Эгисф не стал терять времени и попытался уговорить меня свергнуть Агамемнона. Мы могли бы поднять армию из простого народа и неверной царю охраны. Нанять союзников, которых Эгисф приобрел за время своего добровольного изгнания. Заиметь новых союзников среди ахейцев, не принявших участия в походе на Трою. Усилить гарнизон для защиты цитадели от царя. Расставить войска в имеющих стратегическое значение точках на Арголидской равнине. Нужно было торопиться, чтобы успеть до момента, когда сигнальные огни объявят о неминуемом возвращении Агамемнона.

Орест, по заверению Эгисфа, должен был остаться наследником и взойти на трон сразу по достижении нужного возраста. Мои дети не остались бы без отца – он относился бы к ним, как к своим собственным. И им не пришлось бы мстить за отца, ведь тот должен был погибнуть не в западне неприятеля, а благородно пасть в битве за трон.

Я сказала Эгисфу, что он дурак. С какой стати мне отбирать трон, который и так должен был унаследовать мой сын? Неужели я была второй Еленой, чтобы причинить боль и унижение собственным детям ради мужчины?

В ответ он холодно напомнил мне, что мог бы поднять армию на захват цитадели гораздо раньше, как сделали до него Фиест и Агамемнон. Но он не сделал этого только ради меня. Он ждал, чтобы я могла быть с ним рядом, и будет ждать еще дольше, если нужно, сколько бы ни понадобилось времени на то, чтобы убедить меня. Но лучшей возможности уже не будет.

– Неужели ты и впрямь думаешь, что делаешь детям лучше? – сказал он. – Посмотри, что он с ними делает. Ни один ребенок никогда не пребывал в большем замешательстве, чем Орест. Кроме Электры.

Это было больно – намек на то, что я подвела детей, хотя я всегда только и делала, что защищала их.

– А Ифигения? – спросила я.

– Она, несомненно, счастливый ребенок. У нее есть твоя любовь.

– Она есть у всех них!

– Первенцы всегда занимают особое место в сердцах матерей.

– Ты же знаешь, что она не первенец.

Эгисф отвернулся. Потом он заговорил о прошлом, которое якобы оправдывало захват трона. Микены никогда не были наследием ни Агамемнона, ни Атрея. Бывший царь, не имевший наследников племянник Атрея и Фиеста, спрашивал совета у оракула о том, кто должен стать хранителем Микен на то время, пока он воюет с Афинами. Оракул велел ему доверить трон сыну его деда. Поскольку он не уточнил, которому из них, то Атрею с Фиестом было предложено принять совместное покровительство. А когда царь погиб в битве, Атрей заявил, что Микены его.

– Нет закона, по которому унаследовать должен был старший, – сказал Эгисф.

– Верно, – ответила я, – но микенцы захотели, чтобы Атрей правил один.

Или хотели до того, как Фиест убедил жену Атрея Аэропу украсть золотое руно. Когда Фиест сбросил плащ на коронации Атрея и показал всем, что его плечи покрывает царственный символ, несчастные микенцы усмотрели в том перст судьбы и позволили изгнать Атрея.

Но Зевс явил знамение на небесах, солнце пошло вспять, и микенцы вернули Атрея.

Позже Фиест, конечно, снова занял трон и правил вместе с Танталом. И, мне на горе, боги позволили Агамемнону заявить права на Микены и уничтожить дом Фиеста.

– Неужели ты не видишь? Боги благоволят дому Атрея, – меня мутило оттого, что я защищаю погрязшую в крови семью Агамемнона, но она ведь была и семьей моего сына.

Эгисф говорил так, будто выпил вина, в которое подмешали желчь:

– Суждено ли нам на самом деле узнать, чего хотят боги? Но одно я знаю наверняка: они отвернулись от тех, кому некогда благоволили. Они устали от безвинно проливаемой крови, крови невинных детей. Сначала ее пролил Атрей, а потом Агамемнон разбередил рану.

