Они спустились в подвал. На клеенчатой, ностальгически-советской дачной скатерти уже дожидалась накрытая поляна. Кто-то из общего натюрморта выделял башенки бутылок водки, кто-то – поголоднее – салаты и нарезанную рыбу, кто-то же придирчиво заметил прожженные окурками или кубиками кальянного угля следы на скатерти.

Молодые писатели уселись, защелкали зажигалками, разобрали стеклянные, многогранные и строгие пепельницы, блаженно затянулись, предвкушая радость беседы и распития. Девчонок не позвали, музам вход тоже запретили. Для пущей атмосферы хозяин зажег расставленные по подвалу свечи в старых канделябрах. Закрученные восковые палочки, на кончиках которых затрепетали огоньки, напоминали рога мифических зверей. Организатор пьянки, изысканно именуемой застольем, выключил свет и уселся со стороны выхода. Улыбался, довольный собой и организацией вечера.

– Рассказывай, как там конференция ваша.

– Не наша!

– Но вы были.

Наполнились первые рюмки. Холодильник мерно чревовещал, храня еще несколько бутылок холодными.

– За искусство!

– За искусство!

– Ура!

Рюмки ударились, писатели выпили, зажмурились, закусили, одобрительно выдохнули. Каждый немного окрасился, распаляя водкой внутреннее пламя. Кто-то сделался чуть румянее, кто-то синее, у иного заблестели недоброй улыбкой глаза – какая-то сила наполнила каждого.

– Рассказывай, говорю!

– Да днище, чё ожидали-то?

– Этого и ожидали. Рассказывай.

– Ну конференция. «Молодость. Творчество. Современность».

– Я так понимаю, «Не молодость. Не творчество. Не современность»? – Говорящий был историком и провел аналогию со Священной Римской империей.

– В точку.

– Да подробнее, ну!

– Пенсионеры собрались за госбюджет потусить на берегу Байкала. Чтобы как-то объяснить растраты, еще нас, молодняк, привезли.

– Сколько раз сказали, что вы ничтожество?

– Прямо ни разу, иносказательно шестнадцать. И это только я насчитал.

– Надо было Нину позвать.

– Нет! У нас мужской разговор!

– Так во-от…

Все взгляды зафиксировались на участнике конференции молодых писателей Иркутской области. У того воспоминания о случившемся вызывали несварение. Видя муки товарища, ему налили еще одну и сказали продолжать.

– Так вот. Первый день даже будто бы неплохо, я удивился. Только мастеров по поэзии забыли в городе, возвращаться пришлось.

– Так.

– А потом… Кромешный мрак.

– Прям мрак?

– Из палаты мер и весов.

– Ну! Не томи!

– Утром мастер-класс от какого-то деда. Мы, оказывается, должны были его знать. Наш, местный, в Москве живет, по его рассказу в ТЮЗе спектакль идет.

– В нашем ТЮЗе?

– Думаешь, в Москве кто-то по такому спектакль поставит?

– Дай угадаю… Он летчик по-любому – весь их выводок оттуда… Что-нибудь про фронтовика, вернувшегося с войны в родной колхоз?

– Почти. Девчонка из колхоза приехала в город учиться на стюардессу.

– Ай!

– Ну, суть уловил. Выпьем!

– И как мастер-класс? Рассказывал про то, как стриптиз танцевал в юности?

– Чего?

– А, это в рамках какого-то конкурса чуть севернее Иркутска мастер-класс проходил. Тоже при поддержке Дома литераторов. Там вот чувак рассказывал, как стриптиз танцевал и что ему крыса темечко прогрызла, с тех пор он особенный.

– Особенный? Псих, что ли?

– Не знаю. Представлялся просто, что не такой, как все.

– А откуда про него вообще информация? Впервые слышу.

– Нина ездила. Она любит подобные мероприятия, говорит, отлично покринжевать можно.

Перешли к салатам. Сначала теплым, с мясом и печеным картофелем, бобами и сухариками. Участвовавший в конференции писатель намеренно тянул, набивая истории цену. Остальные это поняли и не стали торопить. Наоборот, пошли на провокацию.

