В последующие дни планы Агамемнона прояснились. Я со своими дамами слушала на балконах в зале, как он совещается со сторонниками и седобородыми.
Он нацелился на сокровища Трои как на наследие для моего сына. На то, что на эти богатства можно будет купить Оресту большую армию, самых свирепых наемников со всего света. Собрать и поддерживать сильнейший военный флот. Снарядить огромный торговый флот с экипажами, одинаково хорошо обученными как товарообмену, так и захватам чужих судов, чтобы они заплывали как можно дальше в бесконечном поиске меди и олова, которые в дальнейшем можно превращать в бронзовое оружие.
Агамемнон сровнял бы с землей знаменитые крепостные стены Трои и вознес до небес стены Микен. Орест сидел бы на микенском троне настолько надежно, что никто – ни брат, ни чужак – никогда бы не осмелился бросить ему вызов, как когда-то бросили Атрею, Фиесту, Танталу и Агамемнону. Наш сын никогда бы не столкнулся ни с изгнанием, ни с унижением. И все это могло обеспечить разрушение Трои.
Гонец Трос передвигался по залу и передавал украшенный лентами курьерский посох тому, кто желал высказаться. Эгисф взял посох и сказал, что идея захватить Трою смехотворна, даже если завербовать в армию Агамемнона каждого микенского крестьянина, способного орудовать серпом.
Агамемнон согласно покивал. Он выхватил у Троса посох.
– Это правда. Микенцам в одиночку троянцев не одолеть. А вот ахейцам можно. Друзья, я намерен объединить враждующие племена ахейцев и повести их под своим командованием. Объединить их дружбой… или силой.
Он поднял посох, чтобы остановить бурю возгласов.
– Никто не смог бы добиться такого. Я поведу ахейцев в самое великое предприятие. За долю в поживе они поклянутся верностью своих домов мне и моим потомкам на все времена. И они эту поживу получат. Их возмущало отношение Приама, его непосильные налоги, которые он взыскивает с ахейцев за проход к Геллеспонту[6] и восточным землям.
Агамемнон оглядел зал, ища подтверждения тому, что его слова восприняты.
– Я скажу вам следующее: поход Геракла на Трою покажется им детской игрой с палками по сравнению с тем, что ждет Приама. Мы унесем с собой поболее, чем несколько ларцов и вопящую царевну. Мы заберем всё. И эту суку Елену тоже заберем ради чести моего брата и его несчастного брошенного ребенка.
Я вцепилась в перила балкона с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Мне и в голову не приходило, что поступок Елены мог быть настолько гадок. Она что, оставила дочь, словно легкомысленная девчонка, пресытившаяся своей тряпичной куклой?
Эгисф обратил на меня взгляд, полный жалости. Мне стало интересно, какое пламя вспыхнуло в глазах Париса, что заставило Елену бросить собственного ребенка. Порой, когда Эгисф смотрел на меня особым образом, во мне шевелилось давно спавшее чувство. Я просыпалась ночью в твердой уверенности, что он лежит рядом, чувствовала его дыхание на своей шее, его руки, ласкающие мое тело. Если бы я попросила, он был бы моим: его прикосновения, произнесенные шепотом нежности, его желание и, возможно, даже любовь. Мне стоило только подать знак, тот самый, что Елена подала Парису.
– Должно быть, у нее были причины на то, чтобы оставить ребенка, – сказал Эгисф.
Агамемнон фыркнул:
– Зуд между ног.
Тот самый знак, который я никогда бы не подала. Безопасность моих детей была превыше любого любовника.
Какой-то седобородый принялся восхвалять Агамемнонову тягу к войне, называя ее даром преданного отца любимому сыну. Ах, благородный Агамемнон! Кто, как не он, понимал, каково это, когда твое наследие вырывают у тебя из рук? Дорогой царевич Орест не должен столкнуться с такой бедой.
Агамемнон мрачно кивнул и жестом попросил посох.
– Те, кто не знавал горя утраты того, что дано ему по рождению, могут считать себя счастливчиками. Предательство повсюду, и в его сердцевине всегда женщина – лживая сука, настраивающая мужчин против мужчин. Атрей подал пример, и я должен поступить так же.
Внутри у меня все сжалось. Поступок Елены так встревожил меня, что я и не подумала о том, как Агамемнон может ее покарать. Когда его армия отправится на Трою, я должна буду совершить гекатомбу[7] богине любви и умолять ее не забывать о своей самой ярой поклоннице.
Эгисф на время захвата Трои, как объявил Агамемнон, останется в Микенах. Он не был воином; пусть лучше послужит временным защитником Микен. Это предложение послужило причиной недовольных выкриков седобородых, вероятно, представлявших себе, что наместника выберут из их числа.