– Какое до этого дело тебе? – твердо спросила я. В висках у меня пульсировала тупая боль. Для чего ему понадобилось напоминать мне о прошлом? Неужели он настолько слеп и думает, что я бы его не изменила, если бы могла? Но я не могла. Никак не могла. Ифит был мертв. Тантал был мертв. Ничто не могло вернуть их.

Если постоянно думать о горе и ужасе, то можно сойти с ума. Неужели он не понимал, что делает?

– Ты многого добился благодаря Атрею, – бросила ему я. – Он взял тебя к себе, вырастил, как приемного сына. И ты не сохранишь ему верность? Неужто ты и впрямь думаешь, что имеешь более законные притязания на трон, чем его родной сын? Ты вспоминаешь ужасы прошлого, чтобы оправдать свою зависть и жадность. Тебя интересует только власть.

Потрясенная, я отвернулась от него. Правда внезапно проявилась с пугающей ясностью. Все эти годы я верила, что Эгисф был мне другом, и считала его лишенным амбиций. А он все это время тихо ходил по дворцу, выжидая удобного момента, чтобы отобрать наследие моего сына. Ждал.

– Ты ошибаешься, – тихо сказал он.

* * *

После этого разговора я всеми силами избегала встреч с Эгисфом. Какой же я была глупой, думая, что отсутствие Агамемнона даст моей семье передышку. Я перестала гулять во дворе и играть в игры со своими дамами в галерее гобеленов, поскольку Эгисф не нуждался в предлоге, чтобы зайти туда в любой момент. Вместо этого я старалась находиться в своих покоях или пряла шерсть в тронной комнате вместе с дочерями.

Эгисф часто присылал слуг и просил присоединиться к нему и его советникам в зале или приглашал меня подышать воздухом в цитадели. Я выдумывала себе головные боли и неотложные дела. Время от времени, когда его просьбы становились настолько настойчивы, что могли породить слухи, я брала детей и шла к нему. Конечно, при них он бы не стал обсуждать, как свергнуть их отца.

– Ешь, – скомандовала я Электре, когда мы в один из вечеров ужинали с Эгисфом. – Глупая девчонка. Думаешь, твой отец себя изнуряет в тоске по тебе?

Ее лицо помрачнело. Она запихнула в рот кусок хлеба и уставилась на меня, не жуя. Ее сестра с наигранной веселостью принялась щебетать о гонке, которую девочки устроили на дорожке под цитаделью. Орест слушал с тем же интересом, что питал к ужину – почти никаким. Он жевал пищу и прихлебывал из чаши, механически, как один из автоматов бога-кузнеца[10].

– Учитель по владению мечом сказал, что утром ты хорошо потренировался. Совсем скоро станешь воином, – сказал Эгисф Оресту.

– Это лучше, чем выслушивать просителей, пока настоящие мужчины грабят города, – ответил ему мой сын.

Эгисф холодно улыбнулся.

– Кто-то ведь должен править. Царь не может оставлять свое царство на попечение сущего дитяти.

Орест покраснел и вонзил свой кинжал в кусок мяса на столе.

Электра с раздувшимися от непрожеванного хлеба щеками ухмыльнулась.

– А ты, мама, не можешь править вместо папы? Ты же когда-то правила, помнишь? Так сказал опекун Эгисф. Разве ты не правила Лакедемоном с дедушкой Тиндареем?

– Не говори чушь, – одернул сестру Орест. – Женщины не правят. Дочь царя может привести на трон своего мужа, но сама на нем сидеть не может. Поэтому-то отцу и приходится возвращать нашу распутную тетю Елену, чтобы никто не смог бросить вызов дяде Менелаю. Но наша тетка никогда не правила Лакедемоном, так же как и наша мать. И Микенами мама тоже править не могла. До отца правили узурпаторы, а до них правил дедушка Атрей. Так что женщина никогда не захватывала трон.

Он откинулся на стуле и улыбнулся Электре, довольный собственной логикой. Та его проигнорировала.

– Довольно праздной болтовни, – сказала я. После того упоминания Эгисфом о моей прежней власти дети не решались поднимать этот вопрос. Меня охватил гнев при воспоминании о его предательстве.

