Теперь я все понимала. Брат моего убитого мужа. Дядя моего убитого сына. Последний из выживших сыновей убитого отца. Теперь я знала, кто такой Эгисф и почему желает смерти Агамемнона. Давным-давно он уже отомстил за троих маленьких сыновей Фиеста, зарезанных Атреем, но Атреев старший сын совершал преступление за преступлением.

Эгисф так и сидел на кровати и смотрел на меня тревожными блестящими глазами. Я отвернулась, чтобы не выдать своего ужаса, и посмотрела через окно на окутанный ночью силуэт священного холма Матери. Внутри все сжалось. Брат своей матери. Сын своего деда. Рожденный в запрещенном моралью союзе, в соитии, порождающем чудовищ и сумасшедших.

– Клитемнестра… – прошептал он.

Боги могут сходиться между собой, брат с сестрой, родитель с ребенком – бессмертные невосприимчивы к скверне. Звери случаются со своими сородичами, потому что далеки от понимания, что в них нет ничего божественного. Но смертных за подражание богам наказывают.

За моей спиной скрипнули половицы. Я медленно обернулась. Эгисф стоял на коленях у моих ног и касался моих коленей.

– Очисти меня, – тихо произнес он. – Я слишком долго носил в себе свою тайну, свой позор. Кому я мог сказать? Ты одна знаешь, кто я. Только ты можешь мне помочь, Клитемнестра.

Ужас смыло волной жалости. И любви. Я в самом деле любила этого мужчину, брата моего милого Тантала. Я обхватила ладонями его голову и поцеловала ниспадающий на лоб локон. Как же они были похожи – черные волосы, смуглая кожа, их чувство справедливости, порядочности, – хотя Эгисф был по-своему особенным. Он был моим другом, моим союзником и любовником. Он был родной кровью моих детей и жертвой дома Атрея в той же степени, что и все мы.

И я была ему нужна.

– Я тебя очищу, – сказала я.

Я не знала обрядов, способных смыть такую скверну. Герой Эдип, царь Семивратных Фив, предпочел отправиться в изгнание за неосознанное совершение инцеста со своей матерью-женой Иокастой. Царица Иокаста, как и Пелопия, не увидела другого способа очиститься, кроме как лишить себя жизни. Фивы, тамошние женщины, скот, урожай и дикие растения страдали бесплодием до тех пор, пока царская чета не искупила вину за свой нечестивый брак. Но присутствие Эгисфа не навлекло таких несчастий на Микены. Он был плодом греха, а не преступником.

Я смогу его очистить. Я найду способ.

Меня сдерживало другое.

– Почему ты не убил Агамемнона еще давно, если хотел отомстить за наших мертвых?

Он еще сильнее обнял мои ноги в мольбе.

– Я их никогда не забывал. И всегда знал, что час возмездия настанет, сколько бы ни пришлось ждать. Меня поддерживала мысль о том, как он будет страдать. Нужно было убить его раньше, ради живых. Прости меня, Клитемнестра, прости. И да простит меня дух Ифигении, – он прижался щекой к моим коленям.

Я погладила его мягкие волосы.

– Ты не должен себя винить, – мы оба несли свою долю сожаления, но вина лежала только на одном чудовище. Из нашего поколения лишь у Агамемнона руки были запачканы кровью детей.

– Я буду считать, что вина с меня снята, только когда он умрет, – сказал Эгисф. – Когда он захватил трон, я хотел убить его сразу по возвращении в Микены. Но меня терзал страх. Что, если преступления Агамемнона против моих родных – против твоих родных – были наказанием богов за то, что я сделал с Атреем? Я пролил родственную кровь, хотя и поступил правильно, отомстив за убитых братьев. В какие только хитросплетения не вплетают нас боги. Потом я узнал, что Агамемнон женился на тебе, и увидел способ устроить его смерть так, чтобы не запятнать себя еще больше.

– Ты оставил у меня в комнате кинжал, – вспомнила я.

