Мою дочь ждет блестящая партия, и вскоре она должна вернуться ко мне, но все равно мое сердце было словно семечко, попавшее между двух жерновов. Я старалась сосредоточиться на Оресте, образованием которого нельзя было пренебрегать в отсутствие Агамемнона, и на Электре, спрятавшейся за своими внутренними стенами после столь недолгого пребывания снаружи. Внешне я проявляла все признаки заботы, занималась всеми необходимыми приготовлениями, но каждый миг моей жизни заполняла собой Ифигения.

Ифигения в чужой палатке, в продуваемом всеми ветрами лагере, и сердце ее полно надежд и страха.

Ифигения принимает свою брачную ванну в воде из источника Персеи.

Ифигения возится со свадебным нарядом, и помочь ей некому, кроме совсем юной девы.

Ифигения сидит среди чужаков на свадебном пиру, и вокруг нет ее любимых, никого, с кем можно было бы разделить это самое важное перевоплощение в ее жизни, кроме сурового отца.

Я думала о ее женихе, свирепом Ахиллесе, который мог настоять на своем праве отнести ее в свою палатку. Талфибий поклялся, что она вернется ко мне нетронутой, иначе я могла бы вовсе ее не отпустить. Может, я сглупила, поверив ему? Поверив Ахиллесу. Может, я ошиблась, не предупредив своего ребенка о страданиях брачного ложа? Я не хотела ее пугать.

Эгисф пытался меня отвлечь. Он попросил помочь определиться с размером налогов на встречах с их сборщиками, согласовать с мастерами в дворцовых мастерских их задания на производство и сверить с переписчиками запасы привозных и вывозных товаров. Я сказала, что рядом с ним должен находиться и обучаться Орест. Мой сын слишком долго учился обращению с копьем и мечом, до безумия желая развить навыки не по своим годам и способностям, и пренебрегал своим разумом.

– Он же всего лишь маленький мальчик, – возразил Эгисф.

– Маленький мальчик, который однажды станет царем. Учеба дается ему не так уж быстро.

Эгисф вперил в меня свой проницательный взгляд.

– Его малолетство не единственная причина, по которой я ставлю твои возможности выше его.

– Тогда ты должен трезво смотреть на вещи, – сказала я.

* * *

Так проходили дни, и я проводила время за ткацким станком, шитьем и в ожидании. Эгисф продолжал просить у меня помощи: жрецы требовали больше меда для своих божеств, больше благовоний, масла, жирных овец и чистых коз; просители приходили за правосудием, чтобы уладить свои междоусобицы, просить возмещения ущерба за убийства, изнасилования, похищения, захват земли, кражи домашнего скота, колдовство… Списку проступков микенцев не было конца. Я не видела никакого толка от своего присутствия при этом и потому отсиживалась в тронной комнате.

Ифигения занимала все мои мысли, пока я бодрствовала, а ночью мне снился мой второй ребенок, которого не было рядом. Я ворочалась и металась в постели, мокрые простыни липли к телу. А в ушах эхом отдавались звуки, далекие, но, однако, всегда остающиеся рядом; под закрытыми веками мелькали образы: плач Ифита, его нежное личико, голубые, как у всех младенцев, глаза. Ощущение его спеленутого тельца на моих руках. Его вырывают у меня из рук. Стена во тьме. Женские крики, мои крики.

Но на этот раз я была не в постели. Эгисф тихонько потряс меня. Я сидела во дворе, откинувшись на спинку скамьи, в тени росшего в горшке миртового дерева. Видимо, я задремала, и призрак Ифита привиделся мне во сне. Матерь дала подняться ребенку, которого я потеряла; она наказывала меня за то, что позволила Агамемнону забрать у меня еще одного. Но моя дочь, в отличие от новорожденного сына, вернется ко мне, нужно только немного подождать.

По моим прикидкам, она уже задерживалась. Должно быть, сопровождающие боялись утомить ее после пережитых на свадьбе эмоций. Она еще была так чувствительна. Может, она заболела?

– Что такое? – спросил Эгисф.

Я закрыла лицо руками.

– Ахиллес будет царствующим мужем, – успокаивал он меня. – А кто не сможет полюбить Ифигению?

– Ее отец.

– Между Агамемноном и Ахиллесом не могло быть бо́льшей разницы. Перестань об этом думать. Я пришел за тобой – опять сложное дело, очередная нескончаемая ссора.

Я решила, что дневные дела закончены, и ждала, пока двор опустеет, чтобы выйти из тронной комнаты. Но Эгисф, конечно же, разбирался с просителями дольше, чем Агамемнон.

– Ох, ладно, – согласилась я.