Ни у кого не было особого аппетита. Я подала знак слуге убрать со столов. Эгисф позвал любимых акробатов Ифигении, и они, танцуя, вошли в зал – семь пар под музыку флейтиста и барабанщика. Ифигения одна захлопала в ладоши и заулыбалась, когда девушки и парни принялись кувыркаться и ходить колесом вокруг очага. При этом она бросала нервные взгляды в нашу сторону.

Электра зевнула и перестала смотреть на акробатов. Она ковыряла в зубах – приятная привычка, перенятая от отца.

– Наверное, Орест прав. Женщины недостаточно умны для того, чтобы править. Они только и могут, что хлопать в ладоши, ткать или визжать от радости при виде украшений.

Ее брат кивнул.

– Но если мама действительно правила, – продолжила рассуждать она, – то это, видимо, было с узурпаторами. До этого она была слишком молода, а после этого просто не могло быть.

Прежде чем я успела ее разубедить, акробаты выстроились в ряд и замелькали мимо нас под барабанный бой так быстро, что нас обдало ветром. У меня по спине побежали мурашки.

Эгисф дождался, когда пробежит последний акробат.

– Правильно. Ваша мама была замужем в первый раз за царем Танталом.

Дети ахнули, все трое. У Ореста открылся рот. Между бровей Ифигении появилась складочка.

Я поднялась и в упор посмотрела на Эгисфа.

– Что это за чушь? Вставайте, дети. Пора расходиться.

Электра направила на меня дрожащий палец.

– Мама, как ты могла? Враг моего отца! – несмотря на свое негодование, она не смогла скрыть любопытства. – Как тебе удалось?

– Мне хотелось большое царство для своих будущих детей. Нет царства больше Микен. И это все, что вам нужно знать.

Воспоминания из полупогребенного прошлого нахлынули на меня: мы с папой сидим в его зале; из Микен приезжает эмиссар сватать царя Тантала; отец рассказывает мне наедине обо всем, что знает о схватках Атрея и Фиеста за трон, не ведая о том страшном ужине. Вопреки нежеланию родителей принимать это предложение, я была полна юношеской уверенности. Атрей был мертв, поэтому правление Тантала и Фиеста должно было стать волей богов.

– Ты хотела править. Тебе хотелось знать, как быть мужчиной, – сказала Электра.

– Что за нелепость, – возразила я.

– Тантал уважал советы вашей матери, – добавил Эгисф. – И есть еще кое-что, о чем вы должны знать. Ваша мать родила ему сына.

Я отпихнула стол с такой силой, что его угол ударил Эгисфа в ребра.

– Проклинаю тебя! – мой голос прогремел громче барабана и флейт. – Проклинаю тебя и всех твоих потомков!

Орест вскочил и бросился к моим ногам. Он обхватил мои колени в яростной мольбе:

– Где он? В изгнании? Он вернется? Он украдет трон, как Фиест?

Я опустилась обратно на стул, внезапно почувствовав опустошение, и дотронулась до огненно-рыжего пушка на голове своего живого сына.

– Он погиб. Твой брат прожил совсем недолго, и теперь его больше нет.

– Ох, мамочка, – прошептала Ифигения, прикрыв рот. – Мы сделаем подношения к его могиле. Мы должны за него молиться.

– Да… да, сделать подношения, – пробормотал Орест. Он неловко поднялся с пола и заковылял к своему месту. – У меня был брат, но теперь он мертв. Не будем забывать его, – он сделал вид, что сосредоточился на акробатах. Его обнаженная грудь тяжело вздымалась.

Акробаты же продолжали свое представление как ни в чем не бывало. Только когда в зал вошел пожилой гонец Трос и дунул в свой курьерский рог, они сбились с ритма. Музыка стихла. Акробаты с глухим стуком встали.

– Посланец от царя, – объявил Трос.

В зал вошел Талфибий, вестник Агамемнона с суровым лицом, и подошел к нашему с Эгисфом столу. Он холодно кивнул мне, а затем обратился со своим посланием к Эгисфу.

