Агамемнон помнил о своей угрозе выпороть Электру. После наказания она вернулась в детскую, обнимая себя и двигаясь крабьей походкой, чтобы не показывать свою травмированную нагую спину. Она не проявила интереса к отсутствию брата и его вещей. Когда Ифигения спросила, больно ли ей, она ответила:

– Отец меня ненавидит.

Это, конечно, было неправдой. Его чувства к ней не были настолько сильны. Я уверила ее, что отец хотел лишь, чтобы она выросла послушной молодой девушкой, из которой получится скромная невеста. Хотя бы в этом я ей не соврала.

Плеть не рассекла кожу на спине Электры – отец приказал не портить ее внешность. Я велела ей лечь на живот, и мы с Ифигенией нанесли мазь на бледно-розовые полоски. Пока мы трудились, я думала, наступит ли когда-нибудь облегчение в нашей вечно нескладной жизни.

В последующие месяцы Электра убила всякую надежду на спокойствие. Она страстно желала того, чего ей не суждено было получить и чего просто не могло быть. Чем усерднее она старалась завладеть отцовским вниманием, тем сильнее настраивала его против себя. Она дразнила Ореста и срывала на нем свою злость в те редкие моменты, когда мы оказывались вместе с ним. Крала его тренировочное оружие и ломала игрушки. За это я ее ругала, лишала собственного внимания, шлепала и читала морали, а она на меня обижалась. Я старалась подавить в себе чувство вины за то, что часто испытывала неприязнь к собственной дочери, хотя и любила ее.

Ифигения же была моим благословением. Я направляла ее по мере взросления со смешанным чувством гордости и тревоги. Она охотно училась вести хозяйство и постигала религиозные предписания, которые однажды должна была исполнить. Даже я понимала, что в женских ремеслах она не преуспеет, но она изо всех сил стремилась угодить и с готовностью внимала наставлениям. Шли недели, и их бег все приближал момент, когда Ифигения должна была меня покинуть, отправившись к пока еще неизвестному мужу. Думать об этом было почти невыносимо.

Эгисф оставался отстраненным, наблюдая за моей маленькой семьей глазами мужчины, не имеющего ни жены, ни возлюбленной, ни детей. А я наблюдала за своим сыном, находившимся в тени одаренного бастарда Гармонии под ошеломляющим напором Агамемноновых похвалы и порицания. Ореста поглощал мир мужчин, и он стал его энергично барахтающейся жертвой.

Так предсказуемо протекали наши дни, пока не произошло кое-что неожиданное. В Микены приехал троянский царевич.

* * *

Четыре его глашатая прибыли чуть раньше самого царевича в конце особенно долгого и засушливого лета. Они ехали на инкрустированных слоновой костью колесницах, приличествовавших скорее хозяину, чем его курьерам. На них была непрактичная для путешествий одежда: длиной по щиколотку, выкрашенная в совершенно нелепый пурпурный цвет, добытый из раковин моллюсков мурексов. Я могла только гадать, как же будет выглядеть господин, чьи слуги блещут таким великолепием. Памятуя о предложении Агамемнона выдать Ифигению за троянского жениха, я молилась про себя, чтобы сын царя Приама оказался благородным и мудрым.

Царевич Парис прибыл позже тем же вечером с огромнейшей свитой. Он являл впечатляющее зрелище в своей разноцветной тунике по щиколотку с длинным рукавом и наброшенном сверху богатом шерстяном плаще, столь же роскошном, как мои наряды в сундуках. Голову его венчала коническая шапка, а руки и шея были увешаны золотом. Позже Парис стал одеваться на ахейский манер, но независимо от того, был ли он чрезмерно разодет или практически наг, он приковывал к себе зачарованные взгляды. Его черные волосы блестели, смуглая кожа была гладкой, талия узкой, а плечи широкими. У него было лицо мальчишки и тело мужчины, а его темные глаза могли в мгновение ока засмеяться или заплакать, а потом мечтательно затуманиться.

