В темных утренних сумерках мы с Эгисфом спустились во двор и велели привести гонца. Один стражник держал его, а второй прижал к горлу нож. Из-под его закрытых век сочились слезы. Под носом блестело. Я сказала ему, что если он расскажет правду, то его тяжкое испытание закончится. Он заговорил невнятно, как призраки у Аида.

– Правда! – потребовала я. – Ты знаешь правду.

С того момента, как он вошел во двор, у меня не было ни малейшего сомнения, что он знает, что в действительности произошло с моей дочерью. Сначала он стоял со скучным видом, как боров, и со лба его струился пот. Глаза его глядели куда угодно, только не на меня. Руки нервно вздрагивали в знак отрицания, что он знает больше. Я приказала связать их у него за спиной.

Какая-то безрассудная часть моего сознания смела надеяться, что мой ребенок еще жив, надежда, зыбкая, как трещинка шириной с человеческий волос в циклопической стене. Но если бы это было так, для чего Агамемнон солгал? Ей, должно быть, грозила опасность со стороны отца, мужа или их обоих. А если ее действительно уже не было, я должна была знать правду.

– Отрежьте ему мочку уха, – приказала я.

Гонец успел издать вопль, прежде чем державший его стражник зажал ему рот рукой. Другой стражник оттянул мочку уха толстыми указательным и большим пальцами и взмахнул ножом перед носом пленника, отчего тот забился, как проткнутая копьем рыбина.

– Освободите ему рот. Говори! – потребовала я.

Удерживающий гонца стражник сдвинул два пальца в сторону, открыв сжатые губы посланца. По моему кивку стражник с ножом отрезал ему мочку уха. Личность посланца неприкосновенна во время его поездок за границу; дома же это не так. К тому же что значили законы в этот момент?

Ручеек крови из искалеченного уха потек вниз и свернул к подбородку гонца. Потом пошел ниже, между сжимающихся грудных мышц, и раздвоился над животом. Я дождалась, пока его вопли не перешли в поскуливания.

– Отнимите у него вторую мочку, – скомандовала я.

Эта угроза его сломила. Брызгая пузырьками слюны, он умолял меня не говорить никому, что это он сообщил мне о происшедшем с моей дочерью в ее последнюю ночь. Я выхватила окровавленный нож и ударила рукояткой по его изуродованному уху, давая понять, насколько хуже ему будет, если он вздумает что-нибудь утаить. Лезвие порезало мне ладонь. В тот момент я ничего не чувствовала.

Прибыв в Трою, гонец разыскал Агамемнона, который дал ему краткий отчет о том, что Ифигения утонула. Несчастный гонец побрел через лагерь к тому месту, где поставили временное укрытие его товарищи. К нему подошел молодой человек, двоюродный брат Ахиллеса Патрокл, и попросил зайти в шатер фтийского царевича. Как только гонец переступил порог шатра, на него обрушилась гневная тирада в адрес Агамемнона.

– Передайте царице Клитемнестре, что мне об этом ничего не известно, – кричал Ахиллес, и его красивое лицо и властные губы искривились от ярости. – Я бы никогда не замарал своего имени подобной мерзостью. Я бы ни за что не допустил страданий ребенка и скорби матери.

Ахиллес рассказал гонцу, что мою дочь и меня обманули и замарали его собственную репутацию. Он ничего не знал о брачном предложении до той фатальной ветреной ночи, когда случайно увидел совершающийся на утесе над заливом Авлиса ритуал. Ифигения в свадебном платье и вуали неуверенным шагом подошла к алтарю Артемиды. Там ее дожидался отец с каменным лицом, а вместе с ним хитрый Одиссей и Калхас, жрец с торчащими в разные стороны волосами.

Руки Эгисфа удержали меня от падения, когда гонец поведал дальнейшее.