– Попечитель, царь Агамемнон желает, чтобы вы знали, что ахейский флот, задержанный штормами, остается в бухте Авлиса. Царь велит вам отправить еще продовольствия, – он зачитал список необходимых припасов, хранящихся в кладовых дворца и тех, что необходимо изъять у жителей деревень и городов.

– Да будет так, – изрек Орест.

– Он взял припасов на два похода, – сказал Эгисф. – Как они могли закончиться так быстро? Передайте ему, чтобы проявлял умеренность.

Орест напрягся:

– Ну, на самом деле…

Я пояснила:

– В этом году урожай зерновых был скудным, а людям тоже нужно что-то есть. Агамемнон получит только то, что есть во дворце. Сомневаюсь, что он поблагодарит нас, если вернется к бунтующему народу. Нам нужно соблюдать осторожность, когда большая часть армии находится не в Микенах. У него есть что еще сообщить?

Агамемнонов оруженосец обратил свое каменное лицо к Оресту.

– Царевич, он хочет уверить вас в своей глубочайшей любви. Он дает вам наказ тренироваться в обращении с оружием каждый день. Вы должны прислушиваться к попечителю Микен и почтенным советникам в делах царствования и направлять сестер твердой рукой.

– А что он сообщает мне? – спросила Электра.

Талфибий чуть замешкался, прежде чем дал ответ.

– Что ж, он передает поклон своим дорогим дочерям и уважаемой жене.

Я отпустила его щелчком пальцев. Он дождался подтверждения этого жеста от Эгисфа.

– Можно, я навещу отца в Авлисе? – вскричала Электра, запрыгав на стуле.

– Лагерь воинов не место для девочки, – ответила я. Это было далеко не так, но там было не место моим дочерям.

– Тогда мы должны поехать все, – блеск в глазах Электры чуть померк. – Отец будет рад видеть Ореста.

– Я бы очень-очень хотел его увидеть, – сказал ее брат, – но я обещал ему приглядывать за царством.

Пока Электра не успела как-нибудь его оскорбить, я заверила их всех, что никто не поедет в такую даль, как Авлис. По моему сигналу акробаты возобновили свое выступление.

* * *

Эгисф верил, что затруднительное положение флота означало, что богам это не по нраву, да и я чувствовала их длань. Я боялась, что Агамемнон вернется домой униженным, побежденным не лязгающими мечами, а бушующими встречными ветрами. Ахейцы, обманутые насчет обещанной легкой победы, проклянут сыновей Атрея и захотят возмещения, и это станет несчастьем для наследия моего сына.

Я повелела высшей жрице ветров воззвать к своим божествам, чтобы дали ахейцам отплыть, но флот так и остался в западне. Поэтому я устроила роскошное жертвоприношение и в назначенный вечер вместе с Эгисфом и дочерями пошла на Башню Ветров недалеко от юго-западной стороны цитадели. На равнине не колыхалась ни травинка; было невозможно поверить, что в Авлисе свирепствуют штормы. Орест и седобородые поехали вперед на запряженных мулами повозках – вид транспорта, который мой сын счел чуть более достойным, чем поход пешком. Электра тащилась позади, ропща на то, что у нее сводит судорогой ноги и болят стопы. Она все еще злилась за то, что я якобы предала отца своим предыдущим замужеством.

Ни Электра, ни Орест больше ничего не спрашивали о своем погибшем брате. Их равнодушие печалило меня, но для них было лучше забыть обо всем, что они услышали. А на осторожные вопросы Ифигении я ответила, что Ифит погиб в неразберихе, когда ее отец и его люди штурмовали дворец. Она бы ничего не выиграла, узнав всю правду целиком. Ей хотелось сделать либации духу своего брата, и мы пришли в пещерное святилище впервые с тех пор, как я еще носила ее в своем чреве. Вход в пещеру сильно зарос. Я смотрела на него взглядом, полным раскаяния, чувствуя тяжесть в груди. Ифигения рвала листья и ползучие побеги с таким упорством, какого я никогда не замечала в ней. Она повернулась ко мне и показала свою поцарапанную руку. В пещере глиняный воин по-прежнему охранял заплесневелые пеленки Ифита. Я не знала, печалиться ли мне или радоваться тому, что исчезли локоны Тантала и Фиеста. Мы расставили вокруг каменной колыбельки Ифита кукол и другие игрушки, а потом улыбались и плакали, пока я рассказывала Ифигении те несколько забавных и нежно хранимых в памяти случаев из семидневной жизни ее брата.

