Мои мама и сестра могли решить, что мне безразлично. Я не приехала в Лаконию на похороны отца или позже, чтобы сделать подношения его могиле. Я не прислала соболезнований. Они могли подумать, что я, поглощенная своими страданиями здесь, в Микенах, забыла о них, забыла своего благородного отца.

На следующее утро я отправила Агамемнонова гонца Троса в Лакедемон. Он вернулся через считаные дни. Трос стоял перед моим троном, опустив свою седеющую голову, а я оскорбляла его, угрожала и умоляла признаться, что он ошибается в своем докладе.

Когда он приехал в Лакедемон, его приняла Елена. Моя мама, как сообщила она, умерла. Она не перенесла тоски по отцу.

Как такое было возможно, что обоих моих родителей не стало? Не стало, как моих братьев. Как не стало моей сестры, которая могла бы жить по другую сторону Эгейского моря. Мы с Еленой остались одни, почти без друзей и без власти.

Я поднялась с трона, чтобы отругать гонца. Меня пронзила боль. Я рухнула обратно на трон и схватилась за живот. Гармония на сносях вразвалку подошла ко мне. Она взяла мою руку своей прохладной рукой и приказала Тросу сходить за Эрифой.

– Слишком рано, – простонала я, складываясь пополам.

– Ребенок так не думает, – ответила Гармония.

Я постаралась сосредоточиться на ее голосе, на ее словах, пока она раздавала указания моим женщинам, но смысла почти не понимала: «родильную комнату… подготовить… ублажите богиню…» Вокруг меня порхали призраки несчастья. Схватки становились слишком частыми и очень сильными. Слишком быстро. Очень часто. Такое происходило с моей матерью. Очень много мертвых младенцев.

– Идемте, – скомандовала Гармония. Она взяла меня под руку. Одна из моих дам взяла под другую, и вместе они медленно вывели меня из тронного зала. Дворцовые провидцы клялись, что ребенок появится еще только через две новых луны. Я всё запланировала в соответствии с этим сроком. Эрифа должна была приехать сильно заранее и жить во дворце. Обманщики. Я выгоню этих провидцев взашей, накажу их болью, такой нестерпимой болью. Стоная и проклиная Эрифу за то, что ее нет, я осела в дверном проеме родильной комнаты.

– Она у меня ничего не получит! – голосила я. – Ничего!

Гармония велела мне лечь на кровать. Две служанки подняли мне ноги, чтобы ребенок не появился раньше времени, а третья подняла юбки и попыталась облегчить схватки тем, что прижала к моему животу пропитанную маслом тряпицу. Мои дамы сели в круг на полу, скрестив ноги и пальцы рук, и забормотали молитвы богине родов Элифии, чтобы она задержала роды до появления Эрифы. Я рыдала от страха и отчаяния. Мне хотелось лежать спокойно, но мое тело отказывалось мне повиноваться при каждом новом раздирающем на части спазме. Голоса девушек отдавались у меня в ушах, они воспевали могущественные женские чары. Я понимала, что их усилия напрасны.

Казалось, что до появления Эрифы прошла целая вечность, хотя Трос, несомненно, привез ее на колеснице. Она промаршировала в комнату так властно, что я и не ожидала от нее такого, и велела служанкам меня раздеть. Они принялись стягивать с меня влажные юбки, приподняв мои ягодицы.

Эрифа пощупала мой живот и сказала:

– Усадите ее на скамью.

– Я теряю еще одного, – всхлипывала я. Две служанки подхватили меня под мышки и стащили с кровати. Я не могла собраться с силами, чтобы облегчить их задачу.

– Она умерла, она умерла.

Эрифа осклабилась, глядя на меня, и подала проблеск надежды.

– Может, и нет.

Я кое-как преодолела последние шаги до родильной скамьи, упала на нее, и в этот момент по моим ногам хлынул теплый поток. Три служанки встали вокруг скамьи и придерживали меня, чтобы я не упала. Они умоляли Эрифу дать мне макового сока.

Травница присела и заглянула под меня снизу.

