По мере взросления у Ореста сохранялся такой же редкий светлый цвет волос, как у отца, хотя Агамемнон был все же темнее. Короткий ежик на его бритой голове был огненно-рыжим, а светлый цвет кожи с головой выдавал любую эмоцию мальчика. Его карие глаза, а вслед за ними и крепкие ножки всегда неотступно следовали за Электрой, куда бы она ни направлялась. Она реагировала раздраженными вздохами и отправляла брата к Ифигении, которая с радостью с ним нянчилась. Ифигения успокаивала Ореста, когда он злился, занималась им, когда он ударялся головой или обрезал палец, рассказывала ему сказки о богах и героях, которые он по малолетству еще не в силах был понять.

Но первое произнесенное им слово даже близко не походило на «Ифигения», «мама» или «тата». Это было слово «Лекта».

Как только Орест научился ходить уверенно, Агамемнон подарил ему маленький кожаный шлем, украшенный двумя деревянными рогами.

– Ну что, красавчик ваш братец? – спросил Агамемнон у девочек, надев шлем на головку Ореста. Смущенный и гордый мальчик попытался разглядеть изогнутые рога.

Ифигения захихикала над отчаянно краснеющим маленьким воином, но тут же успокоилась, когда отец бросил на нее сердитый взгляд.

– Ему шлем великоват. Мне бы подошел лучше, – сказала Электра.

– Чушь, девочка. Твой братец быстро растет, – отрезал Агамемнон.

Он хлопнул в ладоши, и в детскую вошел топтавшийся под дверью слуга с игрушечным копьем и миниатюрным кожаным щитом с бронзовым умбоном. Агамемнон выхватил у него круглый щит и накинул ремешок на плечо Оресту. Он сжал пухлые пальчики ребенка вокруг ручки, а свободную руку Ореста обвил вокруг древка тупого копья. Сердце мое пронзило болью, но, конечно, однажды мой сын должен был стать вождем и заставить всех нас им гордиться.

Ручонкой, державшей копье, Орест хлопнул себя по груди в знак приветствия, как делали стражники. Промахнувшись, он стукнул себя по шлему тупым наконечником копья, который к тому же зацепился за рог. Мальчик в замешательстве вскрикнул. Электра запрокинула голову назад, закатившись от хохота.

– Цыц, мелкая сучка, – рявкнул отец. – Он еще малыш, но вы, бабы, не будете нянчиться с ним вечно. – Электра сквозь слезы глядела, как Агамемнон, взявшись за копье, помогает Оресту перехватить его поудобнее. Мне же он сказал: – Я вижу, ты так и не привила девчонке никаких манер. Если ты не можешь справиться с дочерью, то как я могу доверить тебе сына?

Орест глянул на меня, потом на отца. Под криво сидящим шлемом на его нежном лбу появилась складочка между бровями.

* * *

Следующим подарком Агамемнона Оресту стал деревянный меч. Затем нагрудник и ножные латы. Игрушечный топор. Рогатка. Все возможное оружие в миниатюре, кроме лука и стрел – оружия трусов. Он вооружал сына в поход, для которого тот был еще слишком мал. Я, в свою очередь, поощряла игры Ореста с сыновьями сторонников. У моего сына было плохое воображение. Он всегда хотел драться и побеждать, что товарищи по играм ему часто позволяли. Никогда он не был так счастлив, как когда отец узнавал о его удали и, если был в настроении, отмечал это, со смехом качая и кружа сына за руки.

Но чаще Агамемнон огорчался недостаточными успехами сына. Ноги Ореста в возрасте пяти лет были не такими резвыми, как у Никандра в том же возрасте; тот побеждал мальчишек на два-три года старше себя. И хотя Орест рос высоким и сильным, удовлетворить отцовские амбиции он был не в состоянии.

– Это холопские дети дерутся на улице, и потому им надо расти быстрее, – запротестовала я. – А царевичи могут учиться в своем темпе.

Агамемнон меня проигнорировал и поманил пальцем Ифигению. Дочь послушно подошла к нему с опущенной головой. Мы находились в его зале на одном из участившихся регулярных осмотров дочерей. Ифигения застенчиво стояла перед отцом. Маленькая и стройная, она тем не менее расцветала, постепенно превращаясь в юную девушку, прекрасную, как весенняя пора.

– Где вторая? – спросил Агамемнон.

– Нездорова, – ответила я. Электра поправлялась после приключившегося с ней несчастного случая, о котором лучше было не распространяться.

Агамемнон ущипнул Ифигению за руку и повернул к себе спиной.

– Все еще маловата для супружеского ложа, но для помолвки уже годна. Хочешь быть царевной Трои, девочка?

