На протяжении следующих месяцев Агамемнон полностью посвятил себя подготовке нападения на Трою. Он повелел отремонтировать и привести в рабочее состояние флот и построить новые корабли. Он скрупулезно изучал составленные описи ножных лат, наконечников стрел, колесничных колес, лекарств, бинтов и всего, что еще требуется армии. Вместе со своими командирами он продумывал, сколько провизии смогут отправить морем микенцы для поддержания солдат во время штурма Трои или в худшем случае – осады, которая может затянуться на долгие недели. Агамемнон советовался с оракулами насчет стратегии. Прислушивался к предсказаниям Калхаса – странствующего провидца с бегающими глазами, прибывшего в Микены незадолго до ахейцев. Агамемнон намеревался взять этого человека с собой в Трою.

В иные моменты мой муж бродил в одиночестве по своим покоям. Вполне естественно было бы предположить, что его мучило дурное предчувствие относительно той нелегкой задачи, что он сам себе поставил, но мне больше нравилось представлять, что его снедает ненависть к себе и горе за то, что подверг изгнанию своего старшего сына. Как же это ужасно – лишиться ребенка, понимая, что вина за это полностью лежит только на тебе.

Я проводила дни за работой над желтой свадебной вуалью. Вскоре мне тоже предстояло лишиться еще одного ребенка. Делать вид, что это не так, у меня не получалось. Интерес, проявленный ахейцами к Ифигении, наравне с ее застенчивым любопытством по отношению к одному или двоим из них был очевиден и ее отцу, и мне. У нее должна быть лучшая одежда, которую она возьмет с собой в дом мужа. В моем сердце грусть мешалась с гордостью, когда я представляла ее себе в день свадьбы. С каждым движением челнока я вплетала в эту вуаль материнскую любовь.

Закончив ткать и сняв вуаль со станка, я весь вечер пришивала вдоль кромки кайму с серебряными лунными дисками. Я работала до тех пор, пока мерцающий свет настольных ламп в моей спальне не стал меркнуть; луна уже давно перестала светить сквозь узкое оконце. Оставшись довольной проделанной работой, я разложила вуаль на столе, чтобы она не помялась, и стала раздеваться, готовясь ко сну. Когда я сняла последнюю юбку и сложила ее на стуле, дверь спальни распахнулась.

Резкий запах вина от Агамемнонова дыхания достиг меня прежде его самого. Он неуклюже проковылял мимо стола, запутался ногой в вуали и споткнулся. Агамемнон задергал ногой, пытаясь освободиться.

– Шпионская потаскуха! – пробормотал он. – Шпионишь ради этого подлеца. Сука!

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – ответила я, не желая позволять ему себя спровоцировать.

– Ахиллес! Шпионишь на этого сопляка. Подслушиваешь с балкона, – Агамемнон схватил меня за плечи. – Ты точь-в-точь как твоя распутная сестра. Шлюха!

Не успела я выразить ему своего презрения, как он пихнул меня на кровать и навис сверху. Я уклонялась от его жаркого, зловонного дыхания.

– Эта шлюха мужского пола Парис поимел сначала тебя! Я тебе доверял. А ты отправила гонцов. Рассказала Елене, как он хорош!

Я попыталась подняться, но он прижал меня к кровати.

– Я посылала гонцов, чтобы предостеречь ее от того, чтобы с ним связываться, – сказала я, сохраняя спокойствие и стараясь успокоить его. – Агамемнон, я никогда тебя не обманывала. Ты должен понимать, как нелепо…

Его ладонь хлестнула меня по щеке. Он задрал край своего одеяния, демонстрируя свое наполовину эрегированное мужское достоинство. Не обращая внимания не саднящее лицо, я приготовилась к вторжению, в котором ни одна женщина не может отказать своему господину. Его пальцы шарили у меня между ног. Липкий член тыкался мне в бедра с внутренней стороны. Что ж, пусть поганит мое тело. Я найду убежище в мыслях, там, где он меня не достанет.

Он плакал. С его носа капала слизь и собиралась в ложбинке между моих грудей.

– Я возьму любую женщину, какую захочу, ты, фригидная сука. Ты прогнала ее! Ты прогнала моего сына.

Он попытался с силой войти в меня. Я крепко зажмурилась.

