Я ждала, что с отъездом троянских гостей к нам вернется некое подобие мира и спокойствия. И какое-то время так оно и было.

Агамемнон решил, что Орест готов всерьез постигать искусство управления государством, словно на праздновании им не было проявлено никаких признаков незрелости. Он разделил время Ореста между тренировками по обращению с оружием под руководством наставников и изучением дипломатии и правосудия, которым Агамемнон мог обучать его прямо у себя в зале.

В редкие драгоценные моменты мы могли проводить время вместе, по-семейному, и мне с трудом удавалось найти такие темы для разговора, которые были бы интересны ребенку, мало понимавшему тот мир, в котором он оказался. Я держала в голове мысль, что Агамемнон наблюдает за нами, как хищник, так же как и то, что его бастард пребывает отнюдь не в опале, а проводит время у него в зале, причем куда больше, чем его законные дочери. Мать бастарда тоже никуда не делась, по крайней мере из женской половины дворца. Время от времени Гармония куда-то исчезала, но неизменно появлялась снова, подобно тени.

– Расскажи матери, чему ты научился с тех пор, как вы виделись в последний раз, – велел Агамемнон Оресту за одним из наших семейных ужинов. – Ты даже можешь успеть догнать брата раньше, чем поседеешь, – он пригвоздил Ореста к месту тяжелым взглядом, направленным на него поверх килика.

Сын состроил рожицу Никандру, сидевшему с нами за столом, и почесал огненно-рыжие коротко остриженные волосы на макушке – его новый нервозный жест. Пальцы у него были перепачканы кровяной колбасой.

Я улыбнулась.

– Давай же. Мне всегда интересно послушать, чем ты занимаешься.

– Конечно, интересно, – ответил Орест с поразительной снисходительностью. – Очень хорошо. Я слушал, как отец разговаривает с просителями. Вчера был один крестьянин… – мальчик нахмурился, вспоминая. – Что-то про соседа, который передвигает межевые камни между полями. Оказывается, он уже много лет докучает отцу одним и тем же – вот нахал.

– Он должен оставить отца в покое, – сказала Электра. Ее рот открылся, словно удивляясь тому, что хозяйка выражает согласие с Орестом. Я шлепнула себя по подбородку, напоминая ей, что нельзя таращиться так беспардонно.

Агамемнон выплюнул на пол кость, из-за чего псы под столом сразу сцепились между собой.

– Тихо, девочка. Без разрешения могут говорить только мужчины и взрослые женщины. Вижу, она так и не выучилась манерам, Клитемнестра.

Упав духом, Электра уставилась в вышитые ряды розочек и голубей на подоле. Я попросила служанку одеть обеих дочерей в одинаковые шерстяные туники. Электра при этом настойчиво требовала ответа, почему она не может надеть такую юбку, как иногда надевает Орест.

– К тому же Электра неправильно понимает, – добавила я. – Скажи мне, Орест, к кому еще должен обращаться народ за правосудием, если не к своему царю?

Орест ответил, не сводя глаз с Агамемнона:

– У царя много других дел, мама. Ты не представляешь. У него нет времени слушать о склоках крестьян, а крестьяне склочничают очень много, говорит отец.

Агамемнон покатился со смеху. Орест побледнел, но на его губах задрожала робкая улыбка, когда отец произнес:

– Так и есть, так и есть.

Осмелев, мальчик продолжил:

– Крестьянин ворчал, что его сосед пытался… пытался… – следующее выражение было явно для него новым; я усомнилась, что его значение ему понятно, – наставить ему рога с его женой. Отец говорит, что жены должны знать свое место – так ведь, отец?

– Само собой, – подтвердил Агамемнон.

– И этому глупому крестьянину надо научиться говорить получше, – Орест отщипнул кусочек пшеничного хлеба, лежавшего в корзинке на столе. – Я говорю очень хорошо. У меня есть учитель, который меня учит. Если бы крестьянин умел говорить лучше, то смог бы решить свои ссоры сам и не докучал бы моему отцу.

– У крестьян нет средств на то, чтобы нанимать учителей. У тебя есть много хорошего, Орест, – я взмахнула рукой, показывая на корзинки, доверху наполненные сырами и хлебом, и чашечки с изысканными приправами. – Это принадлежит тебе, поскольку ты царевич из великого рода, но никогда не стоит воспринимать Госпожу Удачу как нечто само собой разумеющееся.

Орест почесал макушку и нахмурился. Он щелкнул пальцами ожидающему рядом прислужнику и взял с блюда кусок свиной грудинки потолще.

Агамемнон хлопнул прислужника по руке, давая понять, что больше мяса он не хочет.

– Зачем ты морочишь голову моему мальчику? Ты хочешь, чтобы он забыл о своем положении? Ты ничего не смыслишь в мужских делах. Так и не лезь.