На протяжении всего времени, что Парис оставался во дворце, Агамемнон обращался с ним как с братом, не с таким «братом», как Эгисф, а с таким, который ему в самом деле нравится. Он не упускал возможности обнять приветливого троянца, если они вместе смеялись над какой-нибудь только им понятной шуткой. Агамемнон не скупился на вино, яства и развлечения во время ночных пиров, которые щедро для него устраивал. Ублажить вкус троянца, а в конечном итоге и своего царя наперебой старались танцоры, акробаты и музыканты обоих полов. Наиболее утонченных из них выставляли в шеренги, чтобы Парис выбрал себе тех, кто будет согревать его ложе.

Наших детей Агамемнон тоже не преминул показать. В день приезда Париса Ифигения купала и смазывала его маслом, а Электра ждала его за ужином. От этих обычаев мне становилось не по себе еще в те времена, когда мы с Еленой сами были девочками и исполняли их для гостей нашего отца. Но видеть, как мои еще невинные дочери заходят в покои зрелого молодого мужчины, было еще хуже.

В тот вечер Парис сидел за столом Агамемнона, а я вместе с Орестом – за соседним. По другую руку от меня стоял стол Эгисфа и бастарда Никандра, будто мальчишке рабыни было место рядом с гостями благородного происхождения. Агамемнон собрал так много сторонников и знати, что у меня в ушах звенело от громких разговоров, а рабы с трудом протискивались между столами. Воздух сделался густым от запаха жарившегося на вертелах мяса и булькающих в котелках соусов – еды хватило бы, чтобы накормить в два раз больше гостей.

Изображая заинтересованность в разговоре, я тщательно изучала эмоции, сменяющие друг друга на красивом, простодушном лице Париса. Внутри у меня все сжималось, когда его взгляд задерживался на моих дочерях, но он проявлял к ним не более чем дружеский интерес гостя к семье хозяина. Он рассказал мне, что желает повидать мир и пережить какое-нибудь приключение, прежде чем примет на себя обязанности, которые намеревается возложить на него отец. Парис планировал побывать у разных ахейских царей и уже заехал к некоторым по пути в Микены. Я удивилась, как только троянский царь с дурным характером и питающий презрение к ахейцам из-за давнего набега Геракла на Трою, позволил Парису отправиться в такое путешествие. Парис добился согласия от царя Приама, несомненно, с помощью своего обаяния. Мне было интересно, попадут ли под чары Париса Менелай и Елена, если он приедет к ним в Лакедемон. Я надеялась, что теперь, когда моя сестра стала матерью маленькой Гермионы, она не станет совершать безрассудные поступки.

– Что думаешь о нашем новом друге? – тихо спросил у меня Эгисф, стараясь придать голосу беспечности.

Сзади к нему подкралась Электра. Она протрубила громогласно, как пастуший рог:

– Он завивает волосы, как девушка. Ифигения хочет выйти за него замуж, – она широко улыбнулась сестре, поглощенной ожиданием, когда Парис обратит на нее внимание.

Троянский царевич сделал вид, что не слышал замечания Электры, а возможно, и впрямь был сосредоточен на монологе Агамемнона относительно того, что ахейские сторожевые собаки превосходят восточные породы.

– Не будь такой грубиянкой, – шепнула я. – Мы принимаем царевича у себя, и он наш гость. Это священно. К нему нужно относиться с уважением.

Эгисф вонзил нож в бараний окорок.

Ифигения безо всякого напоминания долила Парису в чашу вина, заслужив тем самым его лучезарную улыбку. Покраснев, она опустила взгляд, а потом снова стрельнула на него глазами. Электра ускакала, чтобы предложить ему острую закуску к мясу.

Наш дорогой гость поднял свой килик.

– За женщин этой семьи, за трех самых прекрасных дам во всей Ахее.

Я улыбнулась в знак признательности за этот банальный комплимент.

Агамемнон фыркнул:

– А, это ты еще не видел сестру моей жены. Вот уж она красавица.