– Тихо, тихо, – заворчал на них Агамемнон. – Никто не уважает возраст так, как я. Я всегда говорил, что время дарует человеку мудрость, если не отнимает у него мозги. Но оно же его и замедляет. Может, я и переоцениваю Эгисфа, но все же подозреваю, что он способен высморкать нос без предварительного дня совещаний относительно преимуществ освобождения ноздрей от их содержимого. Все лучшие мужчины будут в Трое, но у него хотя бы нет амбиций, и поэтому ему можно доверять больше, чем большинству других. За несколько недель он не поставит Микены на колени, а вы будете его направлять. Что же до царицы, то до моего возвращения она будет подчиняться ему. Он будет править городом, а она – в детской. Здесь, советники, вам не о чем беспокоиться.
По залу покатилось волнение – не то чтобы радостное, но возвещавшее о некотором ослаблении напряжения. Я опустила голову, чтобы женщины, стоявшие рядом со мной, и мужчины внизу не смогли прочесть на моем лице вихрем закрутившиеся эмоции: унижение, радостное возбуждение, надежду. Агамемнон уезжал, а Эгисф был моим другом – разве не так? – и на несколько недель во дворце должна была воцариться домашняя атмосфера.
Несмотря на то что моя сестра изменила его брату, Агамемнон оставлял меня на попечение другого мужчины. Он доверял мне больше, чем отдавал себе в том отчет. Он понимал, что я не Елена, чтобы меня можно было соблазнить обаятельной улыбкой или красивыми икрами.
Эгисф взглянул на меня снизу. В отличие от мрачных лиц седобородых, его выражение лица было непроницаемо.
По всей Ахее были разосланы гонцы, обещавшие славу и легкую наживу в Трое. Цари, царевичи и вожди из ближних и дальних государств начали съезжаться на военный совет. Первой через врата Святых Львиц прогрохотала колесница Менелая. Затем с сурового острова Итака приехал царь Одиссей – коварный муж моей кузины Пенелопы; подозрительно быстрый приезд. За ним последовал богатый царь Нестор из Пилоса, седобородый муж, прославившийся своей мудростью. На протяжении следующих нескольких недель многочисленные правители съезжались к нам во дворец из своих горных цитаделей, дальних побережий, плодородных равнин и бесчисленных островов.
Ранние и непростительно поздние посетители пользовались гостеприимством Агамемнона, которое он оказывал с застывшей улыбкой на губах и пульсирующими венами на висках. Наши гости охотились в лесах столько, что, казалось, там уже не могло остаться ни одного кабана, оленя, волка или медведя. К ночи они поглощали добытых животных и запасы из наших истощающихся кладовых. Они лапали наших рабынь, испытывали удаль друг друга, устраивая поединки во дворе, и шумно выясняли отношения в коридорах дворца, свято храня память о междоусобицах, доставшихся им от отцов.
Терпение Агамемнона почти исчерпалось, когда прибыли последние из его гостей – Ахиллес, царевич из имеющей небольшое значение цитадели Фтия, что в Фессалии, и его двоюродный брат Патрокл. Ахиллес оказался златовласым гигантом, несомненно, красивейшим из ахейцев, хотя глаза и рот у него были самыми безжалостными из всех, что мне доводилось видеть в жизни. Он приходился племянником царю Теламону, захватившему троянскую царевну Гесиону. И только похожий на быка сын Теламона Аякс, тоже присутствующий здесь, мог соперничать с Ахиллесом ростом.
Ахиллес произвел впечатление на всех. Ифигения тут же ретировалась, стоило ему взглянуть на нее, зато сияла улыбкой и вспыхивала, оказываясь рядом со стройным и кротким Патроклом. Электра же никогда не упускала возможности подлизаться к Ахиллесу. Он терпеливо отвечал на ее наивные вопросы о войне и славе в выражениях, которые в устах любого другого мужчины показались бы хвастовством, но у Ахиллеса воспринимались за чистую правду. Это был человек, никогда не сомневавшийся в собственном превосходстве и никогда не лгавший преднамеренно. Достойный восхищения, хотя и не особенно умный.
Агамемнон его терпеть не мог. Он усмехался всякий раз, когда Ахиллес тянулся к курьерскому посоху, чтобы указать на очередной недостаток в плане захвата Трои, что случалось довольно часто. Но о чем это говорило? О том, что Агамемнон ненавидел людей, в том числе и приглашенных.
