Гармония знала одну пещеру недалеко от цитадели, где имелись созданный природой алтарь и колыбель, вытесанная в камне добродетельной божьей дланью. Через три дня после изъявления воли заступницы Афины мы нагрузили мула и отправились в это место.

На каменных выступах в пещере мы установили светильники, жгли благовония из прекрасной мирры. На подстилку из мха я положила тонкие завитки волос Тантала, а на них – символ его любви ко мне – кулон в форме лилии, с которого свисали крошечные гранаты. Рядом я поместила прядь волос Фиеста; я достала ее целую вечность тому назад из мусорной кучи на тот случай, если мне понадобится наложить заклятие. Она была черной с проседью – именно такими должны были когда-нибудь стать волосы Тантала и Ифита, если бы они остались живы.

Свернутая в рулон пеленальная ткань послужила тельцем моего ребенка. Я прижала ее к груди, а потом положила в каменную колыбель. В изголовье я поставила глиняного воина, чтобы он охранял пеленку. Размером он был не больше, чем сейчас мог бы быть Ифит. Воин держал в руке маленький меч, поскольку копье напоминало бы ему о том, как погиб его отец.

Мы сделали для моих мертвых подношения из тех вещей, что не были учтены в инвентарных описях и которых никто бы не хватился: безделушки, простая утварь, украшения, подаренные мне на свадьбу. По одну сторону от кулончика в виде лилии я положила ясеневый пастуший посох, которым Тантал пользовался в детстве. В жизни его рука куда увереннее сжимала этот посох, чем золотой микенский скипетр.

– Направляй им, мой благородный, нашего сына, – велела я ему.

Гармония поставила рядом с желобом в полу небольшой котелок. Она наполнила его медом, водой и вином из трех амфор, а затем наклонила. Мы смотрели, как жидкость впитывается в землю. Я не знала, смогут ли мои мертвые вкусить либацию. И мне было неведомо, как разговаривать с ними – опустить ли ладони, как делают, когда обращаются к тем, кто внизу, или поднять руки, как к тем, кто наверху.

Я вытянула руки перед собой.

– Фиест и Тантал, правители окруженных высокими стенами Микен. Дорогой Ифит, невинный царевич. Примите этот напиток забвения и утешьтесь этими дарами на пути обратно во чрево нашей Матери.

Как говорят, существует четыре вида неупокоившихся мертвых: те, кто пал от насилия, справедливо или несправедливо; те, кто не создал семью или не имел детей; те, кто умер неестественным путем преждевременно; и те, кого лишили их законных похоронных обрядов. Мой ребенок был всем и сразу. Я сделала, что могла, чтобы исправить эту несправедливость, хотя и боялась, что этого было недостаточно. Я омыла пеленки Ифита, как если бы это было его нежное, пахнущее молоком тельце; смазала волосы Тантала и Фиеста ароматным маслом, так что они заблестели; плакала до тех пор, пока у меня не иссохли слезы; царапала лицо и рвала на себе волосы; сделала подношения; взывала к Матери Тейе в ее жалости и возмущении, чтобы привела к моим непогребенным мертвым какого-нибудь благородного незнакомца, чтобы он присыпал их кости землей и сделал могилу.

Мы с Гармонией устроили простые поминки из орехов и ячменных лепешек. Она не жаловалась, несмотря на то что была бледна, дрожала и мучилась тошнотой, вызванной положением, в котором пребывали мы обе. Я сжала ее руку в знак утешения, и она ответила мне слабым пожатием моей.

– Вы можете приходить сюда и разговаривать с ними, – сказала Гармония.

Я кивнула, хотя знала, что не приду. Она должна совершать либации за меня. Я не могла выполнить того единственного, что требовали от меня мои мертвые: заставить заплатить за их кровь. Если растущему в моем чреве семени суждено увидеть мир, я не смогу убить Агамемнона, не смогу возложить на его ребенка ужасную обязанность взыскать за кровь своего покойного отца.

Я должна жить и быть матерью. Держать под замком горе и ужас, положить их в ларец и спрятать в темном чулане, дверь которого не до́лжно открывать никогда. Родится ребенок, и вместе с ним это снова должна сделать и я.