Если бы у меня был выбор, я бы и сама предпочла, чтобы похвалой отметили наш добрый нрав, а не внешность, но грубость Агамемнона, проявленная при царственном госте, причинила боль. Эгисф вздохнул с отвращением; троянский царевич состроил гримасу; Орест смущенно заерзал на своем месте.

Парис взял мою руку и склонил голову на забавный восточный манер.

– Какая бы ни была у Клитемнестры сестра, она должна быть очаровательна, хотя я сомневаюсь, что Елена милее принимающей меня хозяйки.

– Елена? – Эгисф уставился на наши переплетенные руки. – Вам известно ее имя?

Парис очень непринужденно улыбнулся.

– Конечно. Хозяин этого дома самый прославленный ахеец своего поколения. До нас в Трое доходят новости о его походах и семье. Да что там, у моего аэда есть берущая за душу песня о доблести Агамемнона во время осады Микен, когда он вернул себе трон, одолев большое войско своего дяди.

Агамемнон засмеялся так весело, как только мог.

– И впрямь волнующая история. Выпьем, мой друг, выпьем!

После того как пир закончился и столы унесли, наш аэд исполнил ту лживую песню на собственный лад. Его чистый голос воспроизводил выдуманную историю о том, как Агамемнон увещевал предателей Тантала и Фиеста по доброй воле оставить стены цитадели и сойтись с ним в поединке, двое против одного, на равнине под холмом. Как и всегда в таких случаях, о маленьком сыне Тантала или его жене певец не упомянул.

И хотя Парис заявил о своей любви к этой песне, по-видимому, «Гимн нимфам Тайгетуса» очаровал его больше. Там восхвалялись женские духи знаменитого горного хребта моей родины. Будучи любителем поэзии, он мечтательно улыбался, когда певец сравнивал смертных женщин Лаконии с этими обворожительными нимфами.

Агамемнон подмигнул Парису.

– В Лаконии отличная охота, если ты, конечно, любишь. Мой брат будет счастлив тебя пригласить, равно как и его красавица жена. Я, как хозяин, фактически настаиваю на том, чтобы ты оказал им честь, – он усмехнулся, а потом издал долгий вздох: – Эх, мой друг, троянцам и ахейцам придется преодолеть долгие годы взаимной неприязни, мы оба это знаем. Но твой визит дал мне надежду… Парис, может, нам с тобой, так сказать, построить мост через Эгейское море? Я всегда мечтал, чтобы микенцы и троянцы стали союзниками. Твой город и мой поддерживают влияние друг друга в западной Азии и на всех окрестных островах.

Судя по отразившемуся на лице Эгисфа удивлению, мы с ним были одинаково не посвящены в эти амбициозные планы Агамемнона.

Парис уныло пожал плечами.

– Чего бы я только не сделал, чтобы доставить тебе удовольствие, если бы это было в моих силах. Но мой отец никогда не примирится с ахейцами – вообще любыми ахейцами, – пока Теламон с Саламина не вернет мою тетку. Отец и отпустил меня в это путешествие при условии, что я обращусь к Теламону.

Агамемнон бросил на нашего гостя сердитый взгляд.

– Взятие приступом Трои не имеет ничего общего с моей семьей. Этот подстрекательский бурдюк Геракл был только дальней родней. Послушай, Парис, я не обладаю даром убеждения. У меня нет аргументов, которые могли бы разубедить черствого Теламона. А вот мой брат Менелай из тех, кто умеет говорить медоточивые речи. Обратись к Менелаю. Он найдет, что сказать. Если царевна Гесиона вернется, Микены и Троя смогут стать союзниками и вместе господствовать на побережье и в море.

И вновь на лице Эгисфа появилось изумление, в точности отобразившее мое внутреннее состояние. Я могла бы посмеяться над подобным описанием Менелаева красноречия, если бы не была в большой степени встревожена мотивами Агамемнона.

Парис заверил Агамемнона, что посетит Лакедемон, раз уж хозяин дома так того желает. Он лениво улыбнулся, когда аэд включил имена моих сестры и матери, а вместе с ними и мое тоже, в свою песню о красотах Лаконии.

