Следующим вечером дорогу в спальню Агамемнона мне снова преградил тот же стражник. Я приходила со своим кинжалом каждые несколько ночей; но каждый раз кто-нибудь из охранников разворачивал меня, будто я вообще ничего собой не представляла, их хозяин мог драть очередную шлюшку, а его жена не могла прервать его удовольствие. Фиест мог бы гордиться таким племянником, если бы только этот самый племянник его не убил.
Но мое время придет, в этом я не сомневалась. Агамемнон начинал мне доверять. Теперь я уже свободно расхаживала по дворцу, и меня не сопровождали ни Гармония, ни отряд стражников. Время от времени я встречала в коридорах братьев Агамемнона. Эгисф ускользал, как тень, а торопившийся по поручениям узурпатора Менелай всегда останавливался и справлялся о моем здоровье. Он мог бы оказаться ценным союзником – возможно, добиться для меня аудиенции у Агамемнона, – но меня раздражало его смущение. Я постоянно умудрялась заставить его бежать от меня в смятении. Разумнее всего, решила я, будет положиться только на себя.
И у меня родился план действий. В одно утро я встала еще затемно и обернулась блестящей юбкой, украшенной рядами золотистых круглых пластинок. К этой юбке я надела лиф с обнажавшим грудь вырезом, а на талию повязала широкий пояс. На предплечья, соски и ступни я нанесла алую пасту из толченых жуков кошенили. Лицо я припудрила свинцовой пудрой, глаза подкрасила малахитом и углем. В довершение я завила свои темные волосы, заколола шпильками с драгоценными камнями, оставив несколько прядей ниспадать свободно. Внимательно изучив себя под разными углами в отражении бронзового зеркала, я вышла из своей комнаты.
В освещенных приглушенным светом коридорах появлялись рабы, словно выбегающие из своих укрытий ящерицы. Они зажигали масляные лампы и подметали полы, протирали балюстрады и полировали пчелиным воском деревянные опоры. Их хозяин сейчас должен быть один у себя в зале, сидеть, уставившись на огонь в очаге. В спальне Агамемнон проводил мало времени; если верить сплетням моих дам, он получал удовольствие быстро и с кем бы ни пожелал и вставал задолго до рассвета. Наверное, во сне его, как и Фиеста, преследовали призраки. Возможно, его сны были пронизаны воплями эриний – демонов возмездия. Видел ли он в часы бодрствования в мельтешащем пламени очага своих жертв? Порхали ли они, как тени, под галереей?
С трона ему было видно три стороны галереи, но на четвертой можно было слушать, оставаясь незамеченной. И я проскользнула над ним. Сердце билось, как бешеное, однако мне было на удивление легко. Когда настанет момент раскрыть себя, я не должна позволить Агамемнону парализовать себя взглядом, как случилось в спальне Ифита или во время нашего фиктивного бракосочетания. Я появлюсь перед ним в наряде царицы, накрашенная, как богиня или проститутка. Кого бы он ни пожелал – царицу, богиню, шлюху, – я буду ею, пока мы не окажемся в его покоях. Потом я стану женой и матерью его жертв.
Его голос прогремел в тишине:
– Что, охотник из тебя так себе?
На моей спине выступил холодный пот. В горле пересохло.
– Ты можешь поправить тут, пока настоящие мужчины будут протыкать копьем кабана, – продолжил он. – Или ты предпочитаешь прясть шерсть с придворными дамами царицы? Я слышал, что моя жена проводит не много времени за женскими занятиями. Вы могли бы поменяться с ней юбками.
Я прислонилась к стене, чтобы ручейки пота перестали скатываться под тканью лифа. Я снова позволила ему нагнать на себя страха, как случилось уже дважды.
Ему ответил Эгисф – еще одному плохо спится?
– Ей не до шитья и ткачества. Она горюет, Агамемнон.
– Уже которую неделю.
– Да, зациклена на своих бедах в том виде, как они ей представляются. Она не лошадь, которую ты можешь взять и просто объездить.