– Правда? Когда-то она правила довольно хорошо, – сказал Эгисф.

Это застало меня врасплох. Так же, как и внезапно нахлынувшие воспоминания, быстрые и чистые, словно брызги из источника Персеи: мы с Танталом принимаем просителей в его зале; мой юный муж поворачивается ко мне, чтобы узнать, что я думаю; он рассказывает мне о событиях дня в уединении нашей спальни в тех случаях, когда Фиест начинал злиться из-за моего присутствия в их мужском царстве.

К моему удивлению, Агамемнон на это ничего не ответил. Он постучал по столу рукояткой ножа и посмотрел на детей из-под опущенных бровей.

Орест уронил свой кусок свинины.

– Мама правила вместе с отцом? Это невозможно! Он бы никогда такого не позволил.

Забыв о предупреждении Агамемнона не разговаривать, Электра запрыгала на своем стуле:

– Это правда, мама? Ты правила, как мужчина?

Ифигения незаметно пихнула Электру локтем.

– Что за глупый вопрос, – сказала я.

– Конечно, это неправда, – лицо Ореста подрагивало от презрения. – Вообще-то женщины не могут править. К тому же до отца правили безумные цари Фиест и Тантал. А до них мама править не могла. Она не такая старая.

Подошел другой прислужник с чашей маринованной капусты. Ноздри защекотал едкий запах уксуса. Я замахала на него, чтобы поскорее удалился.

Мои дети так и не знали ничего о моем предыдущем браке с отцом их убитого брата. И о брате тоже. Я понимала, что правду невозможно скрывать вечно, но, даже если бы Агамемнон не запретил упоминать об этом, я сама оградила бы их. Пусть будут избавлены от стыда и ужаса совершенных их отцом преступлений хотя бы до тех пор, пока детство не останется позади. Если это будет в моих силах, Орест никогда не возьмет на себя долг мести за брата. Ни одна мать не пожелает своему ребенку, чтобы его мучила ужасная богиня Эриния за пролитие родительской крови.

– Дети, наверное, ваш дядя думает, что мой отец советовался со мной относительно дел в Лаконии, – сказала я, – но тогда я была еще девочкой. Он чаще советовался с моей матерью. Электра, дорогая, открывай рот, только если тебе нужно что-нибудь туда положить.

Электра помотала головой, будто желая прояснить мысли. Ее глаза заблестели от неподдельного интереса.

– А у тебя… Мама, до отца у тебя был другой муж?

Кулак Агамемнона обрушился на стол. Сливовый соус выплеснулся из чаши прямо на его тунику.

– И что ты только пытаешься доказать, Эгисф?

Эгисф отправил в рот гриб с кончика ножа.

– Я только подумал, что Оресту может быть полезно послушать свою мать. Где-то ведь он должен учиться мудрости и справедливости. Или, может, мне его поучить? Те же качества я стараюсь привить и Никандру, хотя он как-никак только сын рабыни.

Сын рабыни опустил голову. Ифигения протянула к нему руку, но он сидел слишком далеко, чтобы дотянуться.

На лбу Агамемнона выступили вены.

– Орест прекрасно учится всему у меня.

– Очень любезно с твоей стороны проявлять такой интерес к моим детям, – сказала я Эгисфу, холодно улыбаясь. – Не сомневайся, от меня они не услышат ничего такого, что не пойдет им на пользу.

Дальше ужин продолжался в тишине.

* * *

Эгисф попытался предать меня самым подлым образом – через детей. У него не было права решать, должны ли они узнать о преступлениях отца или нет. Чего он надеялся добиться, разбередив прошлые раны? Или ему просто хотелось нас помучить?

Возможность высказать ему это появилась у меня на следующий же день. Укладывая медовый пирог на алтарь Заступницы во дворе, я краем глаза заметила крадущегося к коридору Двуглавых Топоров Эгисфа. Я окликнула его, и он замер. Медленно повернувшись, он подошел ко мне.

Я улыбнулась ради прохаживающихся по двору охранников, положила руку на его локоть и увлекла к скамье под колоннадой, где нас никто не смог бы подслушать. Продолжая улыбаться, я предостерегла его от новых упоминаний при детях о моей прошлой жизни и жестоких деяниях их отца, если он не стремится к вечной вражде со мной.

– Нельзя утаить то, что и так уже известно миру, – ответил Эгисф.

– Мои дети пока не живут в мире.

Мою клятву добиться для него изгнания из Микен в чем есть, если он не послушается меня, Эгисф выслушал без дальнейших замечаний.

– Столь любящего брата, как Агамемнон, будет несложно уговорить. Он запретит всякому властителю или крестьянину в Ахее давать тебе приют под страхом того, что им придется познать ярость микенских воинов.

Эгисф поднялся со скамьи и отвесил шуточный поклон на манер троянского.

– Какая преданная жена! Как пожелаешь, Клитемнестра.