После приезда Ахиллеса и Патрокла ахейцы провели несколько недель за обсуждением военных планов. Вечерами мы с дочерями присутствовали на их пирах и увеселениях. Агамемнон хотел показать девочек будущим поклонникам, хотя, к моему облегчению, всегда сердито смотрел на любого, кто заговаривал с ними, кроме пожилого Нестора из Пилоса. Точнее, он сердито смотрел в том случае, если девочки что-нибудь отвечали.
Орестом и Никандром он тоже стремился произвести впечатление: усаживал мальчиков вместе и похвалялся, тем, какие они подают надежды. По крайней мере, он так делал до тех пор, пока я не поправила Нестора, ошибочно предположившего, что Никандр был моим. Смутившись, старый царь ответил, что его бастарды никогда не сидели в такой близости от его стола, поскольку он считает, что потомство рабынь не ровня его законным сыновьям. После этого некоторые ахейцы стали называть Никандра «Славным Бастардом», что послужило поводом для смешков. Агамемнон стал хмуриться, глядя на Никандра, и отстранять и без того тихого мальчика от разговоров. В конце концов Никандр с Эгисфом стали есть за столом с менее знатными ахейцами.
– Может, ты поговоришь с моим отцом насчет Никандра? – спросила у меня Ифигения, пока мы слушали, как аэд услаждает слух ахейцев очередной версией разграбления Трои Гераклом. Ее тон выдавал слабую надежду.
– Для чего мне это делать? Если тебе не безразличен твой брат, ты никогда не попросишь меня о таком снова, – я кивком показала на сына. С тех пор, как бастард попал в немилость, уверенность Ореста в себе стремительно росла. В тот момент он рассказывал Одиссею из Итаки о подвигах, которые однажды совершит и которые превзойдут готовящийся поход на Трою. Возможно, время славы Ореста действительно придет.
Ифигения всматривалась в темный угол зала, где сидели Никандр с Эгисфом.
– Мне очень небезразличен мой брат.
– Тише, – одернула я ее. Будучи ребенком, она не могла понять, почему нельзя жалеть Никандра. Славный Бастард обладал очень многими восхитительными качествами.
Если сожалеть о том, что Никандр лишился милости, у меня не было причин, то был человек, чье состояние меня беспокоило: Менелай стал совсем не таким, как раньше. Под равнодушными глазами залегли темные тени, бледный лоб избороздили морщины. Он оживлялся лишь тогда, когда говорил о своем желании отомстить Парису за бесчестье жены. Ни в какой другой связи Елену он не упоминал. Временами Менелай присоединялся к закрытым совещаниям Нестора, Одиссея и Агамемнона и раздражался, что, пока эти трое ведут бесконечные беседы, а ахейцы охотятся на кабана, Парис живет себе безнаказанно. Но чаще он бродил один. Того благородного человека, что давным-давно советовал мне принять волю богов в Круге Предков и доверял мне тайны своих детских мучений, уже не стало.
На этих собраниях по настоянию Агамемнона иногда оказывался и мой сын. От жара очага и гула мужских голосов у него начинали опускаться веки, а рыжеволосая голова падала на грудь. Агамемнон рявкал на него, возвращая к действительности, а старый Нестор снисходительно посмеивался.
Однако чаще Агамемнон встречался с Нестором и Одиссеем наедине. В один из таких дней я незаметно стояла на балконе над троном и слушала высокий мелодичный голос Нестора, потчевавший своих слушателей историей из своей молодости. Пилийский царь любил привести поучительный пример не столь блистательному молодому поколению.
– Ах да! Эревфалион, богоподобный аркадский чемпион, был восьми футов роста. От макушки до пяток весь в бронзовых доспехах. Размахивал булавой из этого чудесного неразрушимого металла, железа, будто одного его кулака не хватило бы, чтобы вышибить мозги такому, что будет покрупнее любого из вас. Никто из закаленных в боях воинов Пилоса не осмеливался принять его вызов на поединок, пока вперед не шагнул один храбрый юноша, самый молодой из воинства Пилоса, не испытанный в бою.
– Неужели прямо так и было? – спросил Одиссей.
– Да, именно так. И товарищи этого юноши взяли его за безволосый подбородок. Они умоляли его не рисковать собой – он был самым любимым из двенадцати сыновей Нелея, – но мальчишка остался непоколебим. Он подошел к великану, нагой, с одной только рогаткой. И одним-единственным камнем этот юный герой вышиб гиганту мозги. Кто нынче способен на подобный подвиг? А я видел это собственными глазами. Видите ли, друзья мои, тем юношей был я сам. Так закончилась славная война Пилоса с Аркадией.