– Она далеко не первая женщина, на которую предъявил права воин, повергший ее семью. И сколько там призовых копий дают за положение жены и царицы? Я был более чем щедр, а она платит мне тем, что ведет себя, как тоскующая по мертвому хозяину сука. Хотя вроде уже меньше, – Агамемнон невесело усмехнулся. – Она шлялась под дверью моей спальни. Женщинам нужны мужья куда больше, чем любому мужчине женщина.
– Правда? – спросил Эгисф.
– Правда, и я ей не доверяю. Но я могу быть терпеливым. Чему я научился в изгнании, так это терпению. Пока ты таскался по склонам гор, сношался с козами и распевал гимны луне, законный царь Микен объездил вдоль и поперек всю Ахею, склоняя людей на свою сторону и обучая воинскому искусству крестьян, которые не могут отличить один конец копья от другого. Я всеми фибрами души желал поскорее отправиться домой и взять то, что принадлежит мне по праву. Но я выжидал своего часа, ждал подходящего момента, чтобы нанести удар, и время нанести удар настало, – с помоста разнесся звук шагов; показался затылок Агамемнона, – прямо в горло жирному секачу. Ладно, ты участвуешь в охоте или мы, мужчины, отправляемся без тебя?
– Я с вами. Никому другому кабана не добыть.
– Продолжай болтать в том же духе, и, возможно, начнешь мне нравиться, – положив руку на плечо Эгисфа, Агамемнон повел сводного брата к выходу из зала.
Как только они ушли, я снова смогла вздохнуть. Агамемнону опять удалось обойти мою засаду. Ничего. Кровь мужчины бурлит сильнее всего, когда он возвращается с охоты, добыв новые клыки для боевого шлема, а дворцовые женщины толпятся вокруг него, восхищаясь его храбростью и доблестью.
Я отправилась во двор.
В лучах восходящего солнца ждали сторонники в грубых охотничьих туниках и льняных поножах. У их ног вертелись охотничьи псы. Агамемнон проигнорировал, когда я подняла руку, приветствуя его. Он продолжал свой негромкий разговор с Эгисфом, чей взгляд то и дело скользил по мне. По сигналу Агамемнона отряд охотников, сопровождаемый ревуще-лающей какофонией, пронесся мимо меня.
Мужчина остался только один. До этого момента я и не замечала Менелая.
– Ты не охотишься? – спросила я.
Он застенчиво улыбнулся.
– Агамемнон попросил меня остаться на тот случай, если вам что-нибудь понадобится.
Я улыбнулась ему в ответ. Мудрая заступница Афина подсказала мне план.
– Как благоразумно! Ты можешь кое-что сделать, чтобы меня приободрить. Мне так тоскливо здесь, в этом дворце. Покатай меня на колеснице.
– Не думаю, что Агамемнон…
Я положила ладонь ему на локоть.
– Ты и не представляешь, насколько уныла моя жизнь. Я постоянно думаю о своей боли, о том, что было и ушло. Мне очень хочется увидеть, как продолжается жизнь, – я посмотрела на него умоляюще. – Она ведь продолжается, Менелай? Разве царь не желает, чтобы я увидела и поверила в это? И я могла бы перехватить Агамемнона, когда он будет возвращаться со своими трофеями, и убедиться в том, что он пойдет ко мне, а не к одной из тех шлюх, что его обслуживают.
Менелай почесал переносицу костяшками пальцев.
– Да… да, мне кажется, вы правы. Хорошо, если вы действительно считаете, что это вам поможет, подождите здесь; я переговорю с конюхом.
Атрей раздвинул стены акрополя и построил во внутреннем дворе за воротами Святых Львиц алтарь Матери Тейи – нишу из известняка во имя богини, чрево которой породило все земное изобилие. Здесь молящиеся и путники оставляли свои подношения в виде цветов, фруктов, пучков пшеницы и статуэток, изображавшие их самих, львов, свиней и змей.
– Дай мне свой нож, – велела я Менелаю, когда наша колесница загрохотала по направлению к алтарю.
Он посмотрел на меня и нахмурился.
– Волосы, – пояснила я, потянув себя за свисавший поверх головной повязки локон.