– А моя кузина Гермиона тоже красивая? – спросила Ифигения, сидевшая вместе с Электрой у моих ног, пока я задумчиво гладила ее косичку. – Мой брат на ней женится?

Я попыталась вызвать в своем воображении образ Елениной дочери, хотя не видела ее со времени своего короткого визита в Лакедемон две весны назад. Конечно же, любая дочь Елены должна была вырасти ослепительной красоткой, какой бы невзрачной она ни была в детстве. Едва ли внешность Гермионы будет иметь значение для брачного союза между ней и моим сыном – маловероятное событие, учитывая, что Агамемнон уже сотворил с моими родными все, что только мог.

– Твой отец этого со мной не обсуждал, – ответила я.

– Ну, все равно ей будет скучно с Орестом, – сказала Электра. – Он не очень умный.

Сын покраснел и посмотрел на Париса, который притворился, что внимательно слушает исполняемую аэдом нелепую песню «Родовые муки матери Геракла».

– Ты, маленькая су… – начал было Агамемнон, но Ифигения перебила его прежде, чем он успел опомниться.

– У нашего брата блестящий ум! – ее ладонь метнулась к губам.

Орест поднял голову выше. Он улыбался кривлянию аэда, двигавшего тазом вперед-назад под слова о том, как Зевс наставил рога отцу Геракла.

Агамемнон кивнул.

– Вы должны желать себе такого же сына, как мой, – заявил он Парису, – то есть законного.

– Он славный мальчик, – ответил Парис.

– Еще бы. Из дочерей Тиндарея получились прекрасные родительницы, – Агамемнон грубо загоготал, толкнув Париса под локоть в тот момент, когда аэд, приплясывая, проходил мимо наших мест и изображал визжащую при изнасиловании женщину.

* * *

Меня мало интересовала компания Париса, но я страшилась его отъезда. Он намеревался отбыть в Лакедемон без промедления. В качестве меры предосторожности я отправила вперед его свиты гонца с напоминанием Елене о ее обязанностях жены, матери и дочери наших примерных родителей. Я боялась за сестру, если она окажется рядом с таким мужчиной, и боялась за троянца, если он окажется рядом с ней.

Несмотря на то что Парису уже не терпелось отправиться, Агамемнон оттянул его отъезд до Праздника разбивания земляных комьев. Он хотел похвалиться тем, как его дети впервые покажут себя в роли богов во время обрядов.

Утром в день праздника я сама надела на Ифигению шафраново-желтую юбку с многоярусной бахромой в виде позвякивающих золотых зернышек и цветков. Я завила ей девичий локон на лбу, косы собрала в конский хвост и украсила голову гирляндой сушеной асфодели. Она была мила, как весенние дикие цветы. В горле стоял комок, когда я оглядывала дочку с расстояния вытянутой руки. На ее хрупких плечах лежали надежды людей на хороший урожай.

– Красота, – прокомментировала я. – Ты мой дорогой ребенок.

Она улыбнулась мне.

– А я всегда буду Весенней Девой, мамочка?

Я выдержала паузу, чтобы голос не дрогнул.

– По меньшей мере до того, как выйдешь замуж.

– Тогда я хочу остаться девой навсегда, – она, смеясь, отвернулась. Края юбки взлетели, и диски зазвенели, как маленькие кимвалы.

Ее желание было несбыточным. С недавних пор начала расцветать ее женственность, и эти перемены я намеревалась скрывать от ее отца до тех пор, пока одна из служанок – несомненно, коварная Гармония – не сообщит ему об этом. Когда донос будет сделан, можно будет хотя бы, как полагается, отметить событие ритуалами Пересечения Черты с дворцовыми женщинами на Священной горе.

И это будет означать также, что Агамемнон не станет медлить с подготовкой к заключению брачного союза. К моменту созревания кукурузы и жатвы наш покой уже нарушит жених, который затем увезет мою Ифигению.