Вздохнув, я пошла за ним в зал, где перед пустым троном двое крестьян в коротких грубых туниках смотрели друг на друга с убийственной ненавистью. У одного от внешнего уголка глаза через всю щеку ко рту тянулся извилистый шрам. Возможно, это был подарок от второго просителя, рыжеватого мужичка. Сидевшие в зале седобородые не обращали на эту пару никакого внимания, переговаривались между собой и бросали унылые взгляды в мою сторону. Эгисф поставил рядом с троном стул для меня и остался стоять.

– Расскажите свою историю царице, – приказал он просителям.

Крестьяне от удивления на мгновение замешкались, а потом с азартом аэдов, соревнующихся за оливковый венок, пустились в совместное повествование.

Их вражда началась с двух братьев – прадедов этих крестьян – из-за права владения ценной овцой. Прадед Луция, того, что со шрамом, попытался забрать животное из стада брата, убежденный, что это его давно потерявшаяся овца, но столкнулся с принесшим ему погибель сопротивлением прадеда Элата, рыжеватого парня. Дед Луция, разумеется, отомстил, убив прадеда Элата. В свою очередь дед Элата убил деда Луция; потом подключились все сыновья, дяди, племянники и двоюродные братья. Так продолжалась и продолжалась вражда.

– И вы хотите остановить кровопролитие? – спросила я их.

Элат заломил руки, как обычно выжимает белье прачка.

– Госпожа, я последний в своем роду, и он тоже. Кто будет совершать либации моим предкам, если Луций меня убьет? Кто сделает возлияние за меня?

Эгисф строго посмотрел на обоих.

– Перед вами есть долг отомстить за своих мертвых. Или вы считаете, что можете себя от него избавить?

– Есть другой способ, – сказала я. – Приведите на ферму того, кто последним пролил родную кровь, овцу. Выговорите на ее голову все накопленные обиды и принесите в жертву Аластору, демону, разжигающему кровавую вражду на многие поколения. Закопайте ее подальше от ваших ферм и не пытайтесь сохранить часть для себя. Сделайте так, и преступления вашей семьи вместе с вытекающими из них обязательствами будут с вас сняты. Проклятие падет.

– Неужели так в самом деле можно? – не поверил Луций.

– Если говорит сама царица, значит… – пробормотал Элат, бросая косой взгляд на своего врага.

– Идите же. Покончите с вашей враждой, – велела я им. – А после уделите внимание своим женам. Если они так же молоды, как и вы, то богиня еще может благословить вас новыми детьми, чтобы было кому помнить о вас.

Пока охранник вел просителей к выходу, седобородые разглядывали меня с разной степенью возмущения и подозрения. Это меня не удивило. А что меня озадачило, так это гримаса на лице Эгисфа. Но он ведь сам уговорил меня выступить арбитром…

* * *

Я не знала, можно ли было очистить такой кошмар, переложив вину на голову овцы, но обряд по своей силе не уступал другим.

Несмотря на то что Эгисф воспринял мое решение без энтузиазма, в последующие дни он просил меня послушать и других просителей. Я соглашалась только для того, чтобы отвлечь себя в дни ожидания Ифигении. Я отправила в Авлис гонца, велев ему разузнать о задержавшей ее причине и привезти девочку домой.

Я сидела, отправляя правосудие и распутывая сложные проблемы людей, и вспоминала свои ощущения в этом же зале, когда я была еще молода, полна ожиданий, сидела рядом с Танталом и ни на миг не сомневалась в себе. Эгисф, как и Тантал, совещался со мной, внимательно прислушивался к вынесенным мной решениям, одобрительно кивал и подбадривал. Мрачные седобородые напоминали мне вечно возмущенных нашим правлением сторонников.

Мои дни медленно тянулись в зале, а ночи – в спальне. Наконец мой гонец вернулся.

Он сказал, что по приезде в Авлис обнаружил там пустое побережье. Ни палаток, ни укрытий не было; даже отхожие траншеи засыпаны, хотя исходящая от них вонь еще держалась. Все, что осталось, – несколько костровых ям и алтарей. Гонец некоторое время пробыл в Авлисе и расспросил местный народ. Он узнал, что флот вышел в море на следующий же день после приезда Ифигении и она, по всей видимости, отправилась вместе с ним.

Мои внутренности будто сжал холодный, липкий кулак.

– Зачем они увезли ее в Трою?

Гонец покачал головой.

– Возможно, муж не захотел разлучаться с ней?

Это было маловероятно. Благородство Ахиллеса явно не позволило бы ему отвезти свою юную невесту в опасное место только ради того, чтобы избежать нескольких недель одиночества, пока армия осаждает Трою.