Он подъехал к святилищу. Вместо того чтобы дать мне нож, он сам отрезал несколько прядей и положил их в мою ладонь. Я бросила темные кудри в слабое пламя в священной нише, и резкий серный запах смешался с благовониями. Развернув ладони вниз, я заключила с Матерью Тейей договор, который заставил бы Менелая содрогнуться, произнеси я его вслух.
На стенах алтаря заколыхались тени, словно мои беззвучные слова нарушили покой духов глины и клятвенных сущностей.
Я закончила обряд, и Менелай направил лошадей к воротам Святых Львиц. У него не было нужды делать подношение Матери или просить ее помощи. Ему не снаряжаться в долгий и полный неизвестностей путь или на опасную охоту. Он не был чужаком во враждебном государстве.
Рельефные скульптуры Матушкиных львиц-защитниц, положивших передние лапы на алтари, стояли на верхней перемычке ворот. Между алтарями поднимался столб с символом правящего дома, рода Атрея. Черные стеатитовые головы львиц, сидящие на известняковых телах, казалось, сердито рычали вслед нашей удаляющейся колеснице. Я отвернулась и стала смотреть вперед.
В дальнейшем наш путь лежал вдоль узкого гребня, известного под названием хребет Крона. Он изгибался вдоль древних и недавних могильных курганов за крепостными стенами. Горячий воздух плясал, слегка пошевеливая мои юбки. Над головой в ослепительном небе щебетали птицы, пронзительнее, чем обычно, но от этого было только приятнее, будто они подбадривали меня сверху. На некоторое время мой разум очистился от всего, что уже случилось, и того, чему было суждено произойти. Я забыла о человеке, стоящем рядом со мной, и о том чудовище, с которым мне предстояло схлестнуться в борьбе, и подумала о своей сестре Елене. Я вспомнила, как мы с ней катались с рассвета до заката по холмам и по долине реки Эвротас, как она дулась на меня, свою старшую сестру, за то, что я не давала ей поводья; потом ей на глаза попадался симпатичный зайчик или птичка, и она уже снова смеялась. Может, вырвать поводья у Менелая и рвануть обратно в Лакедемон, к своим родным, к жизни?
– Вон там! Что она делает днем? – Менелай показал на мелькнувший и исчезнувший в логове пушистый хвост. – Что бы это значило?
«Лисицы на склоне. Плач убитых детей».
Я вцепилась в поручень колесницы.
– Думаю, это предзнаменование. В некотором роде.
Менелай, по-видимому, не посчитал его дурным. Со страстью писца к сводам пергаментов он продолжал болтать всяческие пустяки о пикирующих птицах и мечущихся в воздухе насекомых. Обращал мое внимание на растения, которые, по его разумению, могли мне понравиться: элегантный шпорник, душистый гелиотроп с развернутыми к солнцу соцветиями. Он показал мне пустой ствол древнего дуба – его тайное логово в детстве. Я поймала себя на том, что представляю себе Менелая мальчишкой: застенчивым и любопытным, лучше чувствующим себя на лоне природе, чем в окружении друзей и мужчин. В конце концов его словесный поток иссяк. Когда мы возвращались к цитадели, он напевал какой-то немелодичный мотив.
Впереди замаячил самый внушительный могильный холм – изготовленный по специальному заказу памятник высокомерию. Несколько дней подряд я наблюдала с крепостных стен за тем, как рабы расчищали землю и щебень в дромосе – проходе, ведущем к входу в гробницу. Это могло означать только одно: погребальную камеру готовили к новому захоронению. Сперва я посмела надеяться, что Агамемнон делал мне свадебный подарок – похороны моих мужа и ребенка, но потом Гармония сообщила, что это планируются вторые похороны для Атрея. Агамемнон подозревал, что Фиест, похоронив брата после их последней схватки, сэкономил на погребальных предметах обихода, с которыми Атрей должен был отправиться в загробный мир.
Если бы Агамемнон со мной разговаривал, я могла бы рассказать ему о хвастовстве Фиеста оружием, драгоценностями и скотом, которыми он снабдил Атрея. Фиест был слишком проницателен для того, чтобы подать плохой пример в чем-то, касающемся царского захоронения. Жаль, что его убийце подобные угрызения совести были неведомы. Где-то на поросших кустарником склонах Священной горы или пика Арахны лежали непогребенные останки Фиеста и Тантала. Маленькое тельце моего ребенка уже давно должны были растащить лисы, не оставив от него и следа.