Богиня, должно быть, сжалилась надо мной: очень скоро Агамемнон устал плюхаться туда-сюда. Он скатился с меня и неуклюже направился к двери, врезавшись по пути сначала в сундук, а затем в стул. Я надеялась, что он сейчас выйдет и поплетется дальше по коридору, и тогда я смою с себя семя, которое могло из него вытечь.

Справившись-таки с дверью и открыв ее, Агамемнон крикнул:

– Равнодушная сука! Внутри у тебя и член сломаешь. Фригидная и трахаться не хочешь, так я тебе устрою.

* * *

Как только его шаги стихли, я подняла с пола шафрановую вуаль и тщательно осмотрела, нет ли на ней повреждений. Мелкий надрыв, можно починить. Накинув тунику, я поспешила в Красную ванную и окатила себя водой из гидрии.

Когда я вернулась в спальню, там стояла смесь винного перегара и мужского пота. Я легла на кровать, как была, не раздеваясь. При мысли о прикосновениях Агамемнона по коже побежали мурашки. Сегодня, я уже знала, сон ко мне не придет.

Разгневалась ли на меня покровительница? Я пренебрегла ее алтарем, пока ткала вуаль Ифигении. Я позабыла, что нуждаюсь в ней. Ожидание отъезда Агамемнона расслабило меня.

Я поднялась с кровати, вынула из ларца украшение – брошь в форме щита для девы-заступницы – и вышла из комнаты.

Во дворце было пусто, но когда я дошла до ведущий на пандус лестницы, вдруг послышалось:

– Клитемнестра!

От звука собственного имени я обомлела и чуть не обернулась. Внизу лестницы в свете мерцающих на стенах факелов стоял Эгисф.

Он взбежал по ступеням ко мне.

– Тебе лучше не выходить из комнаты. Он в дурном настроении. Я видел его, он пьян, – он втянул в себя воздух и коснулся моей щеки там, где меня ударил Агамемнон. – Я убью его. Только намекни, и я убью его тотчас.

Я наклонилась к нему с верхней ступеньки. От него пахло дымом очага, лошадьми и им самим. Моя рука сама собой потянулась, зеркально отражая его жест, и коснулась его щеки. Черные глаза Эгисфа расширились. Я чуть запрокинула его лицо и прижалась губами к его губам. И Эгисф целовал меня в ответ. Он прижал меня к стене. Я обвила руками его шею, и он приподнял мою тунику. Его руки скользнули по моим бедрам. Он поставил мою ногу на свою согнутую в локте руку. Я отупела от желания столь сильного, какого не знала никогда в жизни, даже с Танталом во время сладкой детской любви. Даже когда лежала в кровати без сна, представляя себе этого мужчину рядом. Он не спросил, готова ли я. Ответ был ему известен. Свободной рукой, той, что не была зажата между стеной и моими ягодицами, он подтянул наверх свою тунику.

У меня на языке вертелись слова, грозившие в любой момент слететь с него в пылу желания: «Убей его». «Убей его». И что тогда станется с моими дочерями, с моим сыном? Подопечные Эгисфа… верные дети убитого отца… верные своему дяде… мстительному Менелаю.

– Безумие, – прошептала я, продолжая целовать Эгисфа и с трудом узнавая собственный хриплый голос.

Я попыталась вывернуться и освободиться, и он стал обнимать меня еще отчаяннее, частично в порыве страсти, частично в попытке увести от осознания. Я оттолкнула его.

В его глазах отражалась боль. Он стоял неподвижно, когда я повернулась и поспешила вверх по лестнице, прочь от него.

* * *

На следующее утро у Агамемнона был почти сконфуженный вид, когда мы, проходя мимо друг друга во дворе, обменялись высокопарными любезностями. Он не упомянул о своем пьяном наскоке на меня и больше не обвинял в каких-либо проступках, вымышленных или настоящих. Менее забывчивый Эгисф искал возможности поговорить со мной наедине. А я постоянно находилась в окружении своих дам.

В последние недели перед отъездом микенцев Агамемнон плотно занялся завершающими приготовлениями к захвату Трои. Он отмел свое горе по отвергнутому сыну, как может сделать только мужчина. Возможно, его новый провидец Калхас излечил его заверениями в грядущей победе. Этот лохматый приверженец бога Пеана[9] претендовал на владение любым тайным ремеслом. Он был пророком, жрецом и заклинателем, а также врачевателем и незаменимым посредником между богами и людьми. Он утверждал, что когда-то служил троянскому царю и знал все слабости Приама. Агамемнон имел глупость поверить долговязому бродяге.

