Я настаивала на том, чтобы Ифигения осталась со мной на день дольше перед отбытием в Авлис. После свадьбы она должна была вернуться в Микены и пребывать в странном подвешенном состоянии между девичеством и замужеством до тех пор, пока ее муж не заявит на нее свои права. Мне хотелось, чтобы она провела еще один, последний беззаботный день детства на родной земле.

С самой церемонии имянаречения в ее жизни не было дня, который был бы наполнен одновременно горестью и радостью больше, чем этот. Утром мы вышли из цитадели с ней, остальными детьми и Эгисфом, чтобы порадоваться дарам Матери Тейи. Мы забирались на пологие предгорья, бродили по лесам и отдыхали на полянах. Воздух был чист, вселяющее надежды небо ярко, а ветер нежен, как объятия любящего отца. Настроение хоть порой и омрачалось, но по большей части было благостным. Как только Электра с Орестом убегали вперед, Ифигения решалась задать вопрос о своем предстоящем замужестве и будущем доме. Мы с Эгисфом старались просвещать ее, как только могли, но не более, чем нужно. У моего ребенка было еще два года до того, как она стала бы настоящей женой, – время достаточно продолжительное, чтобы побольше разузнать о гористой местности, где она однажды станет царицей.

Орест постоянно развлекал нас. Забыв о своих царственных обязанностях, он скакал вокруг, как маленький мальчонка, кем, в сущности, и был. Он гонялся за мотыльком, которого мы не смогли определить по ярким крылышкам. Ифигения с Электрой предположили, что какой-то бог послал им маленькое знамение, и гадали, что оно означает. Они сошлись на том, что это был счастливый знак. Возможно; позже я спрошу у прорицателя.

Сын протягивал руки и бегал за улетающим от него мотыльком. Так и не поймав, он повернулся к сестрам и закричал:

– Вы меня не поймаете!

– Я и не хочу, – ответила Электра. Она сунула свою руку в мою и довольно вздохнула. Я сжала ее пальчики и постаралась не вспоминать о том, как предложила ее Талфибию вместо Ифигении.

Поколебавшись мгновение, Орест крикнул:

– Поймай меня, попечитель!

Эгисф шел рядом с Ифигенией и определял названия каждого полевого цветка по ее просьбе, хотя она была Весенней Девой и знала всё сама. Его брови взлетели. Он огляделся вокруг, будто ожидая увидеть еще одного «попечителя». Ифигения захихикала, подталкивая его локтем. Эгисф неуклюже сделал несколько шагов в погоне за моим сыном, а потом обернулся через плечо и бросил на нас застенчивый взгляд.

– Быстрее! Он убегает! – крикнула Ифигения.

Электра заразилась энтузиазмом сестры.

– Догони его!

Эгисф притворился, что бежит изо всех сил, но из-за отсутствия привычки дурачиться с маленькими мальчиками его длинные ноги быстро поравняли его с Орестом. Он выпростал руки, будто пытаясь поймать взвывшего от восторга Ореста. Руки Эгисфа снова обвисли. Орест вяло уклонился, в чем уже не было никакой необходимости, и они вдвоем остановились в неловком ожидании, когда подойдем мы.

* * *

Вечером в галерее гобеленов я играла с девочками в бабки и в настольные игры – любимые развлечения Ифигении. Электра болтала, смеялась и, похоже, смирилась с тем, что ее герой женится на ее сестре. Если уж на то пошло, то Ифигения поднялась в ее глазах. Когда я велела Электре идти спать, чтобы мы с Ифигенией могли посидеть и в последний раз поговорить наедине, она встала без нытья и осыпала лицо Ифигении поцелуями. К моему удивлению, она обняла меня за шею и прижалась щекой к моей щеке.

– Доброй ночи, дорогая, – пожелала я ей, чувствуя укол вины. Я прижала ее к себе, дочь, которую пыталась отдать.

