День обещанной доставки лекарства я провела у себя в тронном зале, работая вместе с Гармонией за ткацким станком и дожидаясь девушки Эрифы. Я с детства гордилась своим мастерством ткачихи; женщине, чья сестра преуспела в искусстве обаяния, необходимо преуспеть в чем-то полезном. Но мои мысли были далеки от выходившего из станка полотна и еще дальше от болтовни чесавших и прявших шерсть женщин.

– Да где же эта девушка? – шепнула я Гармонии. Она разделяла основные нити, а я в это время протаскивала челнок. – Может, что-нибудь случилось?

– Травница не станет лишать себя заработка, – успокоила меня Гармония, – если только у богов на то не было других планов.

Мысли Гармонии бежали по той же темной дорожке, что и мои, и это вызывало во мне еще большую тревогу.

– Ни одной женщине не под силу помешать воле богов, – мрачно произнесла я.

– Это так, но что толку волноваться. Мы можем делать все, что от нас зависит, а там уж как будет.

В отличие от поклоняющейся женщины на стене напротив трона, метавшейся между Двумя Царицами – несущей цвет Матерью Тейей и ее пожинающей плоды ужасной дочерью, – я знала, что надо делать. К этому меня подтолкнули боги и люди. Я лишь надеялась, что, когда придет время пить снадобье, мои защитницы обо мне не забудут. Раньше тем же утром я сделала подношение на алтаре заступницы Афины во дворе и заклинала ее присматривать за мной. Агатодемон свернулся в одной из своих ниш. Его голова метнулась ко мне, как хлыст, а язык испуганно замельтешил. Его красные глаза подернулись пленкой, блестящая чешуя стала матовой. Я никогда раньше не видела больных змей, потому что у нас во дворце Лакедемона их никогда не держали. Его болезнь показалась мне плохим предзнаменованием, но обращаться за объяснениями к дворцовым прорицателям мне показалось неразумным.

День шел своим чередом. Когда в зал вошел мальчик, чтобы зажечь светильники, я отложила челнок и отпустила своих дам. Через некоторое время я отпустила и Гармонию, устав от ее спокойствия и того, как ее рука то и дело ложилась на ее пока еще плоский живот. Мне уже довелось испытать это предвкушение. Помощница Эрифы, конечно, уже не придет. Я откинулась на спинку трона и пребывала в дремотной задумчивости. Из этого состояния меня вывел звук чьих-то шагов.

Стражник поприветствовал меня от двери, приложив к груди свое короткое копье.

– К вам собирательница трав, царица. Говорит, ее зовут Эрифиль. Пришла насчет вашей служанки.

– Эриф… Эрифиль? – мой голос прозвучал в пустом зале визгливо. – Я не знаю никакой Эрифили. Я за ней не посылала. Однако ладно, пригласите ее сюда.

Страж скрылся в вестибюле и появился вновь уже с травницей Эрифой, одарившей меня жеманной улыбкой. Страж держался от нее на некотором расстоянии, но поинтересовался:

– Я буду ждать здесь, хорошо, госпожа? Эти знахарки… От нее могут быть неприятности.

Я отпустила его взмахом руки и представила, как заодно треснула этой рукой Эрифу по лбу.

– Не нужно; она скорее дурочка, чем колдунья. Правда ведь, старуха? Дурочка?

Эрифа захихикала. Она ничего не говорила, пока шаги стражника не стихли, а потом завела свою объяснительную речь.

– Я не сомневаюсь, что вы сочтете меня в высшей степени благоразумной, госпожа. Видите, я не смогла поручить доставку бестолковой служанке, которая могла бы…

– Подойдите ближе.

Она продолжала болтать, подходя к месту, куда звал ее мой маняще согнутый палец.

– Вы же знаете этих девчонок. Остановилась бы по дороге, заслушавшись воркованием какого-нибудь идущего с полей симпатичного пастуха, или оказалась бы в караульном помещении с одним из ваших молодчиков. Что ж, женщине моего ремесла это хорошо известно. А если вы удивлены моим столь поздним появлением, то вы себе представить не можете, с какими сложностями пришлось столкнуться, чтобы достать все составляющие. А потом еще нужно было искусно приготовить и смешать эликсир. И всё за семь дней!

– А вы представляете себе, с какими сложностями придется столкнуться мне из-за вашего появления здесь? Что, если вас кто-нибудь узнает? Половина женщин во дворце обращались к вам за услугами.

Эрифа постучала костлявым пальцем себя по подбородку.

– Половина? Это, конечно, преувеличение, как подтверждают мои кладовые.