– Я думал, что твой долг перед мертвыми столь же велик, как и мой, но ты Агамемнону хотя бы не родственница. Ты ведь и женой ему в действительности не была – что он пообещал вскоре исправить. Я знал, что ты захочешь нанести удар за своего ребенка. В том, что тебя не накажут, я не сомневался. Прости, но тогда я тебя еще не полюбил, хотя попросил Менелая и микенцев проявить к тебе милосердие за все, что тебе пришлось вынести. И цикл возмездия был бы завершен на тебе.

Цикл был бы завершен моей казнью. Никто бы меня не пощадил. Никто не стал бы мстить за цареубийцу женского пола, за убийцу мужа, и моя смерть стала бы публично осуществленным актом правосудия, а не личной карой. Мне хотелось такой смерти, потому что я принимала ее как свой долг.

Я коснулась щеки Эгисфа. Нечего было ему прощать. Когда его чувства ко мне начали меняться, Эгисф снова решил свершить месть собственными руками. Он не мог никому доверить это дело: кровавую плату за родных должен взимать родич, а не чужак. Эгисф решил не совершать этого деяния открыто – не хотел, чтобы цикл мщения продолжил Менелай или любой другой, еще не рожденный родственник. Смерть Агамемнона должна была выглядеть как несчастный случай или таинственное убийство, подобно убийству Атрея.

– Не думаю, что Менелай убил бы тебя, если бы узнал о том, что ты сын Фиеста, – сказала я. – Он считает тебя своим братом, и ты в самом деле часть его семьи. Он бы понял твой долг перед мертвыми. Он бы удовольствовался твоим изгнанием.

– Мне пришлось бы убить и его, чтобы развеять все возможные сомнения, – сказал Эгисф. – Но теперь слишком поздно размышлять над этим.

Потом в голове Эгисфа созрел новый план. Он попытался убедить меня сбежать с ним. Вместе с моими дочерями мы бы нашли убежище у того или иного союзника, приобретенного им за время добровольной ссылки. Он бы объявил себя последним из выживших сыновей царя Фиеста, поднял армию и сразил Агамемнона в честной битве за трон Микен.

А я не поддалась.

Но теперь у нас не было нужды штурмовать цитадель. Нам требовалось лишь защитить ее от Агамемнона, когда он вернется. Эгисф уже налаживал связи с теми ахейскими правителями, что не стали участвовать в походе на Трою. Помимо этого он разослал людей во все концы, чтобы собрать армию из батраков, слоняющихся по Ахее в поисках работы, и рабов, сбежавших из дворцов своих отсутствующих хозяев и прячущихся в горах.

– Пришло время объявить правду о моем рождении, – сказал он. И лицо его просияло от энтузиазма. – Я наследник Фиеста, настоящего царя Микен. Я предъявлю права на трон как сын и брат царей, а ты будешь моей царицей. Когда Агамемнон вернется из Трои, мы будем готовы его принять. Для убийцы не будет изгнания, только смерть.

Не будет изгнания. Только смерть. Эгисф не был согласен на меньшее, как не были согласны наши мертвые и как, я сама это понимала, не была согласна я.

– А Орест? – спросила я.

Он серьезно посмотрел мне прямо в глаза.

– Он будет моим наследником, если микенцы поддержат. Я дам клятву. Если у нас будут еще сыновья, они получат право наследования после Ореста. Я никогда и никоим образом не причиню ему вреда. Он твой ребенок, а ты достаточно выстрадала.

Если не ради самого Ореста, то ради меня он не причинит вреда моему сыну. Это я понимала. А что до микенцев, они, конечно же, с радостью примут Ореста в качестве наследника. А царя Эгисфа и царицу Клитемнестру они примут независимо от того, нравится им это или нет.

Я протянула руки к Эгисфу, и он поднялся с пола. Нам многое предстояло сделать. Нужно было посоветоваться со жрицей Пелеи, чтобы узнать, какие ритуалы могут очистить человека, рожденного в результате инцеста. Еще мне нужно было поговорить с Орестом и Электрой. Они уже слишком долго пребывали в неведении о судьбе своей сестры. Позже мы с Эгисфом поедем в Авлис искать могилу Ифигении. Мы совершим погребальные возлияния ее духу и установим надгробную плиту. На этой священной земле он и я дадим клятву, которая свяжет нас: повергнуть ее убийцу по его возвращении из Трои.