По овечьим внутренностям Калхас предсказал, что наиболее благоприятным временем для отплытия в Трою будет ранняя весна, что мог бы подтвердить любой моряк, поэт или ребенок. Бесчисленное количество песен сложено об опрометчивых путешественниках, пошедших против летних бурь северного ветра Борея в Эгейском море.

Ахейцы должны были собраться в портовом городе Авлисе. В день отъезда Агамемнона все его сторонники, советники, администраторы и привилегированные рабы с первыми лучами солнца собрались на церемонию передачи попечительства. Всевозможные граждане незнатного происхождения – представители крестьян, скотоводов и ремесленников всех мастей – стояли в зале в благоговейной тишине, украдкой бросая взгляды на царя и обстановку. Но какими бы покорными ни были эти люди, до нас дошли сведения о сельских жителях и горожанах, которые уже жаловались на то, что троянская авантюра обескровила их налогами. Мне оставалось только надеяться, что завоевание Трои пройдет быстро, как предполагал Агамемнон.

Агамемнон с Эгисфом замерли в пяти шагах от трона и смотрели друг на друга, а Калхас стоял между ними, словно судья на борцовском поединке. Агамемнон надел золотое руно царствования и одеяние длиною в пол, выкрашенное бесценным троянским пурпуром, добываемым из морских улиток. На его потном лбу сияла диадема из листьев тонкого чеканного золота, а бицепсы украшали дорогие серебряные и бронзовые браслеты. Он взирал на Эгисфа, как смотрит на соперника олень во время гона, и сжимал скипетр Микен чуть ниже орнамента с изображением львиц-защитниц у алтаря, да так, что побелели костяшки пальцев. Эгисф в белой льняной тунике стоял с пустыми руками и без оружия. На его губах играла безмятежная улыбка, пока мы дожидались кульминационной точки церемонии.

Калхас воздел свои костлявые руки и забубнил молитву:

– Услышь меня, отец Посейдон. Раз микенцы оборачивали бычьи ляжки в блестящий жир и сжигали их тебе на радость, даруй милому сердцу Атрея Эгисфу мудрость царствования. – Агамемнон громко втянул в себя воздух, и Калхас добавил: – Сделай это, чтобы наместник в отсутствие истинного царя мог править справедливо. По возвращении Агамемнона ты получишь лучшего быка во всем Арголисе, животное в расцвете своих сил, – он вылил вино в канавку для либаций в полу.

Ко мне подошел прислужник, державший сосуд с измельченной в пыль землей. Я зачерпнула две горсти и подошла к трону, рассыпая пыль по пути.

Эгисф босыми ногами прошел по земляной дорожке. Он остановился у помоста, и Калхас накинул ему на плечи желтый, как шафран, плащ из овечьей шерсти – ранее Агамемнон ясно дал понять, что золотым руном он делиться не намерен. Когда Эгисф, завернутый в желтую мантию, сел на трон, мой муж чуть не задохнулся. Другой прислужник поднес Калхасу ясеневую копию королевского скипетра и вложил его в правую руку Эгисфа.

Агамемнон схватил меня за руку и процедил слова посвящения:

– Я вверяю тебе опеку над своим царством, а вместе с ним и над этой женщиной. Принимаешь ли ты? – Он сунул мою руку своему наместнику. Эгисф нежно сжал мое запястье.

– Конечно, принимаю, сын Атрея.

Жар ударил мне в лицо.

Угрюмая кучка Агамемноновых советников, стоявшая у красного занавеса, отошла в сторону, давая войти в зал моим детям.

Ифигения шла впереди брата с сестрой, а те шли бок о бок. Завидев, что старшая дочь идет впереди сына, Агамемнон ощетинился, как пес. На зал опустилась необычная тишина, если не считать потрескивания кедровых сучьев и веток туи, придававших дыму очага пряную сладость.

Тишина, нарушенная несколькими резкими вдохами.

Агамемнон прошипел, брызгая слюной:

– Что… клянусь слезой… в промежности Пелеи! Он выглядит как одна из шлюх богини!

Это было преувеличением, поскольку святые проститутки богини любви обычно были женщинами и достаточно взрослыми, чтобы служить в ее храмах.