Хотя мне не было видно Нестора с того места, где я стояла, я представляла себе, как живо покачивается его лысая голова. Он умолк, давая товарищам время подумать над содержащимся в его рассказе уроком, а потом пояснил:
– Ты, Агамемнон, тоже осмелился встретиться лицом к лицу с великаном, троянским царем Приамом, чей город, по мнению ахейцев, невозможно завоевать. Ты будешь мальчишкой Нестором перед лицом Приамова аркадского Эревфалиона. Ты есть Ахея, а Ахея повергнет Трою, как нам троим давно того хочется.
– Ты очень мудр, друг мой, – сказал Агамемнон. – Как жаль, что ты уже не в том возрасте, чтобы сражаться бок о бок со мной, но твой совет столь же бесподобен, как и твоя правая рука.
– А я все еще утверждаю, что Троя не падет так просто, как думаете вы двое, – возразил Одиссей.
– Ну вот, опять он за свое, – ответил Агамемнон. – Не подводи меня, уроженец Итаки. Взгляни на все это, на похищение жены Менелая, нашими глазами!
– Я очень даже люблю свою жену, и сына тоже, да и свой дом, – сказал Одиссей. – Не сомневайтесь, я сделаю все, что смогу, для быстрой победы, чтобы поскорее вернуться домой, на свой маленький тихий остров.
– И вернуться с щедрой наградой, – добавил Агамемнон. – Не делай вид, что не любишь богатство и славу, как любит их любой мужчина. Разве я не обещал тебе, что однажды мы объединим всех ахейцев и что…
Фразу Агамемнона оборвал женский вопль, за которым последовали мужской рык и топот ног. В зал влетела женщина, а за ней гнался побагровевший охранник.
– Господин, она промчалась мимо меня, – выпалил часовой. – Я говорил ей, что вы не принимаете просителей. Сейчас я выволоку ее за ухо. Эй ты!
Вцепившись в женщину, он заломил ей руку за спину. Она в мольбе протянула вторую руку к Агамемнону, хотя их разделял большой очаг, и рухнула на каменный пол, ударившись о него коленями. Женщина обратила заплаканное лицо на царя. Она была довольно миловидной, большеглазой и темноволосой. Залатанная и вылинявшая туника лишь подчеркивала ее естественную красоту.
– Что такое, что с тобой случилось, милашка? – спросил Агамемнон.
Охранник отпустил ее руку, но остался стоять над ней.
– Царь Агамемнон, благородный господин, – обратилась она к царю дрожащим голосом, – я неделями умоляла пропустить меня к вам на аудиенцию. Ваша охрана говорит, что вы заняты делами поважнее.
– Так и есть. Ну, давай же, я не буду слушать весь день.
– Заклинаю вас, господин, сжальтесь над вдовой, у которой нет взрослых сыновей или братьев, чтобы защитить ее. Мой сосед рано свел моего бедного мужа в могилу. Он годами передвигал пограничные камни между полями, и никто не желал нам помочь. Мы просили окружного стража что-нибудь предпринять, но он сказал, что будет получать налоги, как прежде.
Агамемнон выругался.
– А потом Архелай стал воровать у нас скот и травить наш урожай. Он избил моего Полита дубинкой за то, что тот выражал несогласие. Он грозился… – женщина закрыла рот рукой и подавила рыдание, – проломить головы нашим малышам. И он обещал сделать ужасные вещи со мной, но тогда еще была жива его жена, и она была еще злее него. Но теперь она в земле, как и мой Полит.
– Бедная вы женщина! – воскликнул Нестор.
– Почему твой бестолковый муж не обратился ко мне? – спросил Агамемнон. – Стало быть… этот Архилок продолжает передвигать камни и после смерти твоего мужа, так? Если бы мне давали по мешку пшеницы всякий раз, когда я такое выслушивал!
Крестьянка опустила голову.
– Камни исчезли. Он присвоил все поле, а теперь говорит… он говорит, что заберет еще и меня, – она уткнула лицо в складки туники, чтобы скрыть унижение. – Но я боюсь за детей, за моих детей, ох, мои бедные дети…
– Получат нового отца, – закончил за нее Агамемнон. – Это в некотором роде выход, хотя, похоже, тебе не особо нравится. Ладно, встань и повернись. Давай-ка посмотрим, что нравится мне.
Женщина уставилась на Агамемнона.
– Ну же, – поторопил он ее.
Она с трудом и сомнением сделала, как ей велят.
Агамемнон оценивающе хмыкнул.
– Неудивительно, что парню захотелось вспахать ее поле, а, Нестор? Что скажешь? Тебе всегда нравились симпатичные женщины. А ты, Одиссей? Уж наверняка твою постель согревает не одна только двоюродная сестра моей жены?