Ифигения села на подушку у моих ног. Она бурным потоком поведала мне все свои надежды и страхи, которые подавляла в себе с того момента, как узнала о надвигающейся свадьбе. Солидная репутация жениха наполняла ее гордостью, как и предполагал Талфибий, и, как знала я, страхом. Она радовалась, что муж не будет старым, но еще больше ее радовало то, что ей не придется стать царицей Фтии еще, возможно, много лет, пока не умрет отец Ахиллеса, царь Пелей. У нее было время, чтобы полюбить свое новое царство.

Двоюродный брат Ахиллеса Патрокл рассказывал ей истории о Пелее, бывшем в числе аргонавтов Ясона. Полные приключений дни остались в далеком прошлом, и теперь он стал настолько мягким и добрым, насколько может стать пожилой фессалийский воин. Рассказывая о Пелее, Ифигения задумчиво улыбнулась. Ей не хотелось иметь пожилого мужа, но она была еще достаточно юна для того, чтобы в ней оставалось желание иметь отца.

Она опустила голову и дернула меня за бахрому на юбке.

– Мамочка, когда ты сообщила мне, что отец велел мне выходить замуж, мне сначала захотелось, чтобы вместо меня поехала Электра. Возможно, и сейчас еще хочется.

– Признаюсь, у меня возникло то же желание. Незачем себя винить, мое сокровище, – я ощутила раскаяние за нас обеих.

Я поцеловала ее в волосяной завиток и отогнала от себя горькое сожаление, что не смогу быть с ней в самый важный день ее юной жизни. Не увижу ее в красном платье, не надену ей свадебную вуаль, что соткала с такой заботой. Не посижу с ней на свадебном пиру и не освещу ей дорогу свадебным факелом, пламя которого защищает от демонов, угрожающих невестам на пороге зрелости.

Но когда-нибудь я еще смогу исполнить этот последний долг, когда за ней приедет жених и затем увезет ее из Микен. От этой мысли я расплакались. Мы плакали вместе.

* * *

Следующим утром на рассвете мы спустились по мощеным пандусам из дворца к домам богов в нижней цитадели. Ифигения была полна нервного возбуждения. Ее любимые девушки, дочери сторонников, танцевали вокруг нас и пели песни во славу девы Артемиды, а Орест играл на двойной флейте. Электра, к моему удивлению, отстала и шла напряженная и молчаливая. Я не обращала на нее внимания. Ее угрюмости не испортить последних часов незамужней жизни Ифигении в Микенах.

Мы проследовали к Дому Многих Богинь в священной части. На переднем дворе Ифигения приняла от одной из своих подруг полный до краев серебряный сосуд и вылила медовое масло на круглый алтарь Артемиды.

– Милая госпожа, приручающая диких зверей, – молилась она богине, – прими эти дары. Возложи длань свою на мою голову и укажи мне путь.

Глаза ее блестели от сверкающих невыплаканных слез, когда она сложила на алтарь свои наиболее ценные детские вещи: милую голубую юбку, которую соткала ей я; Тряпочку – любимую потрепанную куклу; подаренную Эгисфом флейту; золотой браслет от Елены в день имянаречения. Последний предавать огню мне было неловко, но Ифигения боялась отказать богине. Я подала ей факел, чтобы поджечь растопочную материю. Электра не сводила глаз с браслета, пока он не исчез за языками пламени.

Другая девушка дала мне обсидиановую бритву. Я приподняла со лба Ифигении девичий локон, и мы встретились с дочерью взглядами. Она дрожала, как ягненок на заклании, который понимает, что его ждет, но ничего не может с этим поделать. Я тоже понимала, и понимала всегда: я должна ее отпустить, позволить своему ребенку стать женщиной. Замужество – это судьба каждой девочки, рождение детей – ее предназначение. Как мать, я не должна была лишать Ифигению этого. Мне нужно было гордиться, и я гордилась. Я должна была умолять богинь, чтобы ее замужество оказалось счастливее моего.