Калхас перерезал моей дочери горло, как животному. Ошеломленный ужасом происходящего Ахиллес будто прирос к тому месту, где стоял. Когда он опомнился, из всех убийц там оставался один Одиссей. Ахиллес бросился к нему, намереваясь свернуть ему шею. До того как он успел достать Одиссея, тот пояснил, что пожилой отец Ахиллеса нанял наемников охранять дворец во Фтии вместо ушедших в Трою воинов. Эти люди состояли на довольствии у Одиссея. И если с виновниками ночного злодеяния случится что-то плохое, они убьют Пелея. Сокрушенный, охваченный яростью Ахиллес опустился на кровавую землю, а Одиссей просто ушел.

На следующий день северный ветер успокоился. Ахейцы вышли в море. Моя дочь умерла ради того, чтобы попутный ветер понес флот на Трою.

* * *

Эгисф унес меня в спальню и старался успокоить, а я каталась по кровати. Дыхание вырывалось резкими толчками; чем судорожнее я вдыхала, тем хуже мне дышалось. Комната плыла перед глазами.

Когда я пришла в себя, рядом с моей кроватью стоял целитель. Я заорала на него, чтобы убирался. Я кричала снова и снова. Он не мог вернуть мне моего ребенка. Он не мог меня излечить. И он ушел.

Много дней меня пожирала лихорадка. Мне слышался плач Ифигении в изножье моей кровати, но когда я произносила ее имя и открывала глаза, то видела лишь Электру и горестно стенала. Как-то раз я услышала, как мой сын говорит:

– Правда, мама. Ты должна встать. Ты царица.

Когда лихорадка отпустила, служанки наполнили ванну и полуотнесли-полуоттащили меня в пахнущую ароматными травами воду. Потом они ложками вливали мне в рот бульон и промокали хлебом то, что текло по подбородку. Меня бросало в дрожь при воспоминании об ухаживаниях Гармонии в те темные дни, когда Агамемнон убил Ифита.

Эгисф навещал меня каждые день и вечер. Он держал меня за руку и говорил об обыденных вещах: Орест заинтересовался пчеловодством и учится у дворцового пасечника; Электра посвятила себя ухаживанию за щенком, брошенным любимой охотничьей сукой ее отца, хромым и тщедушным созданием, которого Агамемнон бы, несомненно, утопил. Дети не знали о смерти сестры. Эгисф посчитал, что будет лучше, если они узнают об этом от меня, их матери, когда ко мне вернутся силы.

Ифигения лежала в одинокой могиле в Авлисе, а ее брат и сестра ничего об этом не знали. Как же я их всех подвела.

Я села в постели.

– Мне нужно им рассказать… Я должна им рассказать… – со стоном я уронила лицо на руки. – Что я могу им рассказать? Что мне говорить?

– Как что, правду, конечно, – ответил Эгисф. – А почему нет?

– Что отец, которого они обожают, убил их сестру, их родную плоть? Как они будут жить с этим?

Эгисф долго смотрел на меня.

– Ты должна рассказать им о том, что он сделал. Он должен понести наказание.

Его рот сжался в тонкую линию, пока он ждал от меня ответа.

Я поднялась с кровати и подошла к окну.

– Конечно, мы его накажем. Больше на трон он не сядет, – мысль работала быстро, создавая видение будущего. Агамемнон худой и бледный, одет в лохмотья. – Пошли за подкреплением, за каждым союзником, которого ты приобрел за время изгнания. Нога Агамемнона больше не ступит за стены его любимых Микен. Мы будем с ним сражаться. Мы его свергнем. Мы сбережем трон для Ореста.

Глаза Эгисфа засверкали.

– Ты ведь не это имеешь в виду. Он заслуживает смерти.

– Ты думаешь, я этого не понимаю? Но если я его уничтожу, то уничтожу и последних оставшихся у меня детей. Да, да, они должны узнать правду. Я должна им сказать. Но если я казню их отца, на меня посыплются их проклятия. Ему они простят что угодно, даже это. А меня не простят никогда. Они и так меня уже не слишком-то любят, мне прекрасно это известно.

– Ты знаешь, что это не… – он не закончил свою лживую фразу.