– Фотки с последней лекции в Доме Ростовых видели? Сколько там молодежи!

– Видел с презентации кого-то из местных членов писателей. Затылки то лысые, то ельцинской белизны. Сам зал никто не фотал, конечно же, только члена.

– Так вот! – громко заявила о себе жертва конференции. – Вечером начались разборы. Могу сказать, что мне один совет хороший дали. Полагаю, полмиллиона-миллион, или сколько там эта конференция бюджету обошлась, совет не стоил. Все остальное – убогое убожество. На меня наехали, что действие одного из рассказов в районе Ла-Манша происходит, похоже на «американский детектив». Последнее – это вот моя ошибка, если что. Дедушка какой-то сказал: «Ваш рассказ походит на американский детектив». И молчит, смотрит игрушечными глазами. Я жду, когда продолжит, скажет, в чем проблема. А это и есть проблема.

– Лол.

– Кек.

– Фу.

– Ну, за словарный запас!

Выпили.

– А потом, короч, не выкупили стеб про них. Уверен, они этот рассказ еще в «Сибири» опубликуют.

– На деревьях, что ли? В тайге?

– В журнале.

– А!..

В голове пережитая жесть не упорядочивалась. Даже хронологически. Приходилось выуживать самое яркое и бросать на стол еще одним подтверждением того, что никто не в силах оценить всю глубину наших глубин.

– Вокруг меня немного поругались, был у них один адекватный дядька, что-то вменяемое говорил. Перешли когда к Нине… Це трешня, я слов не подберу, даже нецензурных. Сначала наехали по поводу медперсонала лечебницы: «Она же врач! Она халат надела! Она не может себя так вести, не может унижать пациента!»

Кто-то протяжно засвистел, над столом поднялось улюлюканье. Писатели распалились, им хотелось продолжения.

– А потом?

– На следующий день уже этот, иркутско-московское дарование, посреди обсуждения другой девчонки внезапно сказал: «Лучше про гайки писать, чем про душевнобольных».

– А-ха-ха, знаю одного художника, который рассуждал так же!

– Да подожди ты! А Нина что? С повестью же ездила своей, да?

– Да! Нина в шоке, все в шоке, я начал спорить. Он… то ли в это время, то ли нет… у меня все слилось, простите. Вроде все-таки тогда он начал наезжать, что мы ни актеров местных не знаем, ни космонавтов. И советские фильмы плохо знаем.

– Надеюсь, ты спросил его, играл ли он в третьего «Ведьмака»?

– Шутишь?

– Ну если фильмы знать и правда стоит, то мировой бестселлер для культурного багажа будет поважнее третьестепенных актеров советских фильмов. Крупных-то особо не было.

– Ну, Гайдая надо знать, конечно. А так…

– А что Гайдай?

– Так он из Иркутска.

– Ого…

– Дрогнули!

– Закусывай!

Несильно, но уверенно постучали по спине задохнувшегося.

– Давай, что дальше было?

– А дальше… награждение. Девчонка была, рассказы на уровне восьмиклассницы. Хорошо делать хорошо, а плохо – плохо. Плохо не делайте, а хорошо делайте. Например, если делать татуировки в грязной подворотне старыми иголками, можно подхватить ВИЧ. Еще любовная история угарная, героиня кормит пельменями сантехника какого-то случайного…

– Я видел один фильм, который начинался так же.

– Тихо! Так вот, сидит, кормит, очаровалась им после ссоры с парнем с сайта знакомств. Но думает: а если этот сантехник маньяк? И такая – да не! Не может быть! И тут сантехник, в очередной раз похвалив пельмени, приглашает погулять. В лес.

– А-ха-ха! Серьезно?!

– Да!

– А она что?

– Соглашается. Не маньяк же, пельмени вон любит. Самое оно по лесу гулять.

– Может, там продолжение, как ее в том лесу расчленили?

– Не, там мораль, что парень с сайта знакомств козел, так как лазанью попросил приготовить, любите девушки простых сантехников с прямыми руками. Тех, кто доволен пельменями будет.