В последний раз я поласкала драгоценный блестящий локон моей дочери между большим и указательным пальцами, а потом провела по нему лезвием. Ифигения поперхнулась криком. Я сложила ее ладонь вокруг сбритого локона в надежде на то, что она будет сильной, достойной своего имени. Ифигения подавила рыдания и бросила этот последний символ своего девичества в огонь.

Все, что досталось мне как матери от ее свадебных обрядов, – это поход к источнику Персеи за водой для ее брачной ванны. Если Ифигении было не суждено омыться в день свадьбы в собственной спальне, она могла хотя бы взять с собой воду из дома. Честь нести лутрофор с чистой водой досталась не Электре. Это должна была сделать дева, которая будет купать невесту в Авлисе, а семья Ифигении по приказу Агамемнона должна была остаться в Микенах.

Я вывела детей из цитадели, высоко держа факел, чтобы отогнать духов и призраков. Орест наигрывал свадебный гимн, дополняемый бубнами и кроталами[11] девушек. Ифигения и ее девы танцевали и пели во славу богинь весь путь по холму, проходивший мимо тополиных лесов и дальше к источнику Персеи. И они продолжали танцевать и петь всю дорогу домой.

* * *

Я объяснила Талфибию, что прощальная процессия Ифигении пойдет от дворца. Она спустится по главной лестнице и пойдет через цитадель по главному пандусу на глазах у своего народа.

Однако к нашему возвращению с источника его колесница ждала за воротами Святых Львиц. За нею стояла запряженная мулом повозка с глиняной ванной Ифигении и сундуком со свадебным платьем, вуалью и украшениями. Часовой на контрфорсе, располагавшемся со стороны ворот, затрубил в рог, и, к моему огорчению, обитатели цитадели начали стекаться из своих особняков, мастерских и домов богов, скапливаться на улицах и устраиваться на стенах. Теперь во дворец было уже не вернуться. Отъезд Ифигении должен был пройти с достоинством.

По моему кивку несшая воду девушка с облегчением поставила лутрофор в повозку и села туда сама. Я тронула спину Ифигении, напоминая, что нужно стоять прямо. Перед людьми она должна выглядеть сильной и уверенной, и еще сильнее, когда будет стоять рядом с Талфибием в колеснице, что увезет ее далеко от дома. Как только стены цитадели превратятся в пятнышко вдалеке, она сможет дать отдых своим уставшим ногам.

Часовой на контрфорсе возвестил о приближении Эгисфа с советниками. При обычных обстоятельствах по этому пандусу из дворца должны были спускаться не эти люди, а свадебная процессия, поющая свадебные гимны под аккомпанемент флейт. Я возглавляла бы ее, неся факел. За мною бы шли Ифигения с мужем, и поздравляющие осыпали бы их орехами, инжиром и финиками. А вместо этого невеста стояла, как простой зевака, и ждала попечителя и седобородых. Вместо свадебного наряда на ней была практичная туника, не слишком теплая, не слишком тонкая и достаточно темная, чтобы на ней не было видно дорожной пыли. Я не увижу ее в платье взрослой женщины, пока она не вернется из Авлиса. Ею можно будет очень гордиться; я ею очень гордилась.

Подойдя, Эгисф взял руки Ифигении в свои. Он говорил достаточно громко, чтобы слышали зрители, но его взгляд был направлен только на моего ребенка:

– Ифигения, дочь Клитемнестры, пусть боги сопровождают тебя на твоем пути. Скоро ты воплотишь самое большое чаяние твоей матери. Ты стала всем, чего желает любой родитель, нежнейшей из всех детей, преданной и добродетельной, терпеливой и щедрой. Если бы ты могла поиграть в своих кукол немножечко дольше, мы были бы рады, но твой отец призывает тебя. Так позволь сказать тебе следующее: ты такая дочь, какую всегда хотел иметь я. Ты гордость матери и радость твоего опекуна. Ты любима.