– Ваши кладовые – это и есть истинная причина вашего появления здесь. Вы хотите убедиться, что получите все обещанное. Вы боитесь, что я передумаю или что служанке может понравиться блестящая заколка или пара бусин.

Травница втянула щеки.

– У меня на уме ничего подобного и близко не было.

– Хорошо. Потому что независимо от того, подействует лекарство или нет, вы можете забыть о второй части оплаты, если ваш приход сюда станет поводом для сплетен.

Нахмурившись, знахарка открыла привязанный к своей толстой талии мешочек, выудила оттуда сосуд с притертой пробкой и подала его мне.

– Никакого другого, более мягкого и эффективного средства вы бы купить не смогли. Пожалуй, оно не может не сработать – если только на то не будет воли богов, но в этом случае ни вы, ни я ничего поделать не сможем. Просто постарайтесь принять его как можно скорее после моего ухода, а я буду молить богов за вашу удачу, – она сунула руку в мешочек и вытащила медный талисман на кожаном шнурке. – И наденьте вот это, перед тем как пить эликсир. Помимо того что эта вещица обладает сверхъестественной силой, она еще и просто красивая. Не снимайте ее три дня даже в ванне.

Я поднесла к глазам талисман: грубо сделанное украшение с рельефным изображением растения. Толстый фаллический стебель и пушистые соцветия над несколькими парными, похожими на руки, листьями скорее наводили на мысли о плодовитости, чем о выкидыше. Но что мне еще оставалось, кроме как довериться Эрифе? Я надела шнурок на шею. Кулон звякнул, ударившись о Танталово кольцо с печатью.

В заключение она вытащила дешевенький сосуд для благовоний.

– Не буду отрицать, у вас могут быть боли, но тогда вотрите в живот эту мазь, и вам покажется, что вас ласкает любимый. Глазом не моргнете, как встанете к своему ткацкому станку, – травница улыбнулась, обнажив ряд сточенных мелких зубов, вне всяких сомнений, ставших такими за долгие годы проверок золотых слитков на чистоту. – А теперь вернемся к вопросу моей оплаты…

Я положила оба сосуда на стол рядом с пустым киликом. Ночью накануне мы с Гармонией выбирали подходящую плату для Эрифы из числа моих драгоценностей, бросая в деревянный ларец кольца и ожерелья. Теперь же я попросила старуху подождать, а сама отправилась по продуваемым сквозняками коридорам дворца в кладовую, где оставила ларец. Что из вещей можно не отдавать? Ох, драгоценности не имели для меня большого значения. Они выдавали положение человека в обществе. Мое же положение царицы Микен стало для меня проклятием. Но мне не хотелось платить травнице за то, что она прошлась по всему дворцу со своей сумой с лекарствами.

Когда я вернулась и опустила в ее протянутые руки ларец, лицо ее вытянулось. Ларец стал вполовину легче. Позабыв обо всех приличиях, она заверещала:

– Вы меня грабите! Разве мы не договаривались…

– Мы договаривались, что вы не появитесь во дворце. Вы нарушили наш уговор. Теперь можете идти. И если царь узнает о том, что вы были в этом замешаны, несколько драгоценностей станут самым малым из того, чего вы лишитесь.

Она склонила голову над ларцом и тяжело дышала, собираясь с силами, чтобы вновь заговорить:

– Как пожелаете. Я не забуду помолиться о вас. Никто не может обвинить меня в отсутствии щедрости, притом что я лишь бедная женщина, не имеющая ни мужа, ни ребенка, кто мог бы поддержать меня на старости лет.

Я повернулась к ней спиной и стояла неподвижно, казалось, целую вечность, дожидаясь, пока Эрифа уберется из дворца и исчезнет за воротами цитадели.

В конце концов я протянула дрожащую руку к закупоренному сосуду. Травница ушла, но опасность только нарастала. Вдруг Эрифа не рассчитала дозу? Даже если это не так, не причинит ли это слишком большого вреда? Моя мама очень страдала всякий раз, когда ее тело исходило кровью, отвергая беременность или крошечного, так и не увидевшего мира ребенка. Я промокала ей ноги, ее служанки суетились вокруг, а моя сестра рыдала.

Пробка выпала из моих негнущихся пальцев на пол. Я смотрела, как моя рука наливает жидкость. Как в моем серебряном килике блестит темное зелье. Оно пахло опочивальными пряностями, корицей и миррой, скрывающими гнилостный запах.

Я поднесла килик к губам, и горло перехватило спазмом. Странно, что я никогда раньше не замечала искусную работу художника на бортике чаши: рельефная кайма из священных узлов, ряды двусторонних топоров.

