После того как Елена с мужем уехали домой, я стала регулярно посылать в Лакедемон гонцов с подарками и наставлениями. Я делала все возможное, чтобы повлиять на свою импульсивную сестру, но по мере того как проносились дни, недели сливались в месяцы, и времена года сменяли друг друга, мои переживания за Елену отошли на второй план. Моя сестра, возможно, была ребенком в отношении здравого смысла, а моя дочь была ребенком по годам. Ифигения нуждалась в заботе, в какой мы с Еленой в детстве не испытывали недостатка. О ребенке были все мои мысли, надежды и страхи.

Увидев ее первую улыбку, я расплакалась. Ее лепет был как поэзия. А когда у нее начали резаться зубки и из розовых десенок показались два передних резца, она совсем не капризничала. Каждый этап ее развития становился чудом, поводом для праздника и благодарности – каждый этап, который так и не прошел ее брат.

Она была моим ребенком во всех отношениях. Ее первым словом стало «мама», а не «тата» или «няня». Научившись ползать, девочка всегда устремлялась ко мне, и я ласкала ее и говорила ей, какая она умница. Она ползала, а потом начала ходить – чуть позже, чем дети моих дам. И позже, чем сын Гармонии Никандр, родившийся на две луны позже Ифигении. Это, как сказала Эрифа, из-за ее преждевременного появления на свет.

Эрифа удачно окрестила ее «Маленькой Цикадой». Поэты говорят, что цикады бессмертны, и потому это прозвище показалось мне благоприятным. Цикады питаются утренней росой, как боги пьют нектар.

– Спой мне песенку, Цикада, – просила я, и моя малышка хлопала в ладоши и фыркала от смеха.

И все равно я боялась за свою нежную девочку. Я делала бесчисленные жертвоприношения целителю Пеану, всем возможным божествам, способным избавить ее от сыпи, болей, лихорадок и простуд.

– Ты беспокоишься о ее здоровье больше, чем она сама, – поддразнивал меня Эгисф. Сам он беспокоился ненамного меньше меня и куда больше ее отца, позабывшего о своем разочаровании ее полом вследствие того, что полностью забыл о ее существовании. Когда Эгисф не был в отъезде по поручениям Агамемнона и находился в Микенах, он всегда приносил Ифигении эликсиры и амулеты. А еще он приносил ей кукол, погремушки, мячи и волчки. На ее второй день рождения он подарил ей деревянную цикаду, которую она поднимала в воздух и изображала, как та летит.

К тому времени я уже снова была на сносях. Агамемнон помнил об Ифигении ровно столько, сколько требовалось для того, чтобы настаивать на этот раз на сыне. Иначе он обещал раздобыть его где-нибудь еще. Что ж, и пусть. Он был бы не первым мужчиной, сделавшим своим преемником бастарда, но ни один царь не выгнал бы свою царицу и дочерей ради женитьбы на женщине низкого происхождения.

* * *

Моя вторая дочь появилась на свет после двух дней родовых мук. Я думала, что умру в процессе. Временами мне этого даже хотелось. Но всякий раз, когда я должна была вот-вот лишиться сознания, мысли об Ифигении и загадочном ребенке, никак не желавшем выходить на свет, возвращали меня к уверенности, что я должна жить.

После рождения второй дочери Агамемнон не пришел тайком взглянуть на нее, пока весь дворец спал. Он не послал слуг справиться о ее здоровье. Он исполнил свой долг на церемонии имянаречения и назвал ее Электрой.

Ифигения очень радовалась маленькой сестренке. Она смеялась и разговаривала с ней, когда я поднимала ее над колыбелькой. Ей нравилось дергать моих дам за юбки и показывать на малышку.

– Электа, сестёнка, Электа.

Электра развивалась быстрее Ифигении. Когда девочка начала ползать, Ифигения ходила за ней по пятам, а я ходила за ними обеими, готовая подхватить свою старшую дочь, чья шаткая походка была менее уверенной, чем упорное карабканье Электры.

Этот ребенок возмущенно заходился плачем, если кто-нибудь препятствовал его исследованиям мира. Девочка постоянно переворачивала корзинки с шерстью у моих дам и бросалась под ноги рабам. У меня не хватало молока на обеих дочек, поэтому Электру кормила Гармония. Иногда мне было как ножом по сердцу видеть, как она сидит и держит у одной груди Электру, а у другой своего здоровенного Никандра. Но хоть Ифигению кормила я сама.

В целом те первые несколько лет жизни Ифигении оказались самыми счастливыми с того момента, как Агамемнон разрушил мой мир. Больше покоя мне увидеть было не суждено.