– Вымойся, поешь и отдохни, – велел гонцу Эгисф. – Утром ты отправишься во Фтию. Ахиллес мог отослать Ифигению во дворец к отцу, чтобы там она дожидалась его возвращения, – он стиснул мою руку с чуть большей уверенностью, чем чувствовала я.

Гонец отвел глаза от этого фамильярного жеста.

– Да, попечитель.

* * *

Итак, посланец отправился во Фтию в поисках моего пропавшего ребенка, а я осталась во дворце, мучаясь дурными предчувствиями и будучи не в силах ничего предпринять. Снова и снова я обдумывала каждое возможное объяснение отсутствию вестей от Агамемнона. Я раздумывала до тех пор, пока почти не отчаялась. В своем воображении я вызывала образ Ифигении, видела, как она стоит передо мной, слышала ее нежный голосок; но эти видения не могли подсказать мне ее возможное местонахождение. Мне хотелось оставить дворец и рыскать вдоль и поперек по всей Ахее, как делала Матерь, когда пропадала ее Весенняя Дева. Но откуда начать? И я просто ждала возвращения гонца.

Через некоторое время мне показалось, что мне уже незачем выходить из своей комнаты. Я не могла сосредоточиться на ежедневных делах и больше не могла притворяться, что мне интересны дела других. К стыду своему, я должна была признать, что мои мысли были далеки от Ореста и Электры.

Однажды вечером в мою дверь постучал Орест, впервые соизволивший посетить женские покои с тех пор, как Агамемнон забрал его из детской. Он попросил меня поужинать в зале.

– Нет аппетита, – ответила я.

Он почесал свой отросший огненный ежик на макушке.

– Ты ведь понимаешь, мама? Моя сестра удачно вышла замуж. Ахиллес мастерски владеет оружием. Мы можем гордиться, что породнились с ним.

Я хотела похлопать его по плечу. Но он был далеко от меня, и моя рука опустилась.

– Надеюсь, ты прав, сын.

Он ушел. После я не могла вспомнить, попрощалась ли я с ним.

На следующий день его сестра пробежала мимо меня по коридору, не сбавляя шаг. Я собралась с силами, сделала шаг за дверь и позвала служанку, чтобы она нагрела воды для ванны.

– Не будь так груба, – обратилась я к Электре.

Та остановилась. Медленно, с улыбкой, она повернулась ко мне.

– Груба, мама? Я и не думала, что ты меня заметишь.

– Конечно, я заметила.

– Ты никого не замечала с тех пор, как уехала Ифигения.

Я попыталась найти оправдание, но в голове было пусто. Попытка оказалась чересчур утомительной. Электра ребенок, я не обязана перед ней оправдываться.

Ее напряженная улыбка угасла.

– Почему ты не отправила меня выходить замуж за Ахиллеса? Я бы могла услужить папе в его армии. Я бы сражалась, как амазонка. Ахиллес бы меня научил, – она взглянула на меня, будто ожидая, что я засмеюсь.

– Что за нелепость, – сказала я.

– Я смогла бы! Гармония рассказывала мне про амазонок, пока ты ее не прогнала. Они единственные женщины, достойные забот своих отцов. Я бы себя показала. Папа увидел бы, как я хороша. Но ты отправила мою сестру.

– Твой папа вызвал Ифигению, а не тебя. Но твой черед тоже настанет, малышка. Он заберет всех моих детей. Так что иди, плети себе свадебный венок.

Я шмыгнула обратно в спальню, захлопнула дверь и осела на пол от накатившей тошноты. Боковым зрением я заметила сундук, в котором еще совсем недавно лежала вуаль Ифигении. Я подползла к нему на коленях в надежде, что вуаль каким-то образом окажется еще там. Распахнув пыльную крышку, я приникла к зияющему пустотой сундуку. Плечи поднимались. Но слез не было.

Я не выплакала ни одной слезинки с тех пор, как уехала Ифигения. И я не выплачу ни одной до тех пор, пока мы не воссоединимся.

* * *

Дни мучительно тянулись, но ни от Агамемнона, ни от Ахиллеса не было ни слова.

Наконец вернулся наш гонец из цитадели Ахиллесова отца в дикой Фессалии. Я поспешила в зал, где они с Эгисфом дожидались меня.

Царь Пелей обращался с гонцом безупречно вежливо. Он заверил, что для него не было бы новости желаннее, чем известие о свадьбе его единственного ребенка с дочерью царя Агамемнона из Микен. Старый Пелей описал Ахиллеса как преданного и почтительного сына, который всегда изыскивает возможность спросить разрешения и благословения отца в тех случаях, когда того требуют приличия. Ахиллес также дает себе труд радовать Пелея регулярными посланиями о своих приключениях за границей.

О свадьбе с Ифигенией он гонца не присылал.