– Не время. Тужьтесь, госпожа.

Под ее руководством я тужилась и дышала, тужилась и дышала. Сама Матерь приходила ко мне тогда. Она обладала мной; богиня, чьи страдания вечны, укрепила меня своей яростной решимостью.

После того как последняя схватка пронзила меня насквозь, Эрифа закудахтала. Ее сильные тонкие руки вытащили из меня скользкое красное существо, слишком уж крошечное, чтобы быть причиной таких мук. Слишком уж тихое. Ифит объявил о своем рождении возмущенным ревом. Его сестра появилась на свет бездыханной.

– Она что… – задыхаясь, произнесла я. Я не смогла закончить вопроса. Мое сердце бешено стучало во время родов; теперь оно замедлилось до глухого стука, отдававшегося в ушах.

– Она дышит, может, ненадолго, – Эрифа шлепнула малышку по попке. Ребенок захныкал.

– Дайте ее мне, – потребовала я. И из моей груди вырвалось полурыдание-полупредостережение. Моему ребенку были нужны мои руки, моя сила. – Дайте ее мне!

Эрифа посмотрела на девочку с сомнением.

– Это не всегда разумно. Нужно сказать царю, а потом…

– А ничего потом. Дайте Ифигению мне!

До этого момента я не знала имени ребенка. Право его выбора принадлежало отцу. Но сейчас я поняла, как нужно ее назвать – «Рожденная могущественной». Мой сын, мой «Всемогущий» не успел показать заложенные в его имени способности, но этот ребенок успеет. Она должна жить. Я буду ее силой. Я буду защищать ее. Я сокрушу любого, кто попытается причинить ей вред.

– Она будет жить, – сказала я.

– Это решать не нам, а другим, куда более могущественным силам, но будьте уверены, что я сделаю все, что могу, – Эрифа передала крошечное существо мне. – Иди к мамочке, маленькая цикада.

Меня словно омыло потоком любви, когда я почувствовала прикосновение липкой, покрытой пушком красной кожицы младенца. Ее птичья грудка поднималась и опускалась, как гипнотизирующая песня сирены. Я поплевала на средний палец и нарисовала на лобике дочери знак, оберегающий от злых духов, которые подбираются к человеку особенно близко в моменты рождения и смерти.

Я ощутила любовь даже к травнице.

– Сделай все, что сможешь, Эрифа. Я вознагражу тебя щедро, очень щедро.

Она снова присела на корточки и сосредоточилась на пуповине, связывавшей тельце дочери со мной. Она осторожно потянула за нее.

– Моя единственная забота – это благополучие моих пациентов. Хотя, конечно, если вы посчитаете нужным вознаградить меня за хорошо оказанную услугу, я не посмею возразить, ведь я стара и одинока.

Вышла плацента, и я лежала на кровати, положив ребеночка себе на грудь и не поддаваясь уговорам женщин отдать им малышку, поскольку сосать грудь она, по-видимому, не собиралась. Но в какой-то момент маленький ротик Ифигении все-таки сомкнулся вокруг моего соска, и она начала слабо сосать, а я знала, что так будет.

Когда моя дочь насытилась, к нам подошла Гармония.

– Пора помыть маленькую цикаду, госпожа. Я обещаю, что вы глазом моргнуть не успеете, как я принесу ее вам обратно, – она так просияла, обратив свой взор на Ифигению, будто сама ее родила.

– Ох, ну хорошо, – вздохнула я, с завистью глядя, как она берет девочку на руки.

– Повесьте на двери дворца шерстяную ленту, – велела она служанкам. – У царя родилась дочь.

* * *

Служанки покрыли дверь детской смолой и повесили на перемычку веточку пахучей валерианы; на подоконник поставили ветки крушины – предосторожности для отпугивания злых духов. Дети до того, как отцы дают им имена на церемонии имянаречения, для них уязвимее всего.

Завтра, на седьмой день жизни нашей дочери, Агамемнон трижды пронесет ее вокруг своего очага. В присутствии всех, кто только сможет поместиться в зале – родственников, сторонников, чиновников и жрецов, – он примет ее в свой дом. Я не могу позволить себе думать об обратном.

