Бутылка русского коньяка продавалась с завода по 5,15 руб. В винных магазинах тот же коньяк стоил 12 руб. и продавался по разрешению. В городских ресторанах его подавали по знакомству за 30 руб., а в загородных без всякого знакомства брали за бутылку 60 руб.

Производство легального, полулегального, а то и просто нелегального спиртного цвело в России пышным цветом. Всевозможные лавочники и ловкие предприниматели, продававшие «бражку», «квасок», «ханжу» и т. д., шли на самые разнообразные ухищрения. Спиртное делали даже на кладбищах и в арсеналах, а хранили и в монастырях, и в цветочных лавках. Все это делалось без особого шума, без привлечения лишнего внимания властей. Но ведь все мы знаем, что реклама – это двигатель торговли. Именно так решил один из москательных торговцев в Марьиной роще, давший объявление о продаже «малиновой политуры тройной крепости».

В Москве то в том, то в другом районе, в основном на окраинах – у застав, – стали возникать тайные винокурни. Выгонкой винного спирта и производством разных алкогольных напитков начали заниматься люди разных профессий, потому что алкоголь – больно прибыльное дело! Летучие отряды московской сыскной полиции устраивали облавы на тайные винокурни, но вместо закрытых немедленно появлялись новые. Спрос рождал предложение, а предложение усиливало спрос.

В начале 1916 г. бутылка водки в тайной продаже стоила в Москве 7–8 руб., а спирта – 12–13 руб. К осени за бутылку водки платили 10–12 руб., а за бутылку спирта – 18–20 руб. Бутылка обычной сорокаградусной водки, которая до запрета на казенную продажу спиртного стоила 43 коп., теперь стала вдвое дороже, чем прежде стоили коньяк и шампанское. За бутылку коньяка теперь брали 25–30 руб., а шампанское шло по 30–40 руб. за бутылку.

Цена ведра денатурированного спирта составляла 50–100 руб., ведра водки – 150–200 руб., а чистого 95-гра-дусного спирта – 400–500 руб. Без преувеличения можно сказать, что алкоголь продавался на вес золота.

Естественно, что такая дороговизна водки и спирта была не по карману бедному трудовому люду, поэтому подпольные торговцы спиртным вскоре это учли и пустили в продажу всевозможные суррогаты водки. Среди бедняков-алкоголиков полное право гражданства получила знаменитая ханжа.

До войны на Хитровке в любой ночлежке можно было получить жестяную банку из-под консервов, налитую до краев ханжей за 8–10 коп. Теперь эту же банку за 70–80 коп. можно было получить чуть ли не с боем. Иногда платили и целый рубль.

Чистый денатурат «для выпивки» продавать перестали. Его стали разбавлять водой, чтобы было больше жидкости, и добавляли для крепости нюхательный табак, купоросное масло и другие сильнодействующие вещества, отчего у пьющего буквально перехватывало дыхание.

Несмотря на отсутствие сахарного песка, среди рабочих в Ярославле стало наблюдаться массовое изготовление «кумы». В праздники по окраинам города можно было видеть, как пьяные плясали под гармонику. Рабочие научились изготавливать «куму» из патоки.

В области войска Донского начало вновь возрождаться почти совсем ликвидированное, а в некоторых местах успевшее уйти в область преданий винокуренное производство. На ряде хуторов полиция изъяла несколько аппаратов, приспособленных для перегонки житного кваса в водку и спирт крепостью 40 и 90 градусов. Расследование показало, что искусству винокурения обучили пленные австрийцы. После этого каждый зажиточный хозяин счел необходимым иметь у себя в хозяйстве дешевый самогонный аппарат. Развитие таких семейных винокуренных заводов шло быстрыми темпами. Бутылка крепостью в 90 градусов стоила 3,50–4 руб., а пьяные стали обычным явлением.

Насколько был выгоден промысел самогонщиков и прочих производителей подпольного спиртного и как велики были их заработки, можно понять из того, что оштрафованные за торговлю «ханжей» предпочитали вместо тюремной отсидки уплатить штраф. Их не смущало, что размеры штрафов достигали тысячных сумм и простые крестьяне платили штрафы по 500 и по 1000 руб.

Совершенно неудивительно, что такие штрафы породили и новый вид бизнеса.

В Ставрополье в погребах, гостиницах и других заведениях, торговавших из-под полы спиртным, появились сидельцы для отсидки, принимавшие на себя вину по отбытию наказания за тайную виноторговлю. Сидельцев вербовали из жалких «бывших» людей и платили им гроши. Они отсиживали сроки, а истинные организаторы этого подпольного бизнеса продолжали торговать вином, получая колоссальную прибыль. Появление такого нового типа сидельцев еще больше затрудняло борьбу с незаконной продажей спиртного.

В Туркестане со спиртным все было еще проще. Исторически казенной водки там не было, зато свободно продавали местные водки, местное вино и пиво. Потом был введен запрет на все, но пьянство практически не уменьшилось.

Под боком оказалась «заграница» – Кашгар, куда вывоз не был запрещен. В результате кашгарцы сразу стали пить как никогда ранее. Но, как только власти стали требовать от продавцов представления документов, подтверждавших сдачу водки в Кашгаре, ее вывоз туда сократился почти до бывшего до войны объема.

Для вина такого удостоверения не требовалось, поэтому торговцы спешили вывезти вино со складов. Вся процедура «импорта» была предельно проста. Торговцем подавалось заявление о желании вывезти вино в Кашгар, приходил полицейский и открывал склад. Вино нагружали на арбы, снаряжались джигиты для сопровождения товара до границы. Вино вывозили из города, довозили до кладбища и поворачивали обратно в город, где оно и реализовывалось.

Отъезд отдыхающих с кавказских курортов привел к сильному повышению цен на вина. Это объяснялось необычайно большим спросом на вина со стороны отъезжавших москвичей, которые, пользуясь разрешением на курортах продажи вин, делали солидные запасы спиртного и увозили их с собой. В результате в Кисловодске цена за бутылку самого неважного кахетинского поднялась до 4 руб., а за «русское шампанское» – до 12–15 руб.

На востоке страны процветала и ширилась контрабанда спиртным. Так, только в одно из сел под Читой пришел транспорт в 30 подвод с маньчжурским спиртом. Контрабанду власти, естественно, частично перехватывали, выписывали тысячные штрафы, но это была лишь капля в море контрабандного спирта.