

– Ты…

– Что?

– Ты больше не можешь? Это не страшно, мы…

– Могу. Но не хочу. Уходи.

Он в последний раз смотрел на женское тело. Нежные линии, дыхание, вены… Таня оказала ему последнюю милость этой глупой попыткой близости. Он был благодарен и спустя много лет простил ее желание использовать его.

Она ушла. Больше не возвращалась.

Он остался один. Семья любит безусловно, и это несправедливая любовь. В его случае еще и ущербная.

Вскоре от стресса он начал заикаться. Лечение не помогало, ничего не помогало – он хотел умереть. Но не самоубийство. Он думал, что все решено, что жизнь у такого, как он, не может длиться долго. Что дальше смерть. Скоро, очень скоро, полгода, максимум год. Но нет. Он жил. Уже целых десять лет жил.

В тот год он кое-как сдал сессию. Дождался весны, тепла. Собрал вещи и ушел из дома. Оставил письмо, сказал, что хочет погулять, и исчез из жизни своей семьи. Надеялся, что про него забыли.

Он искал газеты, сломанные гаджеты, вырывал любую информацию. И читал книги. Люди выбрасывают много книг. Часто очень хороших. Сидя в каком-нибудь подвале среди таких же павших, он им рассказывал истории. Чувствовал себя то ли Львом Гумилевым, то ли Марко Поло. Книг он успел прочитать много, поэтому выдумывать ничего не приходилось. Самое страшное, что слушали даже заику. Больше некого.

Его иногда подкармливали свои же. Не из-за инвалидности, а именно за истории. Он знал это, хотя никто ничего никогда не объяснял.

Он много думал. Старался держать мозги в форме. Когда пришел в богадельню, уже был готов завязывать с водкой, поэтому довольно быстро избавился от недуга. Уже пару лет как не пьет вообще.

Данила умер зимой. Простуда. И хорошо: начались облавы, нескольких знакомых забрали в тюрьму, повесив на них какие-то преступления. Одного даже обвинили в том, что он забивал людей молотками в роще. Потом оказалось, что это подростки делали, их еще «молоточники» прозвали.

Всегда ведь на бомжей находятся свидетели, мать их. Из-за размеров Данилу бы тоже быстро загребли. А такая жизнь лучше, чем тюрьма. Здесь, на улицах, все привыкли к свободе. Потому в тюрьмах бомжи очень быстро чахнут и умирают, пусть и кормят их каждый день.

За последние десять лет часто бывало страшно. И страх усиливался, потому что он ничего не мог поделать. Инвалид. Проклятый инвалид. Он не помог сотни раз, бессильно наблюдая, как свершается зло. В той, прошлой жизни он редко вмешивался. Не его война. Иногда даже участвовал, творил зло, но в новой жизни цеплялся за любую возможность остаться человеком. Оказалось, что человеком делает милосердие. Поделиться хлебом. Поделиться теплом. Сказать пару ободряющих фраз. Этому он научился уже на улице.

В ту ночь он сидел над телом Данилы. Казалось, медведь лежит в спячке. Огромный черный ватник, валенки. Данила перестал хрипеть и кашлять, но это не означало, что надо прекратить гладить его голову. В беззащитном мужчине есть что-то иррациональное. Особенно в огромном и суровом. Все привыкли, что мужчина должен быть скалой. Но ведь любая скала может обрушиться. И вместо того, чтобы ее укрепить, начинают прыгать на краю. Данила справлялся, справлялся со всем. Сломанный, но не сдавшийся. Вот его и подкосила болезнь.

– Почему я тогда еще жив? Я не сломался! Все еще не сломался! Я сильнее его! Почему он мертв, а не я?!

Вопросы неслись в черное небо, но упирались в промерзший потолок подвала. Даже огонь нельзя было развести, чтобы облегчить Даниле последние часы. Угорели бы оба. Не должен человек уходить вот так. Не должен. В смерти есть свое величие, и нужно давать ему место.