Он ни разу не пришел взглянуть на нее и не прислал мне ни единого сообщения.

Его пренебрежение ко мне было оскорблением, которое я хорошо запомнила, при этом он не обязательно отвергал нашу дочь. Некоторым мужчинам – Тантал был из их числа – не терпелось увидеть своих новорожденных детей. Другие, как мой отец, в силу своих приобретенных с годами мудрости и усталости дожидались церемонии имянаречения или похорон. Мой отец никогда не отвергал детей, какими бы хрупкими или плохо сложенными они ни были. Только вот Агамемнон не Тиндарей. Я поглаживала красную, как яблоко, щечку спящего на моей груди младенца, а внутри у меня все сжималось. Ей снилось кормление, и маленькие губки сморщивались.

Вскоре после разрешения от бремени я отправила к Агамемнону служанку с просьбой назвать нашу дочь Ифигенией. Он отослал девушку без ответа. Я бы сходила к нему сама, но не могла покинуть женскую половину дворца, как и все женщины, которые присутствовали во время моего разрешения от бремени, до тех пор, пока не очистимся от скверны. И хотя я не ждала, что Агамемнон окажется любящим отцом – мне скорее хотелось уберечь своего ребенка от его чрезмерного влияния, – но все же его пренебрежение было бы невыносимо. Моя дочь была микенской царевной со всеми причитающимися ее положению почестями.

Тонкие руки Эрифы зависли над Ифигенией.

– Ну, давайте же ее мне, госпожа. Вам нужно поспать. Завтра важный день для вас обеих.

– Ох, ладно, забирай, старая ты ворчливая ведьма, – поспешила ответить я, пока не передумала. – Осторожнее!

Травница уложила малышку и улеглась рядом с ее колыбелькой. Спустя некоторое время я убедилась, что Ифигения спит, задремала сама под мерное похрапывание Эрифы, и во сне мне явилась богиня.

Я не могла сказать, что это была за богиня. Она была значительно выше человека, и лицо ее было ужасным в своей красоте. Она нависла над колыбелью. И хотя губы ее ни разу не разомкнулись, комнату наполнил ее голос, сильный, как стихия огня или воды: «Почему она живет?»

Меня бросило в холодный пот. По белой ноге богини ползал младенец. Ифит.

Потом он исчез. Исчезла и богиня. А над колыбелью стоял уже Агамемнон. В свете лампы его лицо казалось изможденным и мрачным, как у пожирающего собственных детей льва. Я перестала дышать. Мокрая простыня прилипла к телу. Мышцы напряглись.

Он медленно покачал головой.

– Слишком рано, – пробормотал он.

Агамемнон отвернулся и пошел прочь. Он ни разу не обернулся. Дверь скрипнула и закрылась за его спиной.

* * *

«Слишком рано». О чем говорил Агамемнон?

Загадка мучила меня всю оставшуюся часть ночи. Слишком рано для того, чтобы выжить? Слишком рано для того, чтобы быть его ребенком? Заходил ли он вообще в комнату, или его появление мне приснилось? Возможно, к моему ребенку под видом отца приходил демон.

Утром я отправила служанку к алтарю Матери Тейи под цитаделью, чтобы она помолилась ей о заступничестве. Нужно заставить Агамемнона понять, что тщедушное тельце нашей дочери может набраться силы, что она сможет пережить все опасности детского возраста, что она произошла от его семени, как бы мне ни хотелось, чтобы в меня под видом воды в ванне просочилось семя какого-нибудь находчивого бога.

Позже в тот день у меня собрались те женщины, что присутствовали во время родов. Я опустила горящую лавровую ветвь в чашу с водой из источника Персеи и произнесла ритуальное заклинание. Затем мы обмакнули руки в воду, чтобы очиститься после родов.