Оба царя хранили молчание.
– Ну-ка, давай посмотрим на тебя поближе. Видишь ли, красивая женщина может заработать себе на хлеб разными способами.
Взгляд крестьянки заметался по залу. Он остановился на фреске в северной части зала, где женщины из окон осажденного дворца наблюдали за тем, как сражаются воины на красном холме. Изображенные женщины тоже могли оказаться, как та крестьянка, во власти любого мужчины, пожелавшего их завоевать. Они могли быть Еленой или мной в ожидании, когда сыновья Атрея отберут нас у наших законных мужей. Это могли быть любые женщины, коих живет бесчисленное количество, как песчинок на берегах Трои.
Крестьянка стояла как вкопанная. Она произнесла пронзительным голосом:
– Благородному человеку вроде вас наверняка стала бы противна женщина, предающая память мужа.
Я услышала, как неприятно заскрежетали ножки стула о пол. Одиссей сказал:
– Нам вас оставить?
Женщина повернулась, будто собираясь бежать. Охранник схватил ее и заломил руки за спину.
Агамемнон захохотал.
– Конечно, нет. Что за царь прерывает совет из-за своего члена? Женщина может и подождать. Страж, вели банщицам подготовить ее.
Охранник ударил себя в грудь древком копья и увел рыдающую женщину прочь.
Ряды трехручковых гидрий, а также небольшие сосуды с ароматическим маслом стояли вдоль скамей в Красной ванной комнате. Несколько штук слуги унесли, чтобы подогреть их содержимое – воду из источника Персеи – для купания крестьянки. Одна из банщиц осталась сидеть на скамье рядом с рыдающей крестьянкой. Она похлопала женщину по спине и уверила, что царь получает удовольствие быстро, отчего крестьянка заплакала еще сильнее.
Увидев в дверях меня, они обе встали. Я протянула банщице новую тунику из кладовой и велела ей переодеть крестьянку. Обе женщины вытаращили на меня глаза, когда я сообщила им, что возле ванной ожидает пара подручных Эгисфа, готовых проводить крестьянку домой.
– Они зададут Архелаю трепку, – сказала я. – Проследите, чтобы они постарались как следует и он бы никогда больше не побеспокоил вас снова.
Я удалилась в блеске неукротимости. Если Агамемнон и вспомнит о своей просительнице после того, как закончит с Нестором и Одиссеем, я скажу ему, что наткнулась на нее во дворце и пожалела. Пусть побесится. Для утешения у него хватает хорошеньких рабынь, в большей степени примирившихся со своей печальной участью.
Мои мысли вернулись к его разговору с Нестором и Одиссеем. Агамемнон заикнулся об их давнем желании найти предлог, чтобы вторгнуться в Трою. В этом не было ничего удивительного, но, похоже, он подразумевал кое-что еще, тревожившее меня на протяжении некоторого времени. Ведь даже Агамемнон не мог бы пасть так низко, чтобы поощрять наставление рогов собственному брату? Но он бы не постеснялся воспользоваться моей сестрой как искрой для задуманного им большого пожара.
Если бы я в самом деле была непобедима, богиня, а не просто царица, я бы не проявила к нему милосердия за те бедствия, что он навлек на мою семью.
Шумные протесты у основания лестницы, ведущей на портик, возвестили о приближении моей младшей дочери. Она предприняла попытку взметнуться по лестнице мимо меня, словно брошенный с плохим расчетом дротик.
Я поймала ее, придержав за плечи.
– Сколько раз я тебе говорила не бегать по дворцу?
Электра подняла на меня свое грязное заплаканное личико.
– Почему? Почему мне нельзя делать то, что можно было бы делать Оресту, если бы он не был такой малышней? Ненавижу его. Ненавижу дядю Эгисфа. Я сегодня могла бы охотиться с Ахиллесом!
Подавив вздох, я вытянула из нее причину такого расстройства. Этот ребенок тайком забрался в собранный ахейцами для однодневной охоты ларь с провизией, предварительно скормив содержимое охотничьим псам. По дороге к лесу возница продуктовой повозки услышал, как она возится под крышкой. Открыв ее, он обнаружил там Электру, охрипшую и запаниковавшую от недостатка воздуха. Эгисф отвез ее обратно во дворец.
– Он должен был позволить мне остаться! – выкрикнула Электра. – Ахиллес бы увидел, какая я умная. Ифигения бы ни за что такого не сделала, хоть и таскается везде за этим глупым Патроклом. У меня может больше и не появиться возможности поохотиться с Ахиллесом.