– Наконец, мама, – Орест ждал нас у подножия скалистого холма, на котором стояла Башня Ветров из глинобитного кирпича. Один из возничих помог нам с дочками сесть в повозку, и крепкие мулы довезли нас до конца пути.

Служащая там невольница встретила нас у ворот обнесенного каменной стеной теменоса – священного участка вокруг башни. Женщина омыла нам руки и ноги, полив на них водой из кувшина. А потом под музыку флейты мы пошли за миниатюрной девушкой через теменос. Остановились мы перед широким и высоким алтарем в виде пылающего костра. Там нас ждала верховная жрица. Рядом с алтарем зияла большая яма.

Участники обряда – моя семья и седобородые – каждый взяли по горсти ячневой крупы у девушки из корзинки. Мы бросили их через первое из двух жертвенных животных – величественного и черного как ночь жеребца, украшенного гирляндами и лентами. Верховная жрица срезала с челки жеребца несколько волосков и бросила их в огонь алтаря. Она умоляла яростный ветер Борей вернуться во Дворец Ветров высоко в горах Фракии, откуда он вырвался чересчур рано. А его брата Зефира, благородный западный ветер, она просила оставить удовольствия праздничного стола и соблаговолить подуть, чтобы царский флот смог отплыть к Трое.

Помощник жрицы, оглушив жеребца сильным ударом обоюдоострого топора, перерубил сухожилия на шее гордого животного. Мы с дочерьми подняли жалобный вопль, когда жрица перерезала горло жертве.

Второго жеребца, белого как молоко, ожидала та же судьба. Рабыни святилища приступили к расчленению черного жеребца и смазыванию его жиром бывшего товарища. Белого жеребца положили на пылающий алтарь, чтобы он горел всю ночь, в качестве подношения Зефиру. Черного жеребца бросили в яму для Борея. Жрица взглянула на неподвижные облака на темнеющем небе. Возможно, она, как и я, тосковала по порыву ветра из далекого Авлиса, который унес бы смрад кровавой резни и тлеющей конской плоти, и в неменьшей степени – чтобы западный ветер дал отплыть Агамемнонову флоту. На священном дубе не дрогнул ни один листочек.

– Госпожа, господин, могу я поговорить с вами лично? – обратилась она к нам.

– Как пожелаете, – ответствовал вышедший из группы седобородых Орест.

Эгисф поднял ладонь, чтобы показать, какого роста мой сын.

Голос Ореста, по-детски пронзительный, преследовал нас всю дорогу, что мы шли со жрицей к Башне Ветров:

– Я что же, не наследник, что ли? Мой отец командует ахейцами!

Седобородые воспряли духом после своего тряского путешествия в повозках и долгих обрядов. Глаза стариков просветлели, согнутые спины выпрямились.

Эгисф глянул через плечо на Ореста.

– А я попечитель Микен. Когда подрастешь, сможешь разговаривать со жрицами. Но не сейчас.

– Я мужчина из этого рода, – завопил Орест, – а ты – тот, которому страшно воевать с троянцами!

Это вызвало потрясенно-восторженный ропот со стороны седобородых, а кое у кого даже согласие.

Губы Эгисфа скривились.

– Меня не интересует блеск троянских трофеев. И позволь тебе напомнить, мальчик: если твой отец не вернется из похода, на трон сядет не твой зад. Он отдал мне попечительство и над тобой, и над Микенами. Я буду править вместо тебя, пока ты не достигнешь зрелости, так что лучше научись уважению.