Сердце мое перестало биться.

Ифигения повернулась ко мне, растерянно хлопая глазами.

– Я думаю… мне кажется, я лучше…

Несмотря на то что отец задал вопрос, его не интересовало, что она думает.

– У старого царя Приама много сыновей.

– Ты ведь ненавидишь Приама, – заметила я. – Разве нет?

К своему ужасу, я осознала, насколько размытым стало у меня понимание мира за пределами детской. Мне уже не верилось, что Тантал мог сажать меня рядом и спрашивать моего совета, который я после некоторых раздумий всегда ему давала. Я завидовала сгинувшей царице того юного царя. Но все-таки мир не мог измениться настолько, чтобы Приам из Трои позволил бы даже самому негодному из своих сыновей обручиться с ахейкой.

– Конечно, я его ненавижу, – сказал Агамемнон. – Это злобный старикашка, который никак не может пережить похищение сестры в Гераклов день. И какой прок ему сейчас от этой старухи? От сентиментальности нет никакой пользы.

Геракл. Как в случае со многими другими ахейскими междоусобицами, вражду между царем Трои и ахейскими правителями можно было проследить до правителя Фив Семивратных. Геракл повел союзные войска на Трою, стремясь отомстить за личное оскорбление тогдашнему царю, отцу Приама. Он убил самого царя и перерезал всех Приамовых братьев, а царевну Гесиону отдал товарищу как боевой трофей. Юный Приам спасся, а после сумел стать царем. С тех пор он взимал карательные налоги со всех ахейцев, которым был нужен доступ к жизненно важным морским и наземным путям на Восток. И он не отступился от требований вернуть ему теперь уже пожилую сестру.

– Только прагматическая заинтересованность в процветании, – пояснил Агамемнон. – Я не отметаю никаких возможностей, или точнее будет сказать торговых путей? Но все это мужские дела, – он наклонял подбородок Ифигении так и эдак, будто она была охотничьей собакой, которую он намеревался купить. – Так что же случилось со второй?

– Просто насморк, – сказала я. – Пусть лучше посидит в детской, пока не выздоровеет.

Услышав мою ложь, Ифигения удивленно хмыкнула.

Агамемнон сжал ее подбородок.

– Что такое? Почему она усмехается?

– Она нервничает, – ответила я. – Может, ты ей еще и зубы проверишь? Посмотришь, нет ли клещей в ушах?

Он опустил свое каменное лицо на один уровень с Ифигенией.

– Твоя сестра заболела, а тебе это кажется забавным? В какую-то неправильную женщину ты превращаешься. Я думал, это Электра дикарка, а не ты.

Ифигения потрясенно таращилась на отца, моргая и будучи не в силах расплакаться.

– Я… мне это не кажется забавным, отец.

– Так почему же ты за ней не ухаживаешь?

– Отец, ты послал за мной. А Электра не любит, когда возле нее толпятся. С ней рядом наша няня и Орест.

Выругавшись, Агамемнон вскочил со своего трона и ринулся через весь зал. Я поспешила за ним, твердя, что Электра не заразна, но он обратил на меня не больше внимания, чем на свистящий над крышей ветер.

Электру мы застали на полу детской. Она сидела скрестив ноги и играла в драку двух кукол. Гармония сидела на стуле напротив нее и зашивала дырку в одной из ее туник. Ореста нигде не было видно. Электра в изумлении уставилась на внезапно появившегося отца. Корка с длинной царапины над верхней губой начала отпадать. Она нависала над ее щекой, а под ней обнаруживалась блестящая розовая полоска новой кожи.

– Это просто царапина, – сказала я. – Тебе не стоит беспокоиться.

– А с чего мне беспокоиться? – Агамемнон широкими шагами подошел к ребенку и, приподняв ее подбородок, стал осматривать повреждение.

– Тата, – выдохнула Электра. – Тата, больно.

Глаза отца сузились.

– Как она это сделала?

Несчастный ребенок засиял от глупой гордости.

– Твоей бритвой. Я видела, как слуга тебя брил. У тебя дверь была открыта. И я подумала, что покажу тебе, тата, что я совсем как ты. Я могу делать всё, что делают мальчики.

Несчастный случай произошел тремя днями ранее. Бледная как мел Гармония подняла тревогу, когда Электра пропала и отправленная на ее поиски группа служанок вернулась ни с чем. Эгисф обнаружил девочку, съежившуюся на полу в покоях Агамемнона. Жутко острое обсидиановое лезвие и перепачканное кровью зеркало лежали рядом. Он завернул Электру в простыню и принес ко мне. Я отвернула простыню от ее лица: по ее губам текла кровь. Она посмотрела на меня и разрыдалась.

