После того как потрясение от рассказа гонца прошло, слепой страх сменился неистовым гневом. Теперь оставалось только одно место, где могла находиться Ифигения. Агамемнон с Ахиллесом в самом деле увезли ее в Трою.

По непонятным мне причинам они увезли ее, как лагерную шлюху, заставили терпеть тяготы долгого пути по хлестаемым ветром морям на корабле, полном грубых солдат, без возможности уединения или комфорта. Во время таких путешествий заболевали взрослые мужчины, не говоря уже о хрупкой девушке, которая корабль-то видела только с берега. И безопасно ли вообще было пускаться в плавание, когда совсем недавно так гневались великая Артемида с Бореем? И теперь она должна будет вынести долгие недели на вражеской территории, в лагере, где полным-полно воинов, чьи жены остались далеко за морем.

Неужели Ахиллес был так ослеплен своей невестой, что не смог разлучиться с ней или хотя бы дождаться разрешения от доверяющего ему отца? Вероятнее все же, что Агамемнон, которому не терпелось заключить союз и выйти в море, не дал ему времени сообщить царю Пелею. А может, Ахиллес счел неблагоразумным отсылать гонца перед тем, как идти в битву? Или посланец попал в засаду по дороге во дворец Пелея? Все-таки Фессалия – это царство разбойников.

Легкомыслие Ахиллеса было дурно, но неспособность Агамемнона послать мне весточку об отъезде Ифигении и ее благополучном прибытии была непростительна.

– Если ему не хватает порядочности, чтобы отправить нам гонца, то мы сами отправим гонца ему, – заявила я Эгисфу.

– Его поведение меня не удивляет, хотя должен признать, что об Ахиллесе я был лучшего мнения, – ответил Эгисф. – Но я уверен, Ифигения в безопасности. Гордость Ахиллеса не позволит ему допустить, чтобы с его невестой что-нибудь случилось. Не думай об этом, Клитемнестра. Завтра я буду слушать просителей. Помоги мне.

– И ты еще думаешь, что мне удастся вникнуть в их мелкие проблемы? – засмеялась я.

– Я думал, это Агамемнон считает их проблемы мелкими. Посиди со мной, послушай народ. У меня нет желания делать это в одиночестве.

Я изучала его. Ему как человеку, который не выказывал жажды к власти, она была к лицу. Мне порой становилось интересно, в самом ли деле Эгисф хотел поделиться со мной своими полномочиями, или же моя ценность для него состояла в том, чтобы я, дважды царица Микен, обеспечила видимость законности его амбиций.

– Я не пойду, – ответила я, поднимаясь со скамьи. К этому моменту мои дамы должны были собираться в тронной комнате и начинать работу. Мы шили подходящую для юной невесты одежду к возвращению Ифигении.

Пусть Эгисф наслаждается своим положением, пока может. Уже довольно скоро сигнальные огни возвестят о возвращении Агамемнона – радостное зрелище, коль скоро оно будет означать возвращение моей дочери. Она останется со мною рядом еще на два года. Или по прихоти мужа или велению отца соберет вещи и уедет из семьи, как полагается замужней женщине.

* * *

Итак, я заняла себя изготовлением одежды для Ифигении, Эгисф – делами Микен, и оба мы ждали возвращения гонца из Трои.

Седобородые, как я узнала, смягчились, поскольку теперь видели меня, лишь когда я проходила по балконам над залом. Однако они были вынуждены терпеть присутствие Электры. Я выпустила дочь из тронной комнаты, потому что за ткацким станком она больше мешала, чем помогала. Орест поначалу протестовал, когда она втесалась в мужское общество. Он стал проводить больше времени в зале, купаясь в похвалах седобородых, надувая губы и раздражаясь, когда Эгисф игнорировал его не слишком мудрые советы. Эгисф позволил Электре сидеть по одну сторону от возмущенных седобородых, если она будет вести себя тихо. За ужином он поощрял детей обсуждать услышанное за день – нехитрая уловка заинтересовать меня.

Однажды днем я проходила мимо зала, намереваясь осмотреть только что выкрашенные и сушившиеся на крыше ткани, и услышала, как Электра надсмехается над просительницей. На полу на коленях стояла женщина и в мольбе касалась ног Эгисфа.

– Поднимитесь. Я слушаю, – сказал Эгисф.