* * *

Оставив Эгисфа, я отправилась искать детей.

Они играли с новым охотничьим щенком Электры на поросшей травой террасе у дворца, не обращая внимания на не по сезону темные, грозившие дождем тучи, собравшиеся над вершинами Лона Матери. Орест был в набедренной повязке, как у раба, а Электра – в по-мальчишески короткой тунике. Оба загорели на солнце. Мне действительно нужно поговорить с женщиной из Анафи. Это не дело, что дети бегают без присмотра, как крестьянская ребятня. Ощутив укол вины, я потерла шею сзади.

Орест бросил палку и шлепнул гончую по тощему заду. Щенок пробежал несколько шагов на своих неуклюжих лапах, а потом вернулся к Электре и съежился у ее ног. Дочь ткнула Ореста кулаком в плечо. Подхватив собаку одной рукой, другой она погладила питомца по большой голове.

Я позвала их, и каждый поднял правую руку в сбившем меня с толку формальном приветствии. На загорелом плече Электры сверкал браслет в виде змеи, символа перерождения, который Ифигения подарила ей на прощание. У меня защипало глаза от слез. Я привлекла Электру к себе, и щенок оказался зажат между нами. Дочь выскользнула из моих объятий и засуетилась над животным, будто я только что нанесла ему какую-то травму. Я обняла своего чопорного сына.

– Дети, мне приятно вас видеть, – сказала я. – И одновременно больно.

– Ты проснулась, мама? – откликнулась Электра.

Я тронула их за плечи и жестом предложила сесть на траву. Во рту стало кисло из-за той новости, что я должна была сообщить.

– Да, проснулась. Орест, Электра, я должна сказать вам кое-что ужасное.

Электра поцеловала своего щенка в нос.

– Ифигения умерла.

Я словно громом пораженная смотрела, как она ставит собаку на землю и садится на траву. Электра сгребла щенка к себе на колени и разложила его тонкие лапки, как ей хотелось, напевая себе под нос песенку. Орест смотрел на нее, будто ожидая распоряжений. Не получив таковых, он вытянул ноги и стал вращать ступнями.

Весь короткий путь от дворца я подбирала в уме слова, чтобы раскрыть перед ними ужасную правду как можно осторожнее. Теперь же я забыла обо всем и опустилась на колючую, сухую траву между оставшимися у меня детьми, этими чужими мне людьми. Электра теребила уши своего пса. Орест крутил несбритый хохолок на виске.

– Ее застрелил лучник, когда флот высаживался в Трое, – произнесла Электра. – Я слышала, как гонец говорил это попечителю Эгисфу. Она упала в море. Нет лучше смерти для девочки, чем умереть в армии отца. Какая она счастливица. Повезло же ей.

– Она умерла, служа нашему отцу, если хочешь знать, – заявил Орест.

«Повезло». Они считали смерть сестры счастливой? Когда их сознание так исказилось? Из дворцовой мастерской до террасы долетал стук молотка. С каждым его ударом во мне поднималась обида; я отогнала ее прочь. Нельзя было винить Электру с Орестом за их заблуждения. Отец учил их презирать женщин. К тому же они еще не знали, что он натворил.

Я сказала:

– Послушайте меня. Вам будет тяжело это слышать, так же как и мне это говорить. Но вы должны узнать правду. Ваша сестра так и осталась в Авлисе. Обещание брака с Ахиллесом было ложью, чтобы выманить ее из дома. Дети, Ифигения погибла, будучи принесенной в жертву ради того, чтобы подул попутный ветер и флот смог отплыть в Трою. Понимаете? Ваш отец убил собственного ребенка. Ради ветра.

Это было произнесено. Аргумент в оправдание его смерти приведен.

В глазах детей мелькнул страх. Страх того, что отец не был тем кумиром, что они себе вообразили. Возможно, страх за себя.