– Слушай, ну не страшно, учится человек…

– Там тетка старше меня, плюс все такое вот плохое, и ей говорят: «Мы вам на прошлой конференции дали третье место, с надеждой на рост, а вы еще хуже стали писать. Ай-ай-ай».

– И?

– Она получила второе место, вместе с Ниной. А я третье.

– А-а-а-а! Разрывная!

Над столом поднялся гвалт молодых и беззаботных в эти минуты голосов. Горячие и чувствующие свое превосходство писатели злобно шутили, беспощадно втаптывали в грязь существующую псевдосистему по поддержке молодых литераторов. Чувствовали, что у них что-то отняли, знали, что так быть не должно. И пили, брезгливо пересказывая анекдоты из реальной жизни родного края. Понимая, что бессильны что-то изменить.

– Это все, естественно, сопровождалось эйджизмом и рассказами про Распутина. Они-то его знали, поэтому молодцы и все поняли в мире. А мы так, грязь под ногтями.

– Хоть что-то хорошее было?

– Да. Вид из окна и хавчик. Кормили как дворян.

– Это они замещают свою творческую импотенцию.

– В смысле?

– Ну едой. Ни книгу приличную написать, ни мероприятие организовать, за которое стыдно не будет. Кстати, расово верную квоту сохранили?

– Конечно. Ни одного еврея, ни одного горца, ни одного бурята.

– Сволочи. Не прощу, как на презентации этого их молодежного журнала со сцены объявили: «Ну, откуда у Рамиля проблемы с русским языком, понятно». Блин, наш парень, всю жизнь в России живет.

– Сам Рамиль их вроде бы простил. Выступает у них.

– А я – не прощу! – Рассказчик развел руками.

Подвал наполнялся дымом сигарет и парами алкоголя. Мир мутился, двигался в неловком и ломаном танце молодой наложницы, вызывал, стоило отвести от стола взгляд, тревогу.

– За что ж они так с Распутиным, а?

– Так это, говорю же, замещение. Сами-то ни на что уже надеяться не могут, там семьдесят плюс возраст. Вряд ли что-то такое напишут, что в историю войдет.

– И?

– И… «Коллективный Распутин» – слышал про них термин от нашего блогера?

– Какого?

– У нас в городе один всем известный блогер.

– А…

– Ага. Так вот, сами всё, до свидания, максимум внучков на коленке качать да подагру лечить, а славы хочется. Ну вот кому нужны эти двести двадцатые книги про творческий путь Распутина? Культ, попытка приобщиться к славе гения.

– Прям вот гения?

– Ну, по крайней мере, успешного парня и с их позиций – гения. Им нужно убедить нас, что гения, иначе-то вся их деятельность напрасна. Если Распутин не гений, то и они не пророки его.

– Сильно. Ну, за гениев и наших пророков!

Поморщились, выпили, закусили, закурили. Кто-то пытался выпить, не вытаскивая изо рта сигарету. Неудачно.

– Не, правда, это ж языческий культ с Распутиным. Ну ненормально это. Будто других писателей ни в области, ни в мире не было. «Лучший русский язык!» или «Лучший писатель двадцатого века!».

– Так они ж подпитаны к его могиле, ты не знал?

– Чего?

– Дом литераторов подпитан к могиле Распутина. При каждом упоминании тот в гробу переворачивается и вырабатывает электричество. Они и экономят бюджет. Общеизвестный факт, иначе количество упоминаний нашего классика не объяснить.

– Пха-ха-х, разрывная!

Отсмеялись, отшутились, разлили еще яду, вылили яд в себя. Становилось душно.

– Вот в их этой… парадигме получается, кто Распутина не знал – тот ни на что претендовать в литературе не может… Следовательно, со смертью Распутина…

– Литература России умерла. И они последние ее хранители.

– Ой нет, не надо вот этого вот «мы сохраняем настоящий русский язык»! Язык они сохраняют… Он меняется! Ме-ня-ет-ся!

– Слушай, это ты филолог, а они, кроме Распутина, других книг в жизни не читали, тем более про языки. Спокойнее.

– Ну нельзя такую дичь на серьезных щ-щах втирать!