– Если они будут презирать меня, что мне останется? – я проигнорировала мелькнувшее на его лице страдание. Я достаточно сильно его любила, но ни один мужчина не имеет тех же притязаний на женщину, что ее дети. – Они будут возмущены мною, если мы его изгоним, это правда, но даже они не могут ждать от меня прощения. – Я засмеялась, внезапно оживившись. – Как же ему понравится изгнание! Разве ты не понимаешь? Потеря трона будет для него самой медленной пыткой, как это уже было с ним однажды, хуже всех мучений грешников у Аида. Вспомни, сколько раз он причитал о тех годах, когда был ничем и никем, без царства, никому не нужным.

– Если бы мы убили его много лет назад, Ифигения была бы сейчас жива.

Я могла бы броситься на него, но силы оставили мои члены. Я упала на стул у окна. Ко мне вернулись воспоминания о том, как Агамемнон тайком пробрался в детскую к Ифигении в ночь перед церемонией имянаречения, склонился над колыбелью и пробормотал: «Слишком рано».

Еще одно воспоминание, резанувшее, как обсидиановый осколок: вечер возвращения Агамемнона из цитадели моего отца, когда он отдал мою сестру за Менелая. Агамемнон поссорился с Эгисфом. В гневе он затащил меня в комнату. Я умоляла его не забывать о ребенке в моем чреве, и он поклялся принести Артемиде прекраснейшее создание из всех, что родится весной, если богиня даст мне здорового ребенка. Я забыла об этом его обещании, полагая, что оно выполнено.

Теперь я поняла: Агамемнон о нем никогда не забывал, как и Артемида. Первым совершенным созданием стал не безупречный ягненок или козленок. Это была наша дочь.

Все эти годы я безуспешно пыталась защитить своих детей. Все эти годы над нами нависала уродливая тень. Наш дом был проклят. Гадкий ужин Атрея поверг нас всех в безумие, в самоуничтожение. И вот погиб еще один ребенок.

Сделав над собой усилие, я справилась с голосом:

– Пусть мои дети презирают меня за свержение Агамемнона, но я не позволю им до смерти меня возненавидеть.

– Справедливость! – выкрикнул Эгисф. Его голос напугал меня и вывел из оцепенения. Несколькими шагами он преодолел разделявшее нас расстояние. Он схватил меня за плечи. Его пальцы впились в мое тело. – Ты должна дать им справедливость, будь ты проклята.

Его глаза горели ненавистью. Спустя несколько пугающих моментов я поняла, что взгляд его направлен внутрь.

Плечи Эгисфа поникли. Руки повисли.

– Прости меня. Я подвел тебя, любовь моя. Я всех их подвел.

– Скажи мне честно, – попросила я, – как ты относился к моим мертвым.

Эгисф опустился на мятые простыни. Он закрыл глаза и тяжело выдохнул.

– Ты знаешь, я его ненавидел. Ненавидел своего приемного отца.

– Своего приемного… – я умолкла, не желая сбивать его с мысли.

– Да. Не только из-за его бессердечия и жестокости по отношению ко мне. Не только из-за жестокости по отношению к Пелопии, хотя и это тоже. А за то, кем он был. За то, кто есть я, – он опустил взгляд на свои сжатые на коленях кулаки. – Атрей был не таким, как Агамемнон, как ты могла бы подумать. Твой муж каждым своим преступлением боится обидеть богов. У Атрея таких страхов не было. Он даже хвастался тем, что убил сыновей Фиеста и подал этих невинных мальчишек на стол их отцу. Хвастался!

Воистину злодей. А его сын убил не меньше детей.

– Иногда после ужина Атрей заставлял аэда петь про тот банкет, – при воспоминании Эгисф поморщился. – Аэд вперял взгляд в пол, потом в потолок, будто думал, что за эту нечестивую песню его поглотит земля или поразит молния. Пелопию передергивало от омерзительных рассказов о том, как ее отец ел плоть ее братьев. И всякий раз, когда аэд доходил до того места, где муж топит Аэропу в ванне за измену, Атрей не сводил взгляда с лица Пелопии.

Глаза самого Эгисфа вдруг вспыхнули.

– Но в итоге Фиест отомстил за тех убитых мальчиков. Он снова вернулся с осадой Микен и убил Атрея, который тоже хотел покончить с враждой тем или иным способом. Атрей с Агамемноном и Менелаем поспешили за стены цитадели, а я направился в арсенал за копьем. Я мог не любить своего приемного отца, но я был предан друзьям и дому.