У меня перед глазами мелькнула картина: эфес Эгисфова меча с орлиными когтями ударяет своего хозяина по скуле. Прежде чем я успела претворить эту фантазию в жизнь, из зала вышел гонец Агамемнона Трос и подозвал нас. Всякий раз, когда мне на глаза попадался этот согбенный пожилой курьер, я содрогалась от воспоминания о том, как он принес весть о смерти моей матери. Я шла к портику на несколько шагов впереди Троса, а Эгисф следовал позади нас на еще большем расстоянии.

В зале лениво клубился густой дым от очага, не желавший подниматься в высоко расположенный дымоход. Перед Агамемноновым троном на стульях с высокими спинками сидела горстка седобородых советников, обративших ко мне свои взоры сквозь клубящуюся дымку. Еще часть советников, как дрожащие кролики, сгрудилась возле занавеса и покачивала головами в безмолвном совещании. Напротив трона стоял взмокший юнец, облаченный в голубую тунику лакедемонского гонца по колено длиной. Если бы он сделал еще хоть шаг назад, то оказался бы в очаге. Это был не тот человек, который обычно выполнял поручения Елены; должно быть, его послал Менелай.

Мое сердце заколотилось подозрительно сильно, когда я шла к трону Агамемнона. Всего несколькими неделями ранее посланец моей сестры принес поклон и спокойные новости, в которых мало что говорилось о троянских гостях Менелая, хотя иностранцы до сих пор оставались во дворце. Очень уж долго, учитывая желание Париса посмотреть мир. В ответ я отправила Елене послание, в котором справлялась о ее дочери.

Агамемнон, выпятив челюсть, двинулся к съежившемуся гонцу. Юноша несколько раз открывал рот, стараясь, чтобы голос получился звучным, что очень ценилось среди людей его рода деятельности.

Я ухватилась за изогнутую спинку свободного стула и, обогнув его, заняла место, надеясь на то, что новости будут касаться маленькой Гермионы, а не Елены, какими бы плохими они ни были. Постыдное желание, поскольку малышка тоже приходилась мне родственницей.

– Эта сука Елена, – процедил Агамемнон, так и не дождавшись от гонца ни слова. Сидящие перед ним обладатели седых бород загомонили и завздыхали, как ветер меж стропил. – Если тебе когда-нибудь вздумается предать меня, как предала моего брата твоя потаскуха-сестра, я брошу тебя к своим рабам. Твои дети превратятся в ничто.

Я вжалась в спинку стула, чтобы не сползти вниз.

– Что ты такое говоришь?

– Этот троянский выродок не просто втерся в доверие к моему брату. Он пристроил к жене Менелая свой член. Она навлекла позор на семью. Если ты когда-нибудь сделаешь то же самое со мной, я тебя убью.

Я чуть не рассмеялась при мысли, что можно навлечь позор на потонувший в крови дом Атрея, будто он когда-нибудь был чист.

Эгисф подошел и встал у меня за спиной. Я была благодарна ему за то, что он оказался рядом.

– Не говори с ней так.

Несколько взволнованных советников бросили на него возмущенные взгляды.

– Кто ты такой, чтобы указывать мне, как говорить со своей женой? – загремел Агамемнон.

– Нет нужды угрожать ей. Она добродетельна, как Афина, – ответил Эгисф. – Она потрясена, Агамемнон. Дай ей опомниться.

– Нет, нет, я все понимаю, – сказала я. – Что намерен делать Менелай, Агамемнон?

– Конечно, вернуть ее. Эта шлюха сбежала в Трою.

Я почувствовала, как пальцы Эгисфа сжали спинку моего стула. У меня закружилась голова. Несмотря на жар от потрескивающего очага, на спине выступил холодный, липкий пот. Я закрыла лицо руками.

Мало было Елене тайных поцелуев в коридорах или возни с любовником в своей постели; она еще и сбежала с Парисом. О такой беде я даже подумать не могла. Глупая, безрассудная Елена. Она и вправду навлекла позор на свой дом, дом Тиндарея. Такое оскорбление – как если бы я оставила Агамемнона ради любовных утех с Эгисфом – не могло остаться безнаказанным.

Я подавила в себе эмоции и сосредоточилась на мыслях.

– Ты, конечно же, отправишь посланников к царю Приаму?

Агамемнон пожал плечами.

– Разве не этого требует протокол? Но он ни за что не вернет ее по доброй воле. Он будет держать ее в отместку за свою усохшую старуху-сестру.

У меня вырвался легкомысленный смешок. Я хлопнула в ладоши.

– Так убеди Теламона из Саламина вернуть царевну Гесиону. Припугни его своими воинами.

Напряженная гримаса ярости соскользнула с лица Агамемнона. Он сверкнул зубами сквозь бороду в широкой улыбке.

– А для чего мне это делать, когда они могут разграбить Трою?