Возмущенный филолог встал, словно собирался призывать партию захватывать мосты, телеграфы и Дом литераторов. А может, и Зимний сразу, а то весь размах перформанса могут и не оценить.

– А представьте… представьте… Вот какой-нибудь несчастный и слабый на психику молодой писатель наслушается этих стариков… решит, что, не поговорив с Распутиным, писателем не стать… И пойдет его откапывать!

– Чего?

– Ну откапывать. Из земли, из могилы. Обряд там какой проведет, чтобы с мертвым поговорить.

– Чернуха какая.

– Отличная тема для рассказа!

– Во, понимаешь! И короче, проводит обряд… Приходит в Дом литераторов, и они ему начинают поклоняться!

– Жесть.

– Да, он там летает в десяти сантиметрах от пола, глаза зеленым светятся, громовым голосом вещает.

– А чё зеленым?

– Ну давай синим. Не знаю.

– Слушайте, ну Распутин православный все-таки, на территории монастыря похоронен. Нельзя так.

– Нельзя такую политику по отношению к молодым писателям проводить! А деконструкция – наша защита от фанатизма!

– Кстати, да, единственное, за что спасибо конференции, – я понял, зачем нужен был Владимир Сорокин русской литературе. Не к столу будет упомянут, конечно…

– Чё, хотите сказать, нам свой Сорокин нужен?

– Возможно, коллективный. Иркутск-то – город модерна. А все уважающие себя люди давно в метамодерне. Без постмодерна его не построим.

– Маркс тоже писал, что без капитализма коммунизма не будет, наши взялись же строить.

– Но не построили.

– Не построили… Уйдем в деконструкцию – и отстанем на поколение, застрянем в постмодерне. Тут нельзя – либо там, либо там. Надо быть современным!

– Так метамодерн – маятник! Пиши в «мета» приемами «пост». Елизаров тот же!

– Не, здесь чистый постмодерн нужен. Прям вот до тошноты, до омерзения.

– Мне на конференции было омерзительно…

– Стругацких помнишь? Возвращаясь в историю, мы столкнемся с фашизмом. То есть с ненавистью к людям прошлой формации. Пигмеи какие-нибудь, сентинельцы. Готовы ли мы видеть в них равных себе?

– Вообще, во всей этой ситуации жалко старика Распутина. Прозаик-то он хороший, да и человек тоже, по-моему.

– Хороший-то хороший. Но, следуя Булгакову, наши местные матерые писатели создали образ, одушевили его, и тот Распутин, которого идеализировали и которому чуть ли не поклоняются и жертвы приносят – хотя мы точно не можем быть уверены, что происходит за дверями нашего Дома литераторов, – уже имеет косвенное отношение к реальной фигуре Распутина. И на метафизическом уровне уже есть некий одноименный дух или божок, в то время как душа писателя, будем надеяться, почиет в райских кущах.

– А прикиньте, если писать этот рассказ… Парня, который откапывает Распутина, ловят на территории монастыря. Ночь, дождь, грязь, он в дождевике, приговаривает: «Я все пойму, я все пойму»… Лопата втыкается в месиво небогатой сибирской почвы, сдобренной многолетней молитвой монастыря…

– Лопата была продолжением его рук, – подхватил товарищ. – Такая энергичность могла объясняться высокой экзальтированностью копающего. Если бы он боялся обнаружения, заключения и всемирного позора, он бы дрожал, движения были бы ломаными. Но нет, мышцы работали ровно, поступательно-тычковыми движениями, которые фрейдисты объяснили бы в свойственной им манере.

– И были бы недалеко от истины с точки зрения желания проникнуть в чужой талант, раскрыть чужую душу и понять, что двигало пером мастера. – Выпустив клуб дыма, третий голос продолжил: – Возможно, на это надеялись все старики, выдающие себя перед молодняком за величины, рассказывая о мудрости и безграничности покойника.

– В отличие от холодного, хоть и помутненного сознания копающего, дождь чувствовал нарушение древнего закона, по которому покойник имеет непреложное право на покой. Бессильный в эту ночь, в это проклятое время, когда люди забыли о власти стихий, он лил изо всех сил, будто старался утопить копателя в вырытой им яме.