Агамемнон отпустил подбородок Электры. Его губы скривились. Он отшагнул назад.

– Она безумна.

Мне ужасно хотелось защитить ее, заставить его понять, что она пойдет на все ради одного его взгляда, улыбки, доброго слова. Ради того, чтобы он взял ее за руки и покружил в радостном танце. Но он не желал ни понимать, ни интересоваться.

– Нянька за ней не уследила, – сказала я. – Обеим уже сделано наставление. Такое больше не повторится.

– Девчонка могла отрезать себе губу. Какой мужчина на нее позарится? Какие же вы все сумасбродные, женщины. Если вас не приручить в детстве, с вами покончено. Девчонку нужно выпороть, и я это ей устрою.

Он отмел прочь мои возражения, что наказания детей – это дело мое, и поклялся всыпать Электре пять ударов плетью. Лоб девочки сморщился. Она потерла свои нежные руки, будто их уже жгла плеть, чье прикосновение в реальности, боюсь, было куда чувствительнее, чем в ее воображении.

– А где мой сын? – спросил Агамемнон, поворачиваясь к Гармонии, которая продолжала притворяться, что шьет. – Вообще-то я здесь ради него.

Эта сука поправила юбки и глянула на него с застенчивой улыбкой.

– Царевич Орест упражняется с оружием со своим единокровным братом на пике Арахны под присмотром господина Эгисфа. Мне послать за ним?

– Подготовь комнату в мужской части. Вы, женщины, уже достаточно долго развращали мне сына. С этого момента он переходит под ответственность мужчин.

Он вышел из комнаты, провожаемый печальным взглядом Электры.

Я полубежала за ним по дворцу, приподняв юбки, чтобы не споткнуться. Голос я старалась сохранять твердым, хотя нервы были натянуты, как тугие струны лиры.

– Дети – это моя ответственность. Оресту нужна моя забота и забота этой няньки. Он еще слишком мал.

– Его ты не загубишь, как загубила тех девчонок, – гаркнул Агамемнон через плечо.

Струны лопнули.

– Это я-то их загубила? Электра только и хотела, что произвести на тебя впечатление. Она изуродовала себя, чтобы ты обратил на нее внимание. Детям хочется, чтобы ты их любил. Даже Орест хочет, чтобы ты его любил.

Он посмотрел на меня прищурившись, как будто считал меня такой же чокнутой, как Электру.

– Чушь. Какой отец слоняется по яслям?

– Мой отец.

Агамемнон фыркнул.

Дрожа от ярости, я шла за ним по коридору Двуглавых Топоров, где вдоль всей стены парами висели двусторонние церемониальные топоры. Я могла бы сорвать со стены один из них и метнуть ему в спину. Ему было мало собственными руками убить моих Ифита и Тантала, погубить моего отца, забрав обеих его дочерей в дом Атрея, погубить мою мать, ушедшую от горя вслед за отцом. Мало сделать несчастными моих дочерей. Теперь он хочет отнять у меня сына раньше времени. Моим Орест никогда бы не был.

– Больше ты у меня ничего не отберешь! – закричала я.

Со всей силой своего отчаяния я схватила его за руку, и мне удалось рывком повернуть его к себе. Мое запястье не выдержало. Он занес руку и ударил меня кулаком в грудь. Я согнулась пополам от боли, схватившись за грудь.

– Сумасбродки вы все. Может, и прав этот трахающий коз Эгисф. Потомство у его жен не хуже моего.

Охая, я поковыляла за ним вокруг задней части дворца к воротам Персеи. Орест находился на низком, поросшем кустарником склоне пика Арахны, бросался со своим деревянным мечом на бастарда Гармонии, который был на семь лет старше и без труда закрывался от него щитом. Услышав, что Агамемнон зовет его по имени, Орест бросил меч. Его лицо сморщилось, будто он боялся, что его застигли за каким-то постыдным деянием.

Агамемнон положил руку на огненно-рыжую макушку ребенка.

– Хватит на сегодня. Мальчик не может драться, не сделав для начала первых шагов.

Когда отец уводил моего сына, он на меня не оглянулся. Ярость, двигавшая моим телом, покинула меня, как прошедшее сквозь морскую раковину дыхание. Я прижала ладони к ушибленной груди, снова почувствовав сильную боль.

– Что произошло? – спросил Эгисф.

– Он забрал моего сына. Он отдает его мужчинам, – я сжала руку Эгисфа. – Присмотри за моим мальчиком. Будь к нему добр, хотя бы ради меня.

Эгисф опустил голову.

Я вернулась в детскую, чтобы собиравшие вещи Ореста рабы не забыли его любимые игрушки.