Электра несмешливо изогнула брови и буравила взглядом взлохмаченные волосы и потрепанную шерстяную тунику просительницы. Ее брат был тем временем занят обкусыванием ногтей. Просительница показалась мне знакомой, хоть крестьянки все походили друг на друга после нескольких неудачных урожаев: худые, уставшие, плохо одетые. Эта, несмотря на все ее невзгоды, была на вид довольно симпатична. Большие, блестящие от слез глаза на изможденном лице могли бы привлечь внимание сострадательного человека – или хищного.

– Я уже приходила сюда раньше молить царя о справедливости, – сказала она. – Он не захотел… он не стал… Ох, попечитель, мне больше некуда обратиться. Мой сосед сделал меня своей женой, хотя я этого не желала, и, пока он жив, мне нет спасения. Сейчас он угрожает моим трем мальчикам. Говорит, с какой стати он должен воспитывать не своих детей. А моя маленькая дочка, то, как он на нее смотрит… Что я могу поделать, попечитель? Что мне делать? Помогите мне, пожалуйста, помогите, – содрогаясь от рыданий, она снова упала на пол и обхватила колени Эгисфа.

Голос Электры прозвучал сухо и отчетливо:

– Почему ты себя не защищаешь? Разве ты не на ферме живешь? У тебя должен быть инструмент, который можно было бы использовать.

Было видно, что, пока Электра говорила, женщина пыталась собраться с мыслями. А теперь уставилась на нее, открыв рот.

– Тише, дитя, ты ничего не понимаешь, – сказал Эгисф. Он взял руки просительницы в свои и так держал их. – Каких действий вы от меня ожидаете? Говорите смело, не бойтесь.

Я взялась за перила и подалась вперед, чтобы расслышать ответ просительницы, но она больше плакала, чем говорила, растрогавшись такой отзывчивостью. У нее не было причин для такой благодарности. Эгисф вздохнул. Его взгляд стал блуждать по залу, а женщина все рыдала.

– Ну хватит. Вставайте, – сказал он. – Это нас никуда не приведет. Как мужчина могу вам сказать, что мало кто приходит в восторг от потомства своего предшественника. Ваш новый муж, возможно, старается, как может. Может, его слова и грубоваты, но я уверен, что он не имел в виду ничего плохого. Проявите терпение. Считайте, вам повезло. Ваши дети обрели нового отца и не погибнут от голода.

Некоторое время женщина оставалась на коленях, пораженная его безразличием. Я решила обнаружить свое присутствие и упрекнуть Эгисфа. Получается, справедливость его мало интересует, если я не сижу рядом и не наблюдаю за его поведением?

Просительница упала на пол лицом вниз, обхватив его лодыжки – мольба в крайней форме унижения. Эгисф сконфуженно засучил ногами.

– Стража, уведите ее. Она у меня не одна на сегодня.

Когда охранник уводил женщину, я поняла, почему она показалась мне знакомой. Агамемнон как-то принял ее в присутствии Нестора и Одиссея. Он выказал не больше желания защитить ее от соседа-мучителя, чем Эгисф. Я вмешалась, дав указание людям Эгисфа поколотить негодяя – лекарство, которое, как я видела теперь, не помогло.

Охранник выталкивал женщину в вестибюль.

Эгисф крикнул ей вслед:

– Возвращайтесь через пять дней. Вы сможете найти здесь более сочувствующих слушателей.

Он взглянул на балкон и увидел меня.

* * *

Я уклонялась от попыток Эгисфа мною манипулировать, но при этом не могла не думать о несчастной просительнице и изверге, который убил ее мужа, досаждал ей и угрожал ее детям. Она была бедной крестьянкой, а я царицей, но при этом от меня не ускользало сходство между нами. Мы были фигурками на игровом поле, которые захватывали, передвигали и сбрасывали мужчины. Богатые или бедные, знаменитые или безвестные, мужчины диктовали правила, по которым мы жили, и они же их нарушали. И она, и я были женщинами.

Говорят, были времена, когда этими землями правили богини и их жрицы. Это было до того, как сюда пришли воинственные ахейцы. Вместе с властью приходит и ответственность за тех, кого этой власти лишили. И если измученная вдова не может рассчитывать на справедливость со стороны царя, то какое право он имеет править государством? Если женщина видит от мужа, отца, брата или сына лишь жестокость и равнодушие, с какой стати она должна доверять кому-то из них свое благополучие?

Сегодня я буду царем для этой отвергнутой просительницы. Я смогу отправить крепких парней, чтобы они повесили человека, который насиловал ее и угрожал расправой ее детям.