Вечер превращался в таинство. Свечи будто бы разгорелись сильнее, холодильник замолчал, стоявшие вдоль стен шкафы утонули в тенях, не отвлекая творцов от их общего действа.

– Как отреагирует душа на чужую волю? Этому несчастному копателю раз за разом внушали, что он ничтожен в своем таланте без благословения регионального литературного божка, возможно уже при жизни питавшегося чужими талантами. Воля принуждала его, обесценивала, приводила к бессоннице и ночным сомнениям, расчеловечивала, разавтор…

– Расталанчивала.

– Да! И вот он, перебитый чужим словом сгусток воли, пошел на преступление во имя своего будущего и будущего русской литературы, всем естеством сопротивляясь утверждению, что та умерла.

Тишина. Все посмотрели на того, кто еще не присоединил свой талант к общему рассказу. Парень в недоумении вскинул бровь. Остальные молчали: их слово сказано. И напряженно требовали окончания творческого акта. Последний тяжело выдохнул и, задумавшись, продолжал.

– Монахине в ту ночь не спалось. Она на коленях простояла до четырех часов утра, читая псалтырь и ища спасение мира в богоблагословенных строчках. Во время оно сердце ее наполнилось тревогой. Не в силах оставаться в душной келье, она вышла на улицу, к дождю, к благодати свежести и жизни. Белые стены монастыря наседали на окружающее пространство, цветы в небольшом садике понуро боролись со стихией, чувствуя свою беспомощность и слабость. Монахиня ступила под капли, хотя одета была в простой тулупчик. Он промок за минуту, но она шла по дороге, желая ощутить себя этими цветами. Через гул ливня стал различим характерный звук: кто-то копал землю. С молитвой на устах и трепетом в сердце она завернула за угол храма, направляясь к воротам, за которыми скрывалась гнетущая статуя угнетенного адмирала, принявшего когда-то давно титул верховного правителя. Шаркая по лужам, смиряя плоть и страх, монахиня не сразу поверила глазам. Но полупрозрачный желтый дождевик был. И куча земли у могилы покойника – тоже. Отполированный каплями крест призывал неясно откуда взявшимися бликами к справедливости и воздаянию. Копающий услышал, как лопата ударилась в дерево. Земля под ним просела, монахиня закричала, ветер задул…

Минутная пауза. И голоса слились в один хор, подводя итог сказанному, но не написанному:

– И литературный божок прибрал к себе под землю очередного писателя.

Тишина. Пламя одной из свеч дрогнуло, закоптило черной гимнастической лентой. Всех одолел страх, писатели поспешили заглушить его водкой. Все понимали: что-то произошло, что-то запретное, невозможное. Десять слов, произнесенные в едином порыве. И это не детская считалочка, не известный всем мем, подвернувшийся к случаю. Что-то произошло – небольшое, но запредельное.

– Ребят…

Хозяин подвала поднял телефон с группой городских новостей в ТГ. Ночное фото, сделанное на фоне хорошо известного белого торца храма, у которого похоронен Распутин.

– Что там?

– «Иркутск. Инцидент». Пишут, какой-то парень разворотил могилу Валентина Григорьевича, пытался откопать.

– Сколько времени?

– Четыре утра…

– Твою мать…

Свечи задрожали, в подвал свирепо ударил сквозняк. Кто-то привстал, кто-то, наоборот, вжался в стул. Одна из недавно откупоренных бутылок упала, прозрачная жидкость стала заливать стол. Но никто не бросился ее поднимать: все будто превратились в статуи. В самом темном углу комнаты показалась зеленоватая фигура мужчины, невысокая, но излучавшая физическое напряжение, а оттого еще более страшная. Все они хорошо знали это лицо, напоминавшее доброго бригадира с завода. Вот только сейчас доброты в нем не осталось. Фигура, словно расплывшись в пространстве и тут же подобрав себя, придя в человеческую форму, оказалась у стола. Писатели заорали, пролитая на стол водка вспыхнула, а дверь подвала захлопнулась могильной плитой.