Менелай перестал петь.
– Царица?
– Останови колесницу, – вскричала я. – Просто останови.
Он выставил руку, пытаясь подхватить меня за локоть, когда я вывалилась из еще движущейся колесницы. Ему не удалось меня удержать, и я покатилась назад. Обожженная земля и колючая трава не смягчили моего падения. Я подняла мокрые глаза на могилу Атрея.
Менелай остановил лошадей и выпрыгнул из колесницы. Он присел на колени рядом со мной.
– Вы поранились?
Он поддержал меня, и я поднялась, опираясь на поцарапанные ладони. Я освободилась от его рук. У меня было только мое горе; я не могла позволить, чтобы мне мешал человек, чей брат и стал причиной этого горя. Я сделала несколько шагов по дромосу, хромая и радуясь тени, которую отбрасывали стены, поднимавшиеся на склоне насыпи. Яркая погребальная камера с покрытием из красного, зеленого и белого кварца расплывалась от слез. Такая огромная могила. Так мало, кому дозволено лежать в ней.
Между двумя массивными полуколоннами из зеленого мрамора по обе стороны от украшенной бронзовым орнаментом двери стояли двое часовых. Они угрожающе наставили на меня копья, а потом испуганно поприветствовали. Дверь, которую они охраняли, была настолько высокой, что в нее прошел бы даже титан, но за ней лежал человек. Рядом с Атреем лежала его вторая жена, бывшая жрица Пелопия – единственная известная дочь Фиеста. Брак Пелопии с ее дядей гарантировал, что у нее не родится сын, который мог бы отомстить за трех убитых братьев их убийце. Ее замужество, так же как и мое, во многом служило одной цели.
Я остановилась на некотором расстоянии от погребальной камеры. Неразумно приближаться к мертвым без подношений.
– Где покоится ваша мать? – спросила я у Менелая, следовавшего за мной на почтительном расстоянии. Однажды я спросила об этом у Фиеста, но он не знал ни где похоронили его бывшую возлюбленную, царицу Аэропу, ни даже как она умерла.
– Госпожа, я бы не хотел говорить о ней, – тихо сказал Менелай.
– Как ты не понимаешь?! – вскинулась я, приходя в ярость от его телячьей покорности. – С какой стати они не несут наказания, те, кто оскверняет наших мертвых? Может, она похоронена как нищенка? Или не похоронена вовсе? Агамемнон приговорил твоих двоюродных братьев и дядю к той же участи.
Лицо Менелая посуровело.
– Не ждите от меня жалости к Фиесту. Это из-за него кости моей матери лежат непогребенными неизвестно где. Он не хвастался вам тем, как соблазнил ее, как убедил украсть у отца царское руно?
Он понял все еще прежде, чем я успела сменить выражение лица. Весь дворец, от банщиц до высших сановников, слышали, как Фиест похвалялся уловкой, к которой прибег ради получения трона. В день коронации Атрея Фиест уговорил брата и сторонников поклясться самой страшной и нерушимой клятвой – когда каждый стоит на окровавленных кусках мяса зарезанной лошади – считать обладателя священного руна законным царем. Все с радостью поклялись, веруя в то, что Фиест наконец-то уступил притязаниям Атрея. Но на следующий день Атрей встал раньше всей знати, хранитель золотого руна открыл сундук из кедрового дерева, чтобы достать священное одеяние… а там было пусто. Фиест, еще обливающийся потом после обрядового танца, сорвал с себя длинный плащ, и под ним обнаружилась мокрая овечья шкура, отливающая золотом.
– Фиест украл трон, но отец не стал мстить, – сказал Менелай. – Даже когда сторонники снова привели отца на царствование, после того как солнце изменило свой ход, все, что он сделал, это отправил Фиеста в изгнание. А потом он узнал, что предатель обольстил мою мать и она отдала Фиесту руно, и эти новости вызвали у него приступ… безумия, – Менелай пристально смотрел на изображение, вырезанное на дверной перемычке гробницы: двух быков, замерших в полупрыжке в вечной схватке. – Фиест возлагает вину на всех, кого сам использовал или очернил. На своих сыновей. На моего отца. И на мою мать – мою бедную, бедную мать.