Седобородые нахмурились. Я не перечила Эгисфу. Он был прав, и Оресту был необходим урок смирения.

Мы вошли в Башню под звуки, которые издавал мой давившийся злыми слезами сын.

* * *

Верховная жрица сказала нам немного. Ей не удалось дозваться своих богов заклинаниями, обрядами и подношениями, зато она выяснила, что кто-то из верховных богов велел Борею направить свое дыхание против ахейцев. Что это был за бог и почему разгневался, она не знала. Возможно, таким образом жрица пыталась отвлечь внимание от собственной несостоятельности, но не было бы ничего удивительного в том, что Агамемнон в самом деле возмутил не только ветер, но и другие силы.

Мы вернулись во дворец и снова стали дожидаться, когда сигнальные огни сообщат об отплытии ахейцев. Но новости всё не поступали – ни через пламя, ни через вестника. В один из вечеров мы с дочерями работали в галерее гобеленов. Мы копировали любимый гобелен Ифигении, висевший среди ярких фресок на стене. Ифигения отделяла основные нити, чтобы я могла запустить челнок, а Электра тем временем стояла позади нас и вздыхала, как старая кобыла. В галерею вошел слуга и сообщил, что из Авлиса прибыл курьер.

Я застала Эгисфа в зале, когда он обменивался высокопарными любезностями с посланцем Талфибием. Судя по напряженному выражению лица Эгисфа, содержание послания уже было ему известно.

Талфибий обернулся на звук моих шагов. Он приложил курьерский посох с лентой к груди.

– Приветствую вас, госпожа, от лица вашего благородного мужа. Агамемнон посылает вам и своим дорогим детям самые лучшие пожелания. Он особенно интересуется своей скромной и послушной дочерью, царевной Ифигенией, – его слова были что мед, а улыбка – что камень.

Внутри у меня все опустилось. С чего бы это Агамемнону интересоваться Ифигенией?

– Задержка в Авлисе дала ему возможность укрепить союзные силы, взяв под свое командование известных царевичей, – продолжил Талфибий.

Меня так и подмывало спросить: «Так ли это?» Слова застряли у меня в горле. Я скрестила руки на груди, словно перед испытанием. Так не было видно, что они дрожат. Эгисф сидел на троне и смотрел на меня, озабоченно хмурясь.

– Да, в самом деле. Ваш муж решил оказать высочайшую честь одному из подающих надежды молодых воинов Ахеи. Он решил…

Остальные слова Талфибия закружились вокруг меня где-то совсем рядом и в то же время приглушенно, словно меня погрузили под воду на мелководье: «…молодой человек, которому суждено… впереди у него славное будущее… зарабатывает себе блестящую репутацию… сущее благословение богов, подлинный дар любящего отца. Какие славные сыновья будут у Ифигении!»

Мой нежный ребенок, моя сила, моя Весенняя Дева должна была стать невестой Ахиллеса, царевича-воителя из далекой варварской Фессалии.

Эгисф подошел ко мне и положил руку на локоть в знак поддержки. Во второй руке у него была копия скипетра Микен; он никогда не появлялся перед посетителями без нее.

– Ей едва исполнилось четырнадцать. Она еще очень юна, – услышала я собственные слова. В задымленном зале было нечем дышать.

Талфибий кашлянул, издав звук, похожий на скрежет двух сошедшихся лезвиями мечей.

– Не знаю, как мать, но отец настроен решительно. Для него жизненно важно обеспечить преданность Ахиллеса, к тому же царевич будет оскорблен, если Агамемнон не отдаст ему девочку. Он вернется в Фессалию и заберет с собой моральный дух армии. Настрой у воинов и без того низок из-за задержки флота.

Я не смогла больше сдерживать своих эмоций.

– Я должна пожертвовать дочерью ради амбиций Агамемнона? Она еще ребенок!

– Он настаивает, а он ваш муж и царь. Радуйтесь, госпожа. Замужество будет для царевны такой же честью, как и для Ахиллеса. Какая девушка не мечтает выйти замуж за молодого воина, которому прочат славу одного из самых прославленных героев Ахеи?