Если бы Агамемнон узнал об этом, наказание было бы гораздо серьезнее утраты мнимой возможности. Выходки Электры позорили его перед лицом союзников и наиболее желанных партий в округе.
– Идем, – велела я, и после короткого колебания дочь подчинилась.
Я повела ее через весь дворец в ее спальню. Теперь дочери занимали раздельные комнаты, украшенные по моему велению фресками, на которых были изображены девочки за приличествующими им занятиями вроде чесания и прядения шерсти, собирания шафрана и посвященных богиням танцев на вычерченных на земле кругах. Я уже очень долгое время уговаривала себя, что Электра научится мириться со своей участью, как я мирилась со своей. Через несколько лет она должна будет выйти замуж, и ее муж захочет получить в ее лице жену, а не маленького мальчика. Однако пол в ее комнате по-прежнему был усеян куклами: лучниками, пращниками и копейщиками – игрушками, которые забросил Орест.
Придвинув друг к другу два плетеных стула, мы сели, глядя друг на друга. Я взяла Электру за руку, и она дернулась.
– Мы уже много раз говорили с тобой о дочернем долге, – начала я. – Скажи мне еще раз, что требуем от тебя мы с отцом.
Девочка ответила безо всякого выражения:
– Я должна слушаться вас во всем и уважительно относиться к братьям и сестрам.
– А чего мы хотим от тебя, когда ты станешь взрослой женщиной?
Ее пальцы зашевелились в моей ладони.
– От папы я никуда не поеду! Не заставляй меня. Я могу позаботиться о нем, когда он состарится. Тогда я буду ему нужна.
Бедный, глупый и упрямый ребенок.
– Послушай меня: ты не можешь остаться дома, ты не крестьянка, Электра. Ты выйдешь замуж и породнишься с известным домом. Девочка высокого происхождения не может оказать своему отцу услуги важнее, – при виде ее несчастного выражения лица я смягчилась. – Милая моя, я сделаю все возможное, чтобы он нашел тебе доброго мужа. Когда обзаведешься собственным хозяйством, ты станешь счастливее, чем сейчас, я уверена.
– Как ты, мама? – Для столь наивного ребенка она видела куда больше, чем мне того хотелось. Электра взглянула на фреску с двумя работающими за станком женщинами. – Я не хочу быть женщиной. Они потаскухи.
– Что ты сказала?
– Шлюхи, – быстро добавила Электра, выпучив глаза.
Я постаралась сохранить веселость в голосе.
– Когда ты такое услышала?
– Так папа говорит. Он заставляет их делать то, что ему хочется, потому что он мужчина и царь. Они визжат, как свиньи, а он дает им драгоценности. А я не стану визжать, как свинья, ради драгоценностей. Почему отцу нравится такое?
– Не повторяй это, Электра, и не надо больше шпионить за отцом. Выбрось из головы подобные вещи.
Дочь вытянула босую ногу и пнула под стулом куклу-лучника, отчего тот заскользил по полу.
– У него будет еще один сын? Я не хочу. Орест не очень умный и не может обращаться с копьем, а я бы смогла, если бы папа дал мне шанс. Это нечестно. Оресту вообще не нужно ничего делать, а я так стараюсь.
– Даже чересчур. Если отец ничего не говорит тебе или о тебе, то он тобой доволен.
Электра вытаращилась на меня.
– Как Ифигении?
– Точно.
– Ифигения ничего не делает. И при этом ее любят очень, очень сильно.
– Что? Ну разумеется, отец ею доволен, и этого вполне достаточно. – Я встала и поправила юбки. – А теперь ты останешься у себя в комнате и подумаешь над тем, что я тебе сказала. Ты меня поняла?
Плечи Электры опустились.
– Да, мама. Я поняла.
Я размышляла над тем, как достучаться до своего несчастного ребенка, но такова уж была натура Электры. Никакие наказания или увещевания не работали. Я подумала, что она может немного успокоиться после отъезда ахейцев. Тем временем теперь, когда она могла игнорировать Никандра, не вызывая отцовского недовольства, она, как ни странно, решила сблизиться со своим сводным братом.
Агамемнон прекратил его тренировки владения оружием, и мальчик стал проводить долгие утренние часы во дворе в компании Электры, терпеливо обучая ее метать копье и закрываться щитом от ударов меча. Подобные занятия никак нельзя было назвать приличествующими, но Никандр, похоже, влиял на мою дочь успокаивающе. Старый Нестор, поднимавший вопрос о возможной помолвке своей дочери младенческого возраста с Орестом в будущем, нашел эти тренировки с оружием очаровательными, поэтому Агамемнон позволил им продолжиться. Никандр хотя бы не давал Электре стать еще несчастнее, и теперь я почти не усматривала опасности в их отношениях.