А может, сам он умер тогда, когда загорелся? Ведь так и не выбрался оттуда, из той квартиры, из больницы. Не адаптировался. Упал и не встал. Может, он давно мертв? Определенно, мертв. Мертв. Он уже мертв.

Просто не было случая уйти достойно. А ему это надо. Теперь надо вдвойне – за себя и за Данилу. Тот ведь хороший малый, он не должен был задохнуться в каком-то холодном подвале.

И как теперь выбраться из подвала? Он без коляски сможет только уползти. Как червь. Или гусеница. Вопрос самоощущения.

Решено было быть гусеницей.

Одной рукой он держал коляску, второй подтаскивал себя. Он бы вернулся и попробовал что-нибудь сделать с телом, но за время жизни на улице от таких сентиментальностей отвык. Тело есть тело. Оно теперь мертвое. Как его отрезанная нога. Ее он хоронить почему-то не захотел. Кстати, куда ее дели врачи, интересно?

До весны он думал про смерть. Что это? Почему происходит? Ангел смерти, как в старинных книгах? Окисление клеток из-за того, что нам нужен кислород? Окончание электрических разрядов в мозгу? Что? Почему? Как?

Он не умер тогда. Он десять лет как жив. Новой жизнью, но жив. А может быть, это все его единая жизнь. Какая-то странная и неправильная, но единая. Как если обгорит ровно одна половина лица. Суть останется той же, хоть внешне и будет явная граница. Или аналогия неверная?

Он горел всю жизнь. Лучший ученик класса, звезда вузовского театра, прекрасный повар. Студент, идущий на красный диплом. Но в какой-то момент он начал сгорать. Слишком всего много. Слишком тяжело. Но остановиться было нельзя. Просто в какой-то момент он загорелся по-настоящему. Но жизнь-то не поменялась. Его так же захватывало одно за другим. Алкоголь, голод, холод, улица, болезни, искривившийся позвоночник. Спасение человека внутри себя. Все это съедало его с головой, окутывало, создавало цель. Поесть, когда голоден, – более реальная цель, чем поступление в вуз. Более настоящая.

Жаль, что ничего не исправить.

Ночью он сидел на мосту. Примерно в это время умерли Данила и Керри. Интересно, как там родители? Младшие братья? Старший оказался неудачником. Двое других наверняка оправдают ожидания отца. А его самого можно и вычеркнуть. Минус один не дало ноль – и славно. Уравнение еще не решено.

Горит не бензин, а его пары.

Кто-то ему это сказал в детстве, и он запомнил. Может быть, отец?

Он потянулся за зажигалкой, глаза щипало, в нос бил запах горючего. Это слезы за всю им прожитую жизнь?..

Небо разразилось раскатом грома. Тут же, как по щелчку, пошел ливень. Ливень в марте! Так не бывает! Не в их городе! Небесная ледяная вода била по лицу, остужала, смывала горючее с лица, с ссохшейся, неприятной на вид и на ощупь кожи.

– Так не бывает… Не бывает…

Он действительно плакал. Свет фар скорее почувствовал, чем увидел. Обернулся. Машина проехала мимо него, остановилась, сдала назад.

– Эй, мужик! Мужик, ты чего?!

От человеческого голоса он едва не закричал, стало страшно, но не видящие толком глаза выхватили знакомый силуэт, бороду. Батюшка из приюта?..

Нет, не он. Но мужчина почему-то не побрезговал посадить в свой седан воняющего бензином инвалида, сказал, что знает хорошую ночлежку, там и врач есть, и кормят, и даже работу могут дать…

– Так не бывает, – шептал, едва шевеля губами, бомж. И смотрел через стекло на небо. Кажется, впервые за десять лет его пожалели, в сердце росло тепло и благодарность. Он почувствовал, что… любим?

– Синоптики, блин. В марте не заметить, что будет дождь? – досадовал водитель. – Все ж заледенеет, столько машин поутру побьются…

– А вы кем работаете?

– Я? Психологом.

– Психологом… Наверное, психологу не очень нужна нога для работы, да?