Моя девочка сжала губы и бросилась ему на грудь. Эгисф заключил ее в объятия, целуя ежик волос в том месте, где был сбрит девичий локон. Он медленно выпустил ее из объятий, давая время вытереть слезы. Ифигения протянула руки к Электре.

Та проигнорировала ее жест.

– Чего ты плачешь? Не понимаешь разве, как тебе повезло? Ты служишь нашему отцу.

Ифигения молча хлопала глазами, глядя на сестру.

– Ты еще больший ребенок, чем Орест, – быстро добавила Электра, потому что я уже потянулась к ней. Она пригрозила брату, метнув на него быстрый взгляд, чтобы не смел возражать. – Но он хотя бы понимает свой долг перед отцом.

Я впилась пальцами в руку Электры и подтащила ее к себе. Она обратила на меня свое лицо, и я растерялась, увидев в нем обвинение.

Справившись со смятением, Ифигения пошла к повозке. Она попросила возничего открыть сундук и выбрать самое красивое украшение. Мужчина вытащил золотой браслет в форме свернувшейся змеи – символа перерождения и плодородия. Он положил его в ее сложенные чашечкой ладони.

Ифигения надела браслет на руку Электре.

– Носи его, пока меня не будет, и вспоминай меня. Думай обо мне как о сестре, которая тебя любит, а не как о невесте Ахиллеса. Пожелай мне добра, и давай расстанемся друзьями.

У Электры хватило приличия опустить взгляд. Она пробормотала почти неслышное прощание. У меня возникло инстинктивное желание заставить ее вернуть драгоценность, чтобы в день свадьбы этот талисман был на руке Ифигении, но пятнать благородный жест старшей дочери не хотелось.

Ифигения повернулась к Оресту.

– Прощай, дорогой брат.

Орест протянул к ней руки и поцеловал.

– Хорошей дороги, нежная сестра. Не забудь передать мое высочайшее почтение благородному Ахиллесу.

Ифигения улыбнулась и хмыкнула.

Затем она повернулась ко мне и растаяла в моих объятиях.

– Мамочка, мне страшно.

Я сжала ее еще крепче.

– Мы должны принимать нашу судьбу, – прошептала я. – Это твой долг, моя дорогая.

Я долго не отпускала ее и ласкала. Она тихо плакала, а у меня самой глаза щипало от сдерживаемых слез. Зрители, я надеялась, не сочли ее горе плохим предзнаменованием. Моя скромная, домашняя девочка боялась уезжать от матери и дома.

Я поцеловала ее мокрые веки, положила ладони ей на плечи и отстранила от себя.

– Прощай, самое любимое дитя.

Она отвернулась от меня с видимым усилием и обратилась к микенцам. Ее голос хоть и подрагивал, но далеко разносился в полной тишине:

– Добрый народ, что служит моему отцу, я знаю свой долг. Я еду, чтобы сделать так, как велит отец. Я еду, чтобы выйти замуж за великого Ахиллеса, чтобы моя мать мною гордилась.

Ее слова встретили унылые возгласы одобрения. По ее возвращении я устрою самые веселые празднества. С песнями, пиром и танцами.

Талфибий помог ей забраться в колесницу. Я потянулась к ней, чтобы в последний раз сжать ее руки, а она прижалась губами к моему лбу.

– Весенняя Дева уходит в землю только ненадолго, а потом снова возвращается в материнские объятия. Ты вернешься ко мне, дорогая моя, когда я больше не смогу выносить твоего отсутствия.

Вестник на контрфорсе крикнул охранникам внизу, чтобы поднимали балку на воротах Святых Львиц. Обитые бронзой створки медленно открылись. Талфибий отдал мне честь и тронул хлыстом спины лошадей. Сухими глазами, преодолевая жжение, я смотрела, как его колесница увозит из цитадели свой ценный груз.