Веки Ореста были припудрены малахитовым зеленым. Губы краснели от той же пасты, которой обычно рисовали солнца ему на щеках, подбородке и лбу. На груди и по всей длине рук красовались красные розетки. Даже его маленькие соски были красными. Мои дамы украшали меня похожим образом, когда я принимала участие в пирах, но мужчины редко использовали такое количество красителя и пудры, кроме разве что нежных уроженцев Крита.

Торжественное выражение сошло с лица Ореста.

– Она клялась, что тебе понравится, тата!

Электра застыла за спиной брата, будто решая, остаться или спастись бегством. Она сдавленно хихикнула и зажала рот перепачканной в кермесе рукой.

– Мы не успели его отмыть, – прошептала Ифигения Агамемнону.

Его кулаки сжались. Я знала, что он ни за что не решится на что-нибудь, предвещающее несчастье, вроде побоев собственных детей во время церемонии, но Ифигения этого не знала. Она бросилась на пол между Агамемноном и братом с сестрой и обхватила отцовские колени, как просительница. Отец пнул ее мыском сандалии, и все, кто это видел, ахнули.

Я обхватила Ифигению за плечи и подняла с пола, метнув на Агамемнона предупреждающий взгляд. Он пришел в себя и схватил Ореста за плечо. Тряхнув мальчика, он подвел его к Эгисфу.

– Почему он не встает, тата? – спросил Орест, а Эгисф с трона наклонился к мальчику и сжал его руку.

Эгисф сделал вид, что не слышал его слов.

– Орест, сын Агамемнона, наследник Микен. Царь назначил меня твоим опекуном. Я клянусь относиться к тебе, как относился бы к своей родной крови.

Прислужник подвел к жертвенному столу белого козленка и принес его в жертву Зевсу Хоркиосу, карающему за нарушенные клятвы. Прислужник собрал кровь козленка в чашу и преподнес Ифигении с Электрой.

Девочки обмакнули пальцы в теплую кровь и пошли за отцом к трону. Ифигения поклялась слушаться своего опекуна в отсутствие Агамемнона, дабы не навлечь на себя гнев бога. Электра пробормотала то же обещание, хоть и со зловещими искорками в глазах.

Следующими по очереди подошли седобородые советники, обмакнули пальцы в кровь и поклялись в верности. Их сердитым лицам я верила еще меньше, чем Электре. Дальше пошли администраторы и люди из народа. Стражники, поклявшиеся в верности в течение предшествующих дней, не смогли оставить свою службу на время такой долгой церемонии.

Для меня принесение клятвы было бы утомительным, если бы не жгучее желание изучить лицо каждого ее приносящего. Возможно, верность микенцев была нам нужнее всего именно в долгие недели отсутствия Агамемнона. Правители Ахеи, не отправившиеся в поход на Трою, могли жадно поглядывать на цитадели отсутствующих царей, а Микены были для них самым лакомым куском.

Мы вкусили жареной козлятины, холодных мясных закусок, яиц, сыров и хлеба, а затем Агамемнон коротко попрощался со мной за пределами дворца. Он обнял Ореста, порозовевшего от яростного натирания губками. Я отправила его к банщицам еще во время принесения клятв.

Агамемнон выпустил сына из объятий и задержал его на расстоянии вытянутой руки.

– Не подведи меня, мальчик. Эгисф временный страж Микен, но ты однажды станешь царем.

– Клянусь тебе, что никогда тебя не разочарую, – ребенок потер свои розовые руки и добавил: – Снова.

Агамемнон приподнял подбородок Ореста.

– Слушай меня. Тебе некогда быть ребенком. Пойми: я иду на Трою, чтобы объединить ссорящихся ахейцев и чтобы ты смог властвовать над ними всеми. Трону Микен больше никогда не бросят вызов. Я рискую жизнью ради тебя и только ради тебя одного, – большим пальцем он стер слезинку со щеки Ореста. – Будь мужчиной. Я завоюю Трою ради тебя, и, если во время этой попытки меня убьют, ты продолжишь мое дело. Микены станут самым сильным городом, какой только знал мир.

Серьезный и несчастный Орест кивнул.

Эгисф положил руку на плечо моего сына.

– Не волнуйся, Агамемнон. Я позабочусь о твоих интересах.

Отрывисто кивнув, Агамемнон залез в колесницу к своему верному оруженосцу Талфибию, державшему поводья. Колесницы микенцев начали спускаться от дворца. Мы с детьми и Эгисфом смотрели на них со стен цитадели, пока царь не превратился в мелкое пятнышко на Арголидской равнине.