Когда я проходил мимо тронной комнаты, меня окликнула Пелопия. Я подошел к ней, поскольку никто другой не удосужился сказать ей, что происходит. Мы с ней всегда были близки – отверженные и нелюбимые приемный сын и племянница. Атрей женился на ней ради того, чтобы ее потомки были преданы своему отцу. Она умоляла меня не вступать в бой. Плакала и говорила, что не вынесет, если я погибну в битве. Что с нею тогда станется? Я еще слишком молод, сказала она. Еще не участвовал в битвах. И я был для нее всем.

Эгисф опустил свою темноволосую голову, погрузившись в воспоминания о своей нежной приемной матери, одной из немногих, кто его по-настоящему любил.

В конце он сказал:

– Она не произнесла этого вслух, но я знал о ее надежде на то, что Атрея убьют и ее отец снова займет трон. Я не мог ее винить. Но, похоже, ее желанию было не суждено исполниться. Атрей забрал меня от нее, сказал, что бой окончен, и ругал за то, что я не принял в нем участия. Он сказал, что Агамемнон пленил Фиеста. Мой сводный брат стоял в окружении сторонников с гордым и презрительным видом, весь в крови.

«Если хочешь доказать, что ты не слабак, прячущийся за женскими юбками, – сказал Атрей, – возьми свой знаменитый меч и иди убей Фиеста». Он имел в виду меч, который я держал запертым в сундуке у себя в комнате, тот самый, с которым меня младенцем нашли много лет назад у дворца. Каким бы он ни был безбожником, но, вероятно, не хотел проливать такую родственную кровь, как кровь брата. И хотя он смог не задумываясь забить своих племянников, все же не стал рисковать тем, что его сыновья могли бы совершить подобное уже со своим дядей.

Мне совсем не хотелось резать беззащитных пленников, к тому же отца Пелопии. Атрей принял мое нежелание за трусость или, того хуже, за предательство. Он сказал, что, если я откажусь убивать Фиеста, это станет доказательством заговора между мной, Фиестом и Пелопией. Он повесит нас всех, как предателей. В этом я не сомневался; он не любил никого из нас. Я нередко предполагал, что единственная причина, по которой он усыновил меня, состояла в возможности угрожать переживавшей за меня Пелопии, подвергая поркам и пугая чем-нибудь похуже. С Агамемноном и Менелаем он тоже не нежничал, а скорее испытывал к ним какую-то горделивую нелюбовь. После того как он бил их, они могли встать; а я мог только ползать.

В итоге я отправился к себе в комнату за мечом, а потом в комнату пленника. Отодвинул засовы на двери. Фиест сидел на полу своей камеры, связанный по рукам и ногам. Один глаз у него наполовину закрылся и отливал фиолетовым. Все лицо было в порезах. Интересно, сколько из тех ран было нанесено ему после того, как он покинул поле брани? Несмотря на боль, которую он, очевидно, испытывал, он широко мне улыбнулся своими сколотыми зубами и объявил, что очень рад меня видеть. Я предупредил его не говорить раньше времени, на что он только усмехнулся.

«Какой хороший у тебя меч, парень, – сказал он, кивнув на торчащую из ножен рукоятку с орлиными когтями. Его здоровый глаз подмигнул мне. – Сделаешь для меня последнюю милость, перед тем как проткнуть? Я хочу увидеть дочку в последний раз. Приведешь ко мне Пелопию, сынок?»

Я не доверял ему, но как можно отказать в такой просьбе? Если бы Пелопия спросила меня после, не изъявлял ли ее отец желания поговорить с ней, перед тем как я изрубил его беззащитное тело на куски, то как бы я смог соврать и сделать ей еще больнее? Поэтому я пошел за ней, и это стало моей ошибкой.

Эгисф уставился в центр комнаты, как пес, который видит и слышит то, чего не видят люди, будто тени тех, кто жил и умер так нехорошо в этом дворце, до сих пор присутствовали здесь. Дворец был словно могила, в которой оказались заточены все мы, и живые, и мертвые.