Я прижала край чаши к губам. Если бы я не выпила, семя все равно могло выйти из меня. Если бы выпила, могла отравиться, а Агамемнон остаться в живых. Пьянящий запах притупил мои чувства. Горло отпустило. Я наклонила килик.

Он выскользнул из моей руки и с грохотом упал на пол.

Передо мной стоял Эгисф, что-то бормотал и показывал на упавший килик. Лицо его было серым. Я не понимала ни того, что произошло, ни чего он от меня хотел.

Он выбросил вперед руку и смел на пол сосуд, расколовшийся от удара на три больших осколка. Вокруг них образовалась липкая лужица из остатков зелья. Я упала на колени и сгребла ладонями жидкость. Пальцы Эгисфа впились в мои плечи.

– Женщина… – он потряс меня; до моего слуха долетали его отдельные слова, – могла… убить тебя… глупая, – затем уже более отчетливо: – Знаете, как опасны эти снадобья?

– Как вы… – Эрифа не могла предать меня. Она бы не стала рисковать заработком.

Он взялся за амулет, лежавший на моей груди поверх Танталова кольца с печатью. Отпустив его, он поднял меня на ноги.

– Я видел выходящую из вашего тронного зала ведьму. Она сказала, что ваша служанка понесла и вы купили лекарство, – Эгисф презрительно усмехнулся. – Такая девушка не стоит ларца с драгоценностями. Поэтому я устроил ей проверку. Я сказал, что знаю, почему она здесь: чтобы вы не носили моего ребенка.

От потрясения я не могла вымолвить ни слова.

– Она поверила в эту ложь. Я предложил заплатить ей в два раза больше, если она скажет мне, что вам назначила. Но я поклялся, что придушу ее собственными руками, если моему семени будет причинен вред.

Я ударила его по лицу.

Он накрыл ладонью мою щеку, не свою. Я чувствовала пульсацию в его руке, и она передалась моей холодной, влажной коже. Я не могла ни дышать, ни отстраниться.

– Что я сделал? – прошептал он.

Его голос отрезвил меня. Я, шатаясь, вышла из зала во двор. Возле алтаря Заступницы я упала и обняла руками столб центральной ниши, будто это были колени богини.

– Царица, услышь меня. Пожалуйста, услышь меня, – плакала я.

Неужели она хотела моего поражения, моя собственная заступница, чтобы мое чрево питало ребенка убийцы моего сына? Был ли Эгисф ее орудием? Неужели у богинь нет сочувствия к своему полу?

– Неужели нет на свете справедливости? – всхлипывала я. – Неужели твоя воля и вправду такова? Дай мне знак, царица, подскажи, что мне делать.

Тишина.

– Дай мне знак! Я должна исполнить твою волю.

Шуршание. Из правой ниши алтаря выполз Агатодемон и заскользил ко мне. Даже в сумерках его темно-желтая чешуя сверкала, как драгоценные каменья. Огненные ободки обрамляли его обсидиановые зрачки. За собой он тащил слезшую прозрачную кожу.

Знак оказался не тем. Теперь я поняла, почему змей так странно выглядел накануне. Он переродился. Гладкий и изгибающийся, он обвил мои колени. Я подставила ему руку, мне хотелось, чтобы он укусил меня.

– Он убил моего малыша, – рыдая, произнесла я с обвинением в голосе, с мольбой. – Ох, заступницы, неужели я должна стать матерью его ребенку?

Рассмеялся маленький мальчик. Я повернулась и увидела, как Ифит семенит по двору на своих неокрепших ножках. Он подрос. Мальчик размахивал игрушечным мечом и кричал на невидимого врага. Он шагал к главной лестнице в костюме молодого бога Диониса, предвкушая, как будет сидеть во главе стола на своем первом пиру.

Я увидела Эгисфа, его бездонные глаза, его замешательство. «Что я сделал?»

Я увидела другого ребенка. Голенького и без лица.

– Неужели ты откажешь моим мертвым в уплате кровавой платы? – заклинала я богиню.

Мягко, как обещанная нежность Эрифиной мази, Агатодемон обернулся вокруг моего запястья. Он прокладывал себе путь наверх, сжимая свои объятия, будто обнимал возлюбленную. Его голова оказалась возле моего плеча, и он сверкнул на меня своими древними ясными глазами.

Общаясь с богиней, я уперла ладони в пол, но больше она мне ничего не сказала. На трясущихся ногах, плача и чувствуя себя раздавленной, я поднялась с пола. Агатодемон ускользнул прочь.

Богиня пожелала, чтобы ребенок родился. Испорченные вещи либо чинят, либо выбрасывают – мне осталось определиться только с этим выбором.