Гармония великолепно одела меня, выбрав для этого случая разноцветную юбку с многоярусной бахромой из позвякивающих дисков в виде полумесяца. Она сочетала ее с шафраново-желтой кофточкой, а на талию повязала мне расшитый голубой фартук. Моя малышка оставалась голенькой. С момента ее рождения я не позволяла никому заворачивать ее нежное, розовое, покрытое тонким пушком тельце в пеленки. И теперь я, не доверяя ничьим рукам, кроме своих, опустила на ее нежный лобик золотую диадему с завязками под подбородком. На предплечье девочки я натянула браслетик чуть шире мужского пальца в диаметре. Она не противилась. Ифит бы сейчас брыкался и голосил. Мое сердце сжалось от переполнявшей его любви к моей нежной доченьке.

Покачивая ее на руках, я повела своих дам из женской части дворца. Мы направились к царскому залу более длинным из двух возможных путей и вышли из коридора Двуглавых Топоров в главный двор.

Стены, колоннады и двери во дворе украшали ленты, гирлянды и ароматные сосновые ветви. Нас плотно окружили дворцовые рабы и крестьяне из городов и деревень. Они выкрикивали благословения моей дочери, пытаясь перекричать завывание тростниковых свирелей и бой барабанов, и из их ртов вырывался опьяняющий запах вина и кикеона. Я подняла ребенка, и они пришли в восторг, а потом снова прижала девочку к себе. Она не заплакала.

Ко мне подошли охранники с копьями в руках и расчистили путь к залу, где на портике собралось еще больше доброжелателей. Давящиеся в вестибюле люди заслонили собой нарисованных на стенах грифонов и сфинксов. Мы прошли через закрытый занавесом вход в зал, и я приложила ладонь к розовой щечке дочери, чтобы она не испугалась дыма, жары и незнакомых людей. Чтобы не кричала и была сильной с самого рождения.

В зале народу было не меньше, чем во дворе. Каким-то образом гости умудрялись проходить, и я понесла Ифигению к вечно горящему очагу, где должен был дожидаться нас ее отец. Моя сестра с Менелаем заняли место рядом с очагом. Мое сердце екнуло, когда я увидела ее впервые после нашей с Танталом свадьбы, и теперь она тоже была замужней. С болью в сердце я узнала на ней юбку и кофточку – драгоценные семейные реликвии, которые когда-то носила мама и которые достались ей от нашей бабушки. Елена поправилась, и сверкающие одежды смотрелись на ней хорошо. Она превратилась в женщину, и в красивую. Сестра печально улыбнулась и вытянула руку, будто стараясь сократить разделяющее нас расстояние. Я слегка кивнула, хорошо осознавая торжественность события.

Что-то было не так. Кое-кто из ближайших гостей упорно отводил взгляды от меня и моего ребенка; другие же смотрели пристально. Агамемнона не было ни возле очага, ни на троне. В дыму среди зевак его нигде не было видно.

Рядом со мной возник Эгисф и шепнул мне на ухо:

– Прости.

Он забрал у меня малышку прежде, чем я успела опомниться.

Эгисф повернулся к гостям. Звучным, как у глашатая, голосом он объявил:

– Друзья, прошлой ночью царю Агамемнону во сне явилась охотница Артемида. Она велела ему убить сегодня большого зверя в честь дочери. На тот случай, если этот священный долг задержит его, он дал мне разрешение действовать от его имени, чтобы ничто не помешало этому благоприятному событию.

Толпа одновременно доверчиво и недоверчиво загудела. Казалось, тень опустилась на зал и на мою дочь; пропасть разверзлась перед ней.

Мой ребенок был наполовину принят, наполовину отвергнут. Ее отец уехал охотиться в день ее имянаречения. Давал ли он такие инструкции Эгисфу, и был ли у Агамемнона тот сон? Возможно, прямо сейчас он изливает свое семя в чье-то чрево, зачиная наследника. Или это та богиня или демонесса, что приходила в моем собственном сне, подстроила все так, чтобы моя малышка лишилась отца в день, когда он был нужен ей больше всего?

Борясь с подступившей дурнотой, я подняла руку, давая сигнал к началу церемонии.