Он затих и стоял так неподвижно во мраке гробницы, что я уже заволновалась, не следует ли вернуть его к реальности прикосновением.
– Это был приступ безумия, – произнес он наконец. – И отец заставил нас… смотреть.
– На тех убитых мальчиков, сыновей Фиеста? Вы присутствовали на том жутком ужине?
– На мать. Он заставил нас смотреть на мать.
Слова слетали с его губ, ужасная семейная тайна. Атрею было мало той жестокой мести Фиесту. Я слушала рассказ Менелая, остолбенев, и сочувствовала ему.
– В конце того ужасного ужина стражники вышвырнули Фиеста из дворца, а мать сидела и рыдала. Отец подошел к ней и намотал ее волосы на руку. «Ну-ну», – сказал он. Он велел ей встать, и она старалась подчиняться, действительно старалась. Но она спотыкалась, как после побоев. Она бы падала, если бы отец ее не держал, намотав на кулак волосы. Он выволок ее из зала. И ее крики, ее крики…
Он слышал их теперь, несмолкаемые крики мертвой.
– Я бы тоже не устоял на ногах, но отец велел нам идти за ним. Агамемнон не давал мне упасть. Отец повел нас наверх в красную ванную. От воды в ванне шел пар. Там, наверное, был кипяток. «Смотрите, как мы воздаем нашим врагам, – сказал отец. – Ваша мать мылась в этой ванне, перед тем как пойти к любовнику». Он толкнул ее. Юбки опутали ее ноги, как сети. Она упала со ступеней в воду.
– Менелай, тебе не обязательно…
– Агамемнон зажал мою голову ладонями, заставляя смотреть. «Ему не оставили выбора», – шептал он снова и снова, прижав губы к моему уху. Я почти не слышал его из-за своих криков. Я думал, у меня сломается шея от попыток освободиться из сжимающих мои виски рук. Отец весь лоснился, как Посейдон. Он проклинал меня за трусость, но не мог ничего со мной сделать, потому что был слишком занят тем, что удерживал под водой мать. Она барахталась и извивалась; а потом, через некоторое время перестала бороться. Агамемнон отпустил меня. Он прижал меня к своей груди. «Отвернись, – сказал он, – я посмотрю за нас обоих». Потом отец встал возле нас, потирая пальцы. «Уведи этого слабака, – пропыхтел он. – Наказание ему придумаю позже».
– Он тебя наказал? – в ужасе вскричала я.
– Нет, он наказал Агамемнона. Он часто так поступал с ним за мои ошибки, чтобы мы стали сильными. Если я плакал, отец бил его даже сильнее, чем меня. Но когда он выпорол его на следующее утро, я не плакал. Я не чувствовал ничего, и думаю, что Агамемнон тоже. Это онемение долго не проходило. Больше мы никогда не заговаривали о нашей матери.
Однако со мной он заговорил.
– Ох, Менелай.
И после сегодняшнего дня его онемение вернется, Менелай будет скорбеть. Не я выковала клинок, который мужчины в его семье передавали из одной окровавленной руки в другую, будто священный факел на эстафете, но в свою очередь получу его в свое распоряжение и я. Если все они верили, что у них не было выбора в том, как поступить, то у меня возможность выбирать еще меньше. Должна ли я предать измученных духов своих мертвых, взывающих к справедливости? Должна ли мать отказаться от своего убитого сына, чего никогда не сделал бы отец? Кровь моих мертвых стоила гораздо больше трона или уязвленной гордости рогоносца.
Но осознавать, что я принесу еще больше горя благородному Менелаю, было в самом деле горько.