– Пелопия ахнула, увидев отца таким побитым. Она не была близка с ним, не виделась с ним еще задолго до замужества, но кровь есть кровь. Она упала на колени и уткнулась головой ему в плечо. Он застонал, возможно, от двух разных видов боли, а потом прорычал, чтобы она поднялась.

«Этот меч, что висит у парня, я знаю, откуда он, – сказал Фиест. Пелопия нахмурилась и сказала ему, что меня нашли вместе с ним. – Да, и я знаю, откуда он, – повторил он. – Его оставил человек, сделавший ей ребенка. Она была жрицей заступницы Афины в Сикионе. И совершала ночные обряды для своей богини. Платье замаралось в крови, и она разделась, чтобы обмыться в ручье возле священной рощи Афины. Она так и не увидела мужчину, подкравшегося к ней из-за кустов и повалившего ее на берег вниз лицом. Он накинул ей на голову мокрое платье. Тот человек сделал ей ребенка и оставил там свой меч, чтобы с его помощью однажды себя обнаружить».

Эта история моего зачатия, если, конечно, это в самом деле было так, потрясла меня. А обуявший меня в тот момент холодный ужас говорил о том, что впереди ждут открытия похуже. Фиест склонил голову и тихо произнес: «Это был мой меч. Это я был тем, кто изнасиловал бедную девушку. Я сделал это потому, что так повелели боги. У меня не было выбора. Это была не похоть, дочь моя, ни в коем случае не похоть».

Пелопия, бледная как смерть, слушала отца. Ее тело сотрясали конвульсии. Она вскрикнула, издав не то отчаянный стон, не то животный крик. А дальше все произошло очень быстро. Она выхватила висевший на моем поясе меч. Казалось, она собирается замахнуться на Фиеста. Онемев и оцепенев, я не смог среагировать. Она развернула лезвие и вонзила его себе в живот.

Подвижность вернулась. Я закричал. Подхватил ее, когда она падала. Вместе с ней я осел на пол и положил ее поперек своих колен, тихо стонал, ругая ее и умоляя не умирать. Я требовал сказать, почему она так поступила. Как она могла оставить меня? Как могла отобрать у меня единственного любимого человека и единственного человека, любившего меня? Отвратительная правда смотрела мне прямо в лицо так же явственно, как ее стекленеющий взгляд, но я не мог ее принять.

Она пыталась говорить. Ее бескровные губы шевелились. Они назвали меня своим любимым братом, своим светом. Своим сыном. Я наклонился к ней и прижался губами к ее святым губам, чтобы она не говорила, чтобы не произнесла этих чудовищных и прекрасных слов. Ее сын, я был ее сыном. Это она устроила все так, чтобы меня младенцем нашли возле дворца Атрея. Ради меня она стала невестой изверга Атрея. Моя мать меня не бросала. Мне хотелось утопить ее ужасные слова в своих слезах, как дождь заглушает шепот и стоны Матери Земли. Я умолял ее молчать, умолял говорить, никогда не оставлять меня, назвать меня своим сыном. Ее сыном. Жизнь покидала ее. Я так и держал ее на руках, пока она не умерла.

Положив Пелопию на пол, я повернулся к Фиесту. Хоть он и был связан, но отскочил в сторону, когда я бросился на него. Если я убью его, заорал он, то буду проклят навечно: он был моим отцом. Я рассмеялся и сказал ему, что мое зачатие уже было достаточным проклятием. Я навалился на него, схватил за бороду и вздернул подбородок, обнажив щетинистое горло. Но у меня не было меча. Своего я коснуться не смел. Я ударил его кулаком в глаз, в здоровый. И поклялся убить.

Он кричал, что не хотел осквернять Пелопию, но чем было то преступление против дочери после того, как Атрей заставил его есть собственных сыновей? После убийств тех мальчиков, моих братьев, он советовался с оракулом и спрашивал, как совершить возмездие. И узнал, что возмездие придет через сына, которого он зачнет от собственной дочери. «Меня тошнило от одной мысли об этом, – ныл он, пригибая лицо к груди, чтобы увернуться от моих ударов. – Но я ее едва знал. И что такое изнасилование? Хуже, что это твоя плоть и кровь, но, по счастью, я почти не воспринимал ее как дочь. И я закрыл ее лицо».