* * *

Мы с Ифигенией в образах Матери Тейи и Весенней Девы вывели процессию из цитадели на равнину под пронзительные звуки труб и бой барабанов. Обитатели нижнего города группами выходили из домов и вливались в процессию. Мы пели гимны, танцевали, торжественно празднуя на фоне пастбищ и свежезасеянных пшеничных полей.

С противоположного направления к нам подъехала колесница с одиноким возницей. Он натянул поводья упряжки, спрыгнул со своего устланного шкурами и украшенного огненным орнаментом экипажа и остановился перед нами. Его плащ с капюшоном из львиной шкуры развевался позади, придавая ему вид человека благородного происхождения. Я прижала Весеннюю Деву к груди, а возничий колесницы, Хранитель Богатств[3], попытался ее отобрать. Вокруг нас участники празднества подняли пронзительный крик.

Хранитель Богатств осторожно, но решительно разлучил меня с моим ребенком и посадил ее в колесницу. Тронув лошадей хлыстом, он умчался, управляя упряжкой с мастерством возничего в два раза старше его. Я обернулась и увидела, как Гармония улыбается ему вслед с материнской гордостью, хотя должна была рвать на себе одежды, как остальные.

Я повела рыдающую процессию по следам колесницы в поле, где под приглядом конюха стояла колесница с лошадьми. Хранитель Богатств, подняв копье, дожидался нас на краю расселины. Вокруг нее под скорбную мелодию в исполнении флейт и кифары танцевали юные девушки, высокородные подруги Ифигении по играм.

Под удар кимвала музыка прекратилась. Девушки попадали на землю.

Я приблизилась к расселине и произнесла:

– Я лишилась драгоценного саженца. О Хранитель Богатств, пусть сеянец прорастет сквозь покрывающую его землю.

Хранитель взмахнул своим копьем:

– Я покрыл землю коркой. Нет, Матерь, она не поднимется.

Я опустилась на колени и коснулась его ноги, напомнив себе, что сегодня он бог, а не бастард мужа.

– Смилостивись, владыка. Дай ростку подняться из земли.

– Матерь, она не поднимется, – повторил он.

Взгляд его глаз, в которых отражались красные лучи солнца, скользнул с меня на Опоясывающего Землю[4]. Тот неуверенно отделился от Агамемнона, стоящего в первых рядах празднующих. Орест был еще слишком юн для такой роли, но Агамемнон не смог удержаться от соблазна произвести впечатление на Париса, показав обоих сыновей в статусе богов. Муж искоса глянул на троянца, который, в свою очередь, изобразил на своем красивом лице подобающее случаю восхищение.

Опоясывающий Землю пропищал:

– О Хранитель Богатств, Даритель Изобилия, пусть сеянец прорастет сквозь покрывающую его землю.

По сравнению со старшим мальчиком Орест в сине-зеленой юбке с обнаженной, по-детски нежной грудью выглядел совсем беззащитным. Ему пришлось задействовать обе руки, чтобы удержать трезубец, превосходивший высотой его собственный рост. Он смотрел на Хранителя Богатств из-под бронзового шлема, увенчанного бычьими рогами.

– Она не поднимется, Опоясывающий Землю, – произнес Хранитель Богатств.

Я повернулась и отошла к другим участникам празднования, а Опоясывающий Землю и Хранитель Богатств сошлись в театрализованной битве в виде танца. Они раскачивались из стороны в сторону под ритмичный присвист авлоса[5] и изображали, что наносят друг другу удары, отмечаемые грохотом кимвалов.

Мой сын то и дело бросал умоляющие взгляды на отца, который пальцем не пошевелил ради его подготовки и отвечал лишь сердитыми взглядами да имитирующими удар жестами. Чем более каменным становилось выражение лица Агамемнона, тем больше Опоясывающий Землю отставал от музыки. У меня внутри все сжималось при виде того, как выпады маленького бога становятся все более и более беспорядочными. Он, по-видимому, отчаянно старался всерьез поразить своего куда более проворного противника. Его наскоки вызывали испуганные возгласы среди празднующих, ежегодно принимающих участие в этом ритуале, но никогда не видевших, чтобы один противник желал всерьез ранить другого. Слезы отчаяния маленького Посейдона мешались с потом. Побагровев и с трудом переводя дух, он метнул трезубец вверх, метя в шею Хранителя Богатств. Противник отскочил в сторону.