Электра проводила больше времени и с Гармонией. Мне не доставляло удовольствия видеть, как они болтают в коридорах и под колоннадами или гуляют по поросшим травой террасам цитадели, но у Гармонии уже не было прежнего влияния. Она лишилась милости Агамемнона вместе с их сыном. И хотя я велела своим дамам и служанкам сообщать мне обо всех подслушанных ими разговорах между этой женщиной и моими дочерьми, ограждать девочек от общения с нею я уже не стремилась.
Агамемнон пока еще позволял Гармонии с Никандром принимать участие в приемах и пирах, куда допускались рабы более высокого положения, и так они оказались среди тех, кто вместе со сторонниками и советниками пришел на проводы ахейцев.
Церемония началась при благоприятных обстоятельствах. Для того чтобы все ахейцы кто морем, кто сушей благополучно вернулись домой, Агамемнон пожертвовал проводнику Гермесу и покровителю благополучных плаваний Посейдону барана и молодого бычка, зажаренных над очагом в зале. За сим последовал обмен подарками – всегда дело деликатное, во время которого хозяин и гости обмениваются дарами равной ценности для укрепления дружбы. Агамемнон обменялся со своими друзьями всевозможными красивыми вещами: треножниками изящной ковки, серебряными котлами, золотыми бусинами, бронзовыми чашами, высокими критскими вазами, тюками с богатыми тканями…
Все происходило скучно, кроме одного происшествия.
Виновником его стал Аякс Локрийский – низкорослый, коренастый мужчина, известный также как Аякс Малый, в отличие от двоюродного брата Ахиллеса, Аякса Большого с Саламина. Все время своего пребывания у нас Аякс Малый соответствовал своему уменьшительному прозвищу. Он был скупым, хвастливым и презирал условности, которые позволяют таким людям, как ахейцы, собираться под одной крышей, не вышибая друг другу мозги. Когда подошла очередь Аякса Малого обмениваться подарками с Агамемноном, он невозмутимо выложил на установленный перед троном Агамемнона помост жалкую льняную кирасу[8] и вернулся туда, где стоял. Он не сказал о том, что из Локриды еще пришлют в дар что-то существенное. Агамемнон презрительно усмехнулся. В толпе кто-то захихикал, кто-то зашушукался.
Сидевший в стороне от помоста Орест скривил губы, подражая Агамемнону.
– Ее может надевать Славный Бастард во время поединков с моей сестрой во дворе.
– В самом деле? А что же мы подарим Аяксу Малому в ответ? – спросил Агамемнон.
Подрагивающее лицо Ореста выдавало его гордость за то, что с ним советовались.
– Подари ему… подари ему мать бастарда.
Зал наполнился смехом. Никандра, обнимавшего побледневшую Гармонию, дразняще подталкивали чьи-то руки. Сидевший по другую сторону от помоста Нестор смущенно усмехнулся. Я подозревала, что он давно пожалел об отпущенных во хмелю замечаниях насчет своих бастардов, повлекших такие неприятности для Никандра.
– Что думаешь, парень? – спросил Агамемнон у Никандра. – Она будет честным обменом за твою новую хорошую кирасу?
Юное мужественное лицо Никандра не дрогнуло, когда он произнес:
– Сир, я не могу дарить или принимать то, что принадлежит вам.
Малый Аякс осклабился.
– Ой, Агамемнон, мне без разницы, кто будет носить кирасу, но я с радостью приму эту женщину, если тебе она больше не нужна, – не то шутя, не то всерьез он схватил Гармонию и взвалил ее себе на плечо.
Быстрый, как стрела, Никандр выхватил только что подаренный меч с орнаментом у его испуганного нового владельца. Аякс тут же опустил Гармонию, но Никандр, не уступавший ростом локрийцу, обхватил его сзади и прижал лезвие к его горлу.
Увидев это святотатство, толпа ахнула. Цари могли украшать стены своих залов щитами и фресками, изображавшими военные сцены, но проливать в этих помещениях человеческую кровь было нельзя. Ни на кого нельзя было замахиваться здесь, если только особой жестокости не требовали сами боги.
Агамемнон вскочил с трона и заорал на Никандра, чтобы тот отпустил его гостя, что мальчик тут же и сделал. Царь скомандовал своему верному оруженосцу Талфибию увести Никандра и избить его до полусмерти. Гармония, причитая, упала на колени и стала молить царя за сына.