Он умолк, а я не смогла найти слов утешения. У меня из головы не выходила картина: двое мальчиков в ванной комнате смотрят, как топят их мать. И тут я поняла, что мои руки обхватывают спину Менелая, а его подбородок покоится на моем плече. Я не знала, как нам отодвинуться друг от друга, не придя при этом в смущение. Менелай вздохнул и шевельнулся, будто собираясь отступить. Он поправил подбородок. Его мягкая щека задрожала, прижавшись к моей.
Я сказала:
– Ни один ребенок не должен переносить такие страдания от рук жестоких мужчин.
Он в испуге отпрянул.
– Простите меня. Я не хотел… Я бы ни за что не…
Я взяла его руку и сжала с чувством бесполезного сочувствия.
Короткий путь до цитадели мы проделали в тягостной, но доверительной тишине. Я чувствовала к Менелаю большее расположение, чем могла бы предположить возможным, и была уверена, что он чувствовал то же. За его внешней кротостью скрывались достоинство и тихая сила. Я надеялась, что, когда все это закончится, он сможет обзавестись собственной семьей, более счастливой, и сможет править Микенами мудро и правильно. К тому времени он будет меня презирать. Он не станет совершать возлияний для насыщения моей тени. Зато моя казнь и бесплодное чрево разорвут круг мести. Правление Менелая принесет мир впервые в истории многих поколений. Он не воинственный человек.
Сзади на дороге послышался грохот колесниц.
– Остановись здесь, пусть проедут, – попросила я.
За облаком пыли возвращающихся охотников и лающих собак было не разглядеть. Я, почти не дыша, ждала, когда с нами поравняется первая колесница. Эгисф правил лошадьми, а Агамемнон стоял с ним рядом, держа за клыки голову молодого кабана. Его обветренное лицо с победоносным выражением заливал румянец.
– Господин, – поприветствовала я его, придав голосу почтительности. Мои пальцы чуть задержались у шеи – любимое движение моей сестры, с помощью которого она привлекала внимание мужчин.
Выражение лица Агамемнона оставалось каменным, даже когда моя рука опустилась от шеи к груди. Его торс напомнил мне смердящую, нечесаную и вымокшую под дождем дворнягу.
– Почему она не во дворце? – спросил он у Менелая.
– Мне стало грустно из-за того, что мой господин ко мне не приходит, – скромно ответила я. С отвращением.
Агамемнон вперил в меня пристальный взгляд. Я тут же осознала свою ошибку: мое откровение поставило его в неловкое положение перед его людьми. Охотники на ближайших колесницах изобразили полную глухоту. Эгисф с рассеянным видом похлопал по крупам своих возбужденных коней.
– Мужчина сам решает, когда идти к жене, а когда к кому-то еще, – ответил Агамемнон. – Будь там, где тебе положено быть, и я приду тогда, когда сочту нужным.
Его лошади, подстегиваемые Эгисфом, рванули вперед.
Пока мы дожидались, когда мимо проедет последняя колесница, Менелай успокаивающе и в то же время встревоженно улыбнулся мне. Я просияла в ответ. Мой промах оказался кстати. Я пристыдила Агамемнона, и теперь ему придется появиться в моих покоях.
Мы снова вернулись в окруженный стенами покоренный акрополь. Во дворце я распорядилась, чтобы служанки перенесли ванну в мои покои. Мне претило ходить в ванную комнату с красным полом, где умерла царица Аэропа.
Служанки искупали меня, натерли маслами, потом облачили в царскую пурпурную тунику и нанесли на лицо немного пудры. Как я начала подозревать, скромная жена придется Агамемнону больше по вкусу, чем размалеванная и сверкающая, какой он видел ее утром. От этой мысли меня чуть не вырвало.
Когда служанки закончили стелить на кровать свежие простыни и разложили дополнительные подушки, я отпустила их и стала рыться в сундуке со свернутыми в рулоны тканями. Моя рука нащупала льняной сверток. Я села на кровать и, страдая от онемения и боли во всем теле после падения с колесницы, принялась разворачивать бронзовый предмет. Кинжал Эгисфа. Я выбрала подушку попышнее, сунула кинжал под нее и стала дожидаться Агамемнона.