Я подошла ближе к Эгисфу, который, сузив глаза, наблюдал за участниками поединка. Легким толчком под руку я дала ему понять, что нужно подать мальчикам скрытый сигнал, который они знают по своим тренировочным боям, и остановить бой. Он меня будто не замечал.

Хранитель Богатств, словно почувствовав мое желание, выставил руку, подставив ее под неуклюжий удар трезубца. Зубец царапнул его, он затанцевал прочь и упал в расселину.

Празднующие столпились вокруг и загомонили в ожидании следующей части ритуальной постановки. Агамемнон поверх голов сердито смотрел на меня, будто в дурном исполнении битвы была моя вина. Гармония подкралась к нему сзади, но, когда она в страхе за сына ринулась к пропасти, удержали ее руки не Агамемнона, а какой-то крестьянки. И хотя я не испытывала жалости к няньке, разделяла ее тревогу.

Девушки возобновили свой танец у расселины, и их голоса всё громче воспевали щедрую богиню весны. Участники празднования взялись за руки – я оказалась между Эгисфом и незнакомцем – и принялись танцевать, образовав вокруг девушек концентрические круги. Мы взывали к Весенней Деве, чтобы она поднялась из земли. Мы взывали к Хранителю Богатств, чтобы отпустил ее.

Из-под наших рук выпорхнула стайка нагих ребятишек. Они хихикали и стучали в колотушки. На мальчишках были ухмыляющиеся маски сатиров и фетровые шляпы с рогами, а на головах девочек – цветочные венки. Дети ворвались в круг девушек и принялись скакать вокруг расселины. Электра – самая увлеченная из нимф – опробовала свою колотушку, несколько раз взмахнув ею. Девичий локон плясал, закрывая ей один глаз. Она так близко подбежала к провалу, что я испугалась, как бы она не свалилась туда, присоединившись к сестре.

А мы топали ногами всё сильнее и кричали всё громче, зовя богиню весны, а девушки визжали и ругались на нас за недостаточное проявление набожности. Мы изо всех сил старались докричаться до Весенней Девы, и голоса наши заглушали флейты и кифары. Наши шаги все ускорялись в такт барабанному бою. Мы двигались в противовес мельтешащим колотушками нимфам, и барабанный бой становился настолько быстрым, что мы уже не могли угнаться за ним. Боковым зрением я видела, как празднующие не выдерживают и падают: старик и беременная на большом сроке. Я тоже боялась, что упаду и меня растопчут. Но несмотря на это, в теле ощущалось радостное возбуждение. Смех вырвался у меня сам собой. Я широко улыбнулась Эгисфу, и он тоже засмеялся в ответ. Его лицо заливал пот. Я поняла, что и у меня лоб влажный от пота, а кофточка липнет к спине. Сурьма, тщательно нанесенная служанками, наверняка расплылась под глазами; сделанные кермесом красные точки размазались по щекам. От этого мне стало еще смешнее.

Когда барабанный бой стих, люди ошарашенно ахнули. Я, в отличие от многих, удержалась на ногах, хотя меня шатало, как пьянчугу. Эгисф обнял меня за талию, отчего меня словно молнией прошило. Я не поняла, хотел ли он удержаться сам, поддержать меня или сделал так по какой-то другой причине.

Весенняя Дева при помощи своего невидимого похитителя поднялась из расселины. Опоясывающий Землю подал ей свою маленькую ручку, но она оперлась о его плечи, чтобы вылезти из провала в земле.