Так я и поступила, и вечером за ужином сидела в приподнятом настроении. Эгисф рассуждал о делах Микен, забыв о том, что я не поддаюсь его плану затащить меня в зал. Электра с подозрением наблюдала за нами, попутно высмеивая Ореста с его скукой во время утренних заседаний. Мальчик раскраснелся от гнева и заявил, что девчонке не понять техник, с помощью которых мужчины держат в узде простой народ. Электра в ответ на это рассмеялась, и я почти не упрекнула ее за это.

Довольная и сонная, я вернулась в свои покои и стояла неподвижно, пока служанка меня раздевала. Потом я легла в постель, закрыла глаза и спустилась в Подземное царство.

Я гуляла среди Асфоделевых лугов. Должно быть, меня проводил туда проводник душ Гермес, бог, которому нравится уносить души смертных во сне. Крепкие стебли и белые лепестки без запаха касались моих ног. Мимо меня мелькали невнятные тени. Они не могли ни видеть, ни слышать меня – я не делала либаций кровью, чтобы оживить их; я не знала о том, что окажусь здесь. И все же я звала своих родных, которых лишилась, в надежде на то, что они все-таки отыскали дорогу сюда.

По бледным цветам на меня поплыл Тантал, нечеткий и расплывчатый, но я, однако, знала, что это он. Его призрак подплыл ближе. Я протянула к нему руки, и он улыбнулся мне в своей милой знакомой манере. Он держал на руках младенца, покачивая спеленатый сверток нежно, как женщина.

– Ифит, – прошептала я, хотя горло свело до боли. От мучительной тоски заныло в груди.

За спинами моего юного мужа и сына скользнула еще одна тень. На меня нахлынула любовь к черноволосому Фиесту, чего никогда не случалось за пределами царства Аида. Его темные как ночь волосы загорелись солнечными лучами, которых не было над этим туманным лугом. Призрак с огненными волосами указал на Тантала.

Но это был не Тантал. Это был Эгисф, и он плакал. Он положил Ифита на постель из асфоделевых лепестков, упал на колени и стал царапать ногтями землю. Время от времени он останавливался и спрашивал:

– Маленькая Цикада, кто сломал твои крылышки? – Он выкопал яму, глубокую и широкую. – И песенки твоей больше не слыхать, – он взял спеленатый сверток и бросил в яму.

Сиплое дыхание вырывалось из моих легких. Все тело, от макушки до икр, покрыл липкий пот. Я резко села на постели среди разметанных подушек. Чьи-то пальцы сжимали мое предплечье.

– Проводник! – крикнула я.

Эгисф, бледный в свете лампы, как асфодель, разжал свой судорожный захват. Он повалился на пол с остекленевшим взглядом.

Я кое-как встала на колени и подползла к нему.

– Что случилось? Что такое?

Он не ответил.

Я схватила его за волосы и рывком подтянула, чтобы его лицо оказалось рядом с моим.

– Говори же! – закричала я.

Скрипучим голосом он произнес:

– Гонец вернулся из Трои. Произошел несчастный случай, сказал твой муж. Троянские лучники. Воины высаживались на берег, и лучники атаковали. В нее попали. Упала за борт. Смыло в море. Сказал твой муж.

Смыло в море? В ушах звенело. Смыло в море? Ложь. Я вцепилась в плечи Эгисфа. Я трясла его со всей яростью давно подавляемого горя. Ложь. Его лицо плясало у меня перед глазами. Ложь. Я открыла рот. И закричала откуда-то из самого нутра. Ложь. Он попытался удержать меня, успокоить. Я вонзала ногти в его грудь и щеки и рвала на себе волосы.

Моя дочь мертва. А ее отец лгал.

Крики сменились рыданиями. Я слышала их как будто со стороны. Мое тело обмякло, и я уже ничего не чувствовала. Я привлекла Эгисфа к себе. По его щекам бежала кровь и стекала на грудь. Я обхватила его лицо. С силой прижала его губы к своим и заскрежетала зубами. Наши лица были мокры, наши губы были влажны. Онемение. Я отняла окровавленные ладони от его лица.

Я без сил упала на него. Мне нужно было чувствовать. Мне нужно было осязать. Мой ребенок погиб. Весенняя Дева погибла. Мне нужно было чувствовать. Мы прижались друг к другу, мы двигались в унисон. Мы царапали и рвали друг друга. Ифигения была мертва. Мы оба плакали. Наши слезы смешались. Мы льнули друг к другу.

После мы срывающимися голосами шептали о нашей любви к Ифигении, пока у меня не перехватило горло.

Эгисф произнес не высказанные мною слова:

– Я ее не уберег. Не уберег их всех.