Я ждала и ждала, прислушиваясь к каждому шагу в коридоре. Мне снова вспомнились два мальчика, ждавшие, когда захлебнется их мать. Благородный Менелай простил своего отца-убийцу так же, как теперь он прощал преступления Агамемнону, но меня он возненавидит за то, что я сделаю этой ночью. Избавить его от этой боли я не могла. Мой долг касался мертвых так же, как его – живых. Каждый из нас обязан был исполнить долг перед своей семьей, и долг был свят.
За узким окном невероятно долго сгущались сумерки. Серость сменилась чернотой, а Агамемнон все не шел. Мое ожидание уступило место отчаянию. Я упала на свою половину кровати и зарыдала, бесполезно сжимая под подушкой рукоять кинжала.
Однажды я уже ждала безуспешно исполнения супружеского долга, когда мы с Танталом приготовились подарить друг другу свою невинность в первую брачную ночь. Нам помешали Фиестовы ночные кошмары, но следующим вечером я помогла своему юному мужу снять тунику, а он в это время дрожащими пальцами развязывал шнурки, расстегивал застежки и вынимал шпильки. От прикосновения его губ по мне разлилось теплое чувство удовольствия. Он целовал мои шею и плечи, спросил, готова ли я, и мы неловко и нежно занялись любовью. Откуда нам было знать, что за нашими первыми объятиями так скоро последуют последние?
Я сморгнула слезы. Агамемнон не должен увидеть меня такой размякшей, если вообще придет.
В коридоре послышалась тяжелая поступь. Мое сердце замерло. Дверь распахнулась, и проем заполнило собой омерзительное тело Агамемнона. Его волосатая грудь над короткой юбкой блестела в свете настенных светильников от свежего масла. У меня внутри все сжалось, когда он подошел к кровати. Мускулы на его толстых ногах выпирали, как канаты. Плечи были широки, как у Посейдона.
«Атрей, лоснящийся, как Посейдон, топит в ванне Аэропу».
У меня закружилась голова, и я попыталась приподняться на локтях. Хватило бы мне сил нанести удар, когда сверху на меня обрушивается такая туша?
– Лежи смирно, – приказал он.
Он сжал мои плечи, и я ощутила вкус желчи. Его торс нависал надо мной в такой близости, что мои глаза никак не могли сфокусироваться на какой-нибудь точке на его теле, где бы мускулы не защищали его внутренности, подобно латам.
Он потянул за узелки на моем поясе.
– Сними это.
– Тогда слезь с меня!
Я тут же пожалела о своем грубом тоне. Поднявшись, я повернулась к нему спиной и разделась. Царивший в спальне полумрак помог скрыть синяки и царапины от моего падения. Когда я стояла уже раздетой, он схватил меня за плечо и повернул к себе лицом. Я прикрыла руками пах, и он одобрительно кивнул.
Его бычья шея – я ударю сюда. А если он заметит летящий клинок? Один шанс. У меня был только один шанс.
Он щупал и тыкал меня, будто выбирал куски мяса на жертвенном пиру. Когда он швырнул меня обратно на кровать, я не смогла удержаться от того, чтобы не свернуться и не отскочить. Его это, кажется, никак не задело. Думаю, он даже улыбнулся. Его вес рухнул на меня, пригвоздив мои руки к бокам, и это помешало ему раздвинуть коленом мои бедра. Он сместился на локоть, поднял мою ногу и воткнулся в меня.
Я закричала. Закинув руку назад, я попыталась нащупать под подушкой кинжал. Он схватил меня за предплечье и с силой прижал его к боку.
– Не строй из себя потаскуху. Мне нравится, когда ты скромная.
Напрягаясь при каждом толчке, я ждала, когда он полностью переключится на получение удовольствия. Моя рука скользнула наверх. Он схватил меня за запястья и прижал их к моим плечам, не сбиваясь с ритма.
Стараясь не обращать внимания на боль внутри, я сосредоточилась на том, чтобы высвободить одну руку. Я дотянулась до подушки. Он шлепнул меня по лицу и заложил мои руки под себя.
В конце концов его тело выгнулось, и хватка ослабла. Мои руки занемели, и их будто кололи бесчисленные иголки. Едва переводя дух и сдерживая подступившие слезы, я смотрела, как он шагает прочь из спальни.