– Встань, шлюха, и отправляйся к своему новому хозяину, – велел Агамемнон.
Никандр, не сопротивляясь, шел за Талфибием к красному занавесу. Однако после этих слов он отбросил от себя конвоира и помчался назад. Хотел ли он броситься на Аякса Малого, Гармонию или даже самого Агамемнона, мы так и не узнали. Талфибий ударил его в затылок и сшиб с ног.
Электра с Ифигенией завизжали, прижавшись друг к другу. Я положила руки им на плечи.
– Тише, девочки, тише, – шепнула я.
И словно для того, чтобы ухудшить настроение Агамемнона еще больше, Ахиллес Фтийский выкрикнул поверх голов ахейцев:
– Она его мать, Агамемнон. Мальчик повел себя правильно.
Часть Ахиллесовых друзей поддержала его криками. Ахейцы никоим образом не испытывали неприязни к Никандру, а его прозвище выставляло на смех самого хозяина дома. Мало кто из мужчин находил рождение ребенка вне брака постыдным, тем более те из них, кто сам имел незаконнорожденных детей и чьи отцы не отказывали себе в этом.
Агамемнон побагровел.
– Забудь про битье, Талфибий. Вышвырни ублюдка. Отвези его прочь из цитадели. А ну, выметайся, мелкий засранец. Ты опозорил меня и мой очаг.
На лице Талфибия на миг отразилось удивление, а затем оно привычно посуровело. Он поднял растянувшегося на полу Никандра. Мальчика шатало, хотя он старался идти прямо через расступающуюся перед ним толпу недоверчиво глядевших и перешептывающихся ахейцев. Когда он, спотыкаясь, проходил мимо фтийского царевича Ахиллеса, тот сжал плечо Никандра.
– Посмотри мир и заслужи себе доброе имя. Сын должен стремиться превзойти отца, – сказал Ахиллес мальчику.
В этот момент Электра закрыла лицо руками и затряслась от рыданий.
Агамемнон, похоже, не услышал сказанного Ахиллесом. Он с опущенными уголками рта и пустым взглядом смотрел, как запахнулся красный занавес за спиной его сына.
Похоже, я радовалась отбытию ахейцев не меньше, чем они сами.
Агамемнон, Одиссей и Нестор тщательно спланировали, в каком порядке будет выезжать каждая колесница. Это помогало им избежать конфликта, который мог разразиться еще до того, как они выдвинутся на Трою. В соответствии с этим планом, первой по главному пандусу в нижнюю цитадель прогрохотала колесница Нестора, управляемая его законным сыном. Никто не возражал, коль скоро он был самым старшим. И никто не обиделся на то, что следующим выехал Менелай. Обманутый муж свесился с колесницы и в знак прощания хлопнул Агамемнона по плечам, тем самым спровоцировав из уст моего мужа поток ругательств с упоминанием имен нескольких богов. Каждую колесницу, запряженную красивыми, украшенными перьями лошадьми, и каждого царевича в сияющих щегольских латах, сжимающего копье, словно он уже вступает в бой, провожали хмурые взгляды.
Орест поднял руку, исправно салютуя отъезжающим ахейцам, и не опустил ее, даже когда она начала дрожать. Он вспыхивал от удовольствия, когда гостившие у отца товарищи салютовали ему в ответ, хотя большинству, по-видимому, было интереснее бросить последний оценивающий взгляд на Ифигению. Эти взгляды были мне ненавистны. Ифигения опускала голову, пряча вспыхивающий румянец, и ее смущение их лишь раззадоривало. Я бы давно увела ее во дворец, если бы этот жест не сочли явным пренебрежением, которое запомнили бы и, возможно, припомнили бы позже.
Постепенно я поняла, что Электры рядом нет. Я быстро обнаружила ее стоящей возле колесницы Ахиллеса. Он придерживал надетый на ее голову шлем с украшением из конского волоса. Ахиллес заявил, что раз уж он не может выехать первым, то поедет последним. Для него уже не было никакой разницы. Электра с Орестом выслушали это заявление с трепетом, раскрыв рты.
В конце концов, когда наиболее влиятельные люди, не считая Ахиллеса, уехали, я больше не смогла выносить вечно соперничающих между собой ахейцев и страдания моей старшей дочери от неловкости. Пусть остальные обижаются, если хотят. Я увела Ифигению с Электрой обратно во дворец и затем отправилась в свои покои, чтобы разобрать шкатулку с украшениями для расшивания ими одежды и драпировок.
Однако очень скоро я переместилась к окну. Видимо, я все же не могла устоять перед волнующим очарованием этих мужчин, затевающих войну ради возвращения моей сестры.