Мне хотелось размазать его рожу об стену, превратить в месиво. Но он был моим отцом, даже дважды отцом – отцом и дедом одновременно. А Пелопия, милая невинная Пелопия, была мой сестрой-матерью. Я запрокинул голову, будто потолок Фиестовой камеры был небом, и заревел, что было мочи.

Я упал рядом с Пелопией. Когда Фиест решился заговорить снова, он сказал, что я, как его сын, должен неминуемо отомстить за своих убитых братьев, как предсказал оракул. Оставить этих мальчиков не отмщенными было бы хуже, чем пролить кровь их убийцы, даже учитывая, что Атрей приходился мне дядей.

Я ничего не обещал Фиесту. Развязав веревки, я велел ему притвориться мертвым. Потом я поднял труп своей матери с торчащим из него мечом и вышел из камеры. Стоявшим в конце коридора стражникам я сказал, что задушил Фиеста, – вид у него был, безусловно, потрепанный, когда они заглянули в его камеру. А Пелопия якобы убила себя от горя по нему. Я приказал им следовать за мной к ее покоям из уважения к мертвой царице и охранять ее до погребения. Они попытались протестовать, но я заверил их, что Фиест уже никуда не денется. Его грязный труп сам о себе позаботится.

Положив Пелопию на кровать, я вытащил свой меч… – Эгисф поморщился, – и завернул ее в простыню. Потом я вернулся в зал, чтобы рассказать свою версию Атрею, но Агамемнон сообщил, что тот уже ушел совершать благодарственное жертвоприношение в тополиную рощу Посейдона над цитаделью. Непристойно скоро, учитывая, что труп Фиеста был еще теплым, и даже очень. И тогда я пошел за своим приемным отцом, своим дядей, не имея четкого плана. Хотя, конечно, мне следовало знать, что нужно делать.

Я проскользнул через задние ворота, чтобы меня не видели стражники на воротах Персеи, и отправился к источнику Персеи. Мне было ясно, что сначала Атрей пойдет туда, дабы очиститься перед тем, как благодарить своего бога. Я нашел его на коленях, черпающим воду и поливающим себе на голову, будто радостный мальчишка. Должно быть, он думал, что его проблемы решены: брат мертв, а о выживших племянниках ему известно не было. И проблемы его действительно закончились. Он нагнулся, чтобы плеснуть сверкающей воды себе на лицо, и в этот момент я подкрался сзади и всадил нож в его бычью шею.

Когда я вернулся во дворец, Агамемнон был в ярости. Фиест сбежал, орал он, а я неоперившийся дурень, раз подумал, что убил старого лиса. В отличие от Атрея, проблемы Агамемнона только начинались. Жрец Посейдона сообщил, что нашел возле источника Персеи тело царя, зарезанного неизвестным убийцей, предположительно Фиестом.

Когда Агамемнон наконец прилег на подушки после всех потрясений того дня, он, несомненно, нашел утешение в снах о золотых шкурах и скипетрах с львиными головами. Но незадолго до рассвета его разбудил слуга. Фиест во главе разгромленного ранее отряда вернулся штурмовать дворец. Потери Агамемнона и Менелая были ужасающими. Большинство стражников и сторонников перешло на сторону Фиеста, а сыновья Атрея бежали, спасая свои жизни.

Что касалось меня, то у меня не было желания оставаться во дворце царя Фиеста. Я взял кое-что из вещей и отправился противоположной Агамемнону с Менелаем дорогой. Позже я узнал, что у меня есть последний оставшийся в живых брат, пастушок Тантал. Фиест привез его во дворец, чтобы уберечь от мести сыновей Атрея и защитить всех сыновей, которые могли родиться у Тантала. Но это ему не удалось, как ты сама прекрасно знаешь, а мне не удалось отомстить за них Агамемнону.

Вот так, Клитемнестра. Теперь ты знаешь все.