Нимфы завывающей толпой бросились к ней. У меня перехватило дыхание. Я чуть не ринулась вперед, хоть и понимала, что не должна. Их нападение ненастоящее, напомнила я себе. Но синяки выступали у Ифигении с такой легкостью! С каждым ударом кимвалов одна из нимф отделялась от стаи и изображала, что наносит Весенней Деве один удар крестьянской колотушкой, разбивая комья земли и помогая тем самым прорасти семенам. От первого удара Весенняя Дева вздрогнула, но последующие выдержала спокойно.

Пока не подошла очередь Электры.

Самая жестокая из нимф размахнулась колотушкой с рычанием. Не издавшие ни звука губы Весенней Девы разомкнулись, ее рука накрыла то место на плече, куда пришелся удар. Электра ударила еще раз по той руке, что прикрывала ушиб. Весенняя Дева сморщилась.

Я шагнула вперед. Эгисф удержал меня за руку и качнул головой, страдальчески, в бессилии. Публика зароптала. Агамемнон воззрился на Электру, которая, похоже, прикидывала, не наградить ли Весеннюю Деву третьим ударом.

А потом произошло немыслимое: над землей снова появился Хранитель Богатств.

Он выскочил из расселины, выхватил у Электры колотушку и выбросил прочь. Он отвел Весеннюю Деву себе за спину, будто намереваясь снова утащить ее под землю и лишить почву плодородия.

Празднующие взвыли. На висках Агамемнона вздулись вены.

Хранитель Богатств подвел Весеннюю Деву ко мне и произнес слова, никогда не говорившиеся на церемонии:

– Я изгнан, я побежден. Под землю я увлек Весеннюю Деву и возвращаю обратно наверх.

Эта импровизация несколько успокоила празднующих, и они запели финальный гимн возродившейся Весенней Деве, хоть и тише обычного.

Когда мы шли через поля обратно к цитадели, Агамемнон обратился ко мне, весь красный от ярости:

– Этот выскочивший из-под земли сын проститутки мог погубить весь урожай. Я исполосую его спину еще больше, чем Электре.

Я ничего не ответила. Но через плечо, в толпе празднующих я увидела Гармонию и поняла, что наши с ней сердца одинаково наполняет ужас.

* * *

Мы ждали во дворе, пока слуга принесет плетку. Ифигения умоляла отца, говоря, что Никандр только хотел защитить ее. Она не молила пощадить Электру, которая пристально на нее посмотрела перед тем, как опуститься на колени и принять первый удар.

К счастью для Электры, по пути ко дворцу я напомнила Агамемнону, что шрамы укрепляют доброе имя мужчины, но вредят таковому у женщины. По отданной шепотом команде слуга постарался не изуродовать нашу своенравную дочь.

Гармонии хватило ума не умолять за Никандра. Агамемнон взял хлыст у слуги и отхлестал мальчика лично.

На следующее утро хмурая Электра, унылая Ифигения и почтительный Орест вышли вместе с представителями знати из дворца, чтобы проститься с Парисом из Трои. Парис одарил Агамемнона декоративными мечами, рулонами разноцветной ткани и ларцами с восточными украшениями. Агамемнон ответил на щедрость Париса восемью тяжелыми треножниками и двенадцатью пифосами высотой с человеческий рост, по края наполненными вином и ароматным маслом. Для перевозки этих грузов он дал Парису дополнительные повозки и мулов. Повозки были шаткими, а животные немощными.

Мы смотрели со стен цитадели, как свита Париса прокладывает свой путь вниз по склону, удаляясь от дворца. Троянцев преследовали толпы доброжелателей, несомненно, надеявшихся на щедрые дары и получивших их. Я не сомневалась, что немало женщин сопровождали бы красавца Париса всю дорогу до самого дворца моей сестры в Лаконии, если бы только ноги смогли донести их туда по множеству каменистых дорог и продавленных торговых путей.

Губы Агамемнона тронуло слабое подобие улыбки.

– Что ж, с этим покончено.

К нам на стену поднялся Эгисф.

– Так ли?

Агамемнон только усмехнулся.