– Разве он не предпочел бы Электру? – ляпнула я и тут же запылала от стыда. Но разве Электра не восхищалась Ахиллесом? А он был с нею так терпелив, хотя, наверное, считал ее при этом странным маленьким существом. Если бы он подождал еще несколько лет…

Я в ужасном волнении провела рукой по глазам, которые защипало от ярких фресок на стенах и расписного пола.

– А если я откажусь отправить к нему дочь?

Эгисф, я заметила, сжал скипетр так, что побелели костяшки.

Талфибий ответил:

– Тогда мои люди и я заберем ее без вашего согласия по распоряжению царя. Но ваш муж уверен, что вам захочется сделать ее отъезд как можно более безболезненным.

Я опустилась на стул возле очага и вяло спросила:

– В случае моего согласия когда он ожидает увидеть нас в Авлисе?

Все это время Талфибий не сводил с меня глаз, как охотник, приближающийся к загнанной в угол жертве.

– Он требует, чтобы вы остались в Микенах и заботились о младших детях. Ифигения отбудет со мной завтра утром.

Я ринулась на него и закричала:

– Я не должна сопровождать собственную дочь на ее свадьбу?! Он лишит меня даже этого?!

Столько лет я растила Ифигению, готовя к судьбе каждой дочери – готовясь ее потерять. Я относилась к ней как ревнивый садовник, и вот наступил кульминационный момент моей заботы, самый грустный и радостный день в жизни у нас обеих. Моим долгом и моим правом было высоко держать свадебный факел, который должен был направлять ее по жизни за порогом, отделявшим ее девичество от жизни взрослой женщины. И что же получается, Ифигения должна была остаться без матери в день своего перерождения?

– Ваш муж, разумеется, сожалеет о вашем отсутствии, но настаивает на этом, – заявил Талфибий. – Ифигения может взять с собой одну служанку-девственницу для подготовки к свадьбе, но ни одной зрелой женщины в лагере оказаться не должно. Видите ли, провидец Калхас обнаружил причину задержки флота. Борей дует не по своему произволу, им руководит богиня Артемида, могущественная и ужасная дева. На берегу в Авлисе ей был сооружен алтарь, но кое-кто из находящихся в лагере женщин его осквернил. Они совершали перед ним развратные действия с мужчинами. Поэтому великая Артемида повелела нам избавиться от распущенных женщин, что означало изгнать вообще всех женщин. А теперь она требует, чтобы пред ее алтарем свершился очистительный обряд бракосочетания, только она не потерпит, чтобы свадьба была законченной.

– Не… законченной? – промямлила я.

– Незаконченной. Ваша дочь должна вернуться к вам девственницей и остаться на вашем попечении еще на два года. Не меньше богини этого желает и Ахиллес. Он куда благороднее, чем предполагают многие. На его взгляд, девочка еще слишком юна для супружеского ложа, и он переживает о ее разлучении с матерью.

Эгисф недовольно взглянул на Талфибия.

– Почему ты сразу этого не сказал?

Его недовольство поразило меня не меньше, чем предательство. Моего ребенка оставят в покое еще на два года. Неужто он не способен за нее порадоваться? Она вернется в мои объятия девственницей. А за два года Ахиллес может забыть про нее, и она сможет полноценно выйти замуж за кого-то еще. Но такая ли уж он неподходящая партия? Он был отважен, честен и уже завоевывал себе славу. Он проявил доброту к Электре. К тому же он был юн и красив. Нежное тело моей дочери не будут ласкать старые, иссохшие руки.

Эгисфу, похоже, хотелось увидеть меня загнанной в угол настолько, чтобы бежать можно было, лишь сиганув с отвесного обрыва восстания.

– Я ее подготовлю, – тихо сказала я, хотя на сердце было по-прежнему тяжело. – Талфибий, передай мое почтение ее жениху.

Гонец ударил себя в грудь посохом. Появившаяся улыбка не смогла смягчить выражения его лица.