У Ореста его быстро сменило сомнение. У Электры – отрицание.

– Даже если и так, все равно ей повезло. Повезло, говорю я тебе! – выкрикнула Электра. – Она была никем, а стала всем. Отец выбрал ее, и люди ее запомнят. Он выбрал ее, чтобы помогла ему выиграть войну. Она была ему нужна. Она сделала самое потрясающее, что только может сделать женщина. Она послужила своему отцу и умерла ради этого. На ее месте хотела быть я!

Орест хотел похлопать ее по руке. Она скинула его пальцы.

Он повернулся ко мне.

– Она умерла по благородной причине. Ты должна гордиться.

Я ударила его по щеке. Как смеет он, ребенок, указывать мне, что мне чувствовать? Орест пораженно уставился на меня, а потом неуклюже отполз назад, елозя задом по траве.

Я встряхнула Электру за плечи. Она засопротивлялась, и я встряхнула ее сильнее, не обращая внимания на слабое рычание щенка у нее на коленях.

– Он убил мою дочь! – закричала я, наклоняясь к Электре, чтобы она наконец поняла. – Убил ее ради своей войны! Убил ее, чтобы не терпеть унижения перед ахейцами. Он мог не воевать. Но решил выбрать путь войны. Принес бы он в жертву Ореста? Ифигения была моим ребенком. Она была моей плотью – вашей плотью.

Электра сбросила с колен собаку и вскочила на ноги.

– Лучше бы это произошло со мной! Если это было ему нужно, я бы предложила свое горло. А что? Я бы позволила ему вышибить себе мозги.

Внезапно меня поразила тошнотворная мысль, что ее сестра могла пойти на алтарь так же охотно. Подставляла ли Ифигения шею под нож? Ценила ли она свою жизнь наравне со звериной? Я нянчилась с ней, все за нее решала, воспитала в ней кротость в соответствии с ее природной склонностью и требованиями обычая. Она ставила желания других превыше своих собственных.

– Посмотри на меня! – заорала Электра. – На меня! – она стащила с плеча браслет Ифигении, и под ним на ее коже остались белые следы. Рыдая, она швырнула его в заросли чертополоха.

Маленький пес повернул голову в ее сторону. Комично тявкнув, он похромал за браслетом и сунул морду в чертополох. Электра закричала. Гончая принесла браслет, бросила его и, поскуливая, улеглась на землю. Дочь подбежала к животному и обняла за шею.

Мне она крикнула через плечо:

– Если бы я пошла вместо нее, тебе было бы все равно. Тебе больше никто не важен.

– Неправда, – ответила я.

– Тогда почему ты сказала гонцу, чтобы он вместо нее взял меня?

Во рту у меня пересохло.

– Как?..

– Значит, ты все-таки сказала, – ее губы искривились не то в улыбке, не то в гримасе. – Так же, как сказала Ифигении, что тебе хотелось отправить вместо нее меня. Я все это слушала.

Память перенесла меня в последние дни Ифигении в Микенах, к веселости Электры, к тому, как она сжимала мою руку, когда мы гуляли среди холмов по цветущим полям, как радостно она играла и болтала. А на следующее утро, поникшая, с опухшими глазами, отказалась петь свадебные песни.

– Я думала, что это тебе нравится Ахиллес, – уныло ответила я, но это все равно не помогло.

Огонь Электры угас.

– Всегда была она. Вечно она. – Электра встала и пошла прочь, а за ней потрусила ее верная гончая.

Я прижала колени к груди и уставилась на высокие стены и зубчатые башни цитадели, ощутив навалившуюся усталость. Все эти годы я безуспешно старалась защитить своих детей от Агамемнона. Я и представить себе не могла, что им понадобится защита от меня самой.

Орест кашлянул на некотором расстоянии позади меня.

– Ничего, мам. Главное, что Ифигения стала героиней, насколько вообще может стать девочка. Она стала почти героиней.

Я с усилием поднялась на ноги, ощущая каменную тяжесть в руках и ногах.

– Не гуляйте слишком долго. Погода меняется.