Эгисф, приемыш дома Атрея, с моей дочерью на руках трижды обежал вокруг очага ее отца. На третьем кругу, оказавшись ближе, он метнул на меня взгляд.

– Ифигения, – шепнула я.

Эгисф поднял мою малютку над головой.

– Я нарекаю этого ребенка Ифигенией, дочерью Агамемнона. Да будут благосклонны к ней заступники нашего дома. Даруйте ей скромность, красоту и умение ткать. Пусть она станет матерью для многих детей, и пусть жизнь ее будет долгой.

* * *

Я пронесла свою послушную доченьку по залу, представляя ее доброжелателям и принимая подарки. Возле нас суетились слуги, устанавливающие столы и скамьи, раскладывающие вокруг очага кухонную утварь. Мое сердце пело от щедрых восхвалений, превозносивших Ифигению, и разрывалось от боли при виде бросаемых на нее жалостливых взглядов. Во мне кипела злость на Агамемнона за то, что он так обошелся с ней. И мне было страшно за нее. Ужасно страшно.

Когда приготовление пищи шло уже полным ходом и воздух наполнили ароматы жареного мяса, в зал устало ввалились перепачканные кровью и грязью Агамемнон со свитой сторонников. Он рассеянно оглядывал наших гостей, а те таращились на него. Руками он нежно обнимал пятнистую шкурку олененка, будто нежное создание было все еще живо.

Его блуждающий взгляд наткнулся на меня, и он протянул мне шкурку.

– Дар для твоего ребенка.

– Ты не изволишь вымыться? – процедила я сквозь зубы.

Он небрежно бросил шкуру проходящему мимо рабу и ушел.

Вся дрожа и не имея никакого желания гадать, как понимать его поведение, я подошла к Елене и Менелаю и вместе с дочерью спряталась за ними от перешептывающихся гостей.

Елена обняла меня одной рукой и язвительно засмеялась мне в ухо:

– Мужья!

Я высвободилась и задержала ее руку на некотором расстоянии от себя, а она, эта женщина в сверкающих золотом одеждах нашей матери, в свою очередь, разглядывала меня. Совсем скоро она снова меня покинет. Может, уже покинула? Елена была весенней девой, жаждавшей лета, девушкой, которая страстно желала иметь поклонников больше, чем звезд, и все же выпросила у отца разрешение связать себя узами брака. Девушка, чьи красивые руки предпочитали прялке и челноку вожжи колесницы, настояла на обратном. Боги удовлетворили желание Елены, и теперь в ней чувствовалась суровость, которую было больно видеть.

Я заставила себя улыбнуться Менелаю.

– Нам не удалось попрощаться. Я очень рада видеть тебя снова.

Менелай покраснел до кончиков ушей.

– Вы очень добры, поистине очень добры.

Елена вздохнула.

Менелай неуклюже коснулся пальцем щеки Ифигении.

– Она такая же красивая, как ее мама и тетка, как ваша матушка, – от собственной галантности он покраснел еще больше.

– Хорошо, что она пошла в нашу породу, – сказала Елена. Язвительность, прозвучавшая в ее смехе, заставила ее мужа содрогнуться, но я не могла с ней не согласиться.

Я покачивала Ифигению, ее веки трепетали.

– Она хорошо спит. Эрифа, моя травница, говорит, что это признак кроткого характера, – хотя кротость натуры для представителей рода Атрея, по-видимому, была не в цене.

Оживление среди гостей указывало на то, что Агамемнон наконец вернулся. От двери он пристально глядел на Ифигению. Он блестел от масла, как в ночь ее зачатия. Я отогнала от себя это воспоминание. Агамемнон прошел через зал, двигаясь так, будто его белая, как у жреца, туника до колена его раздражала, и уселся за самый большой стол.

Гармония протянула руки, чтобы взять у меня Ифигению и отнести в детскую. Во рту у меня пересохло. Я сделала шаг назад, прижимая к себе ребенка, и затрясла головой.

– Не бойтесь, – шепнула она.

В ушах у меня эхом прозвучал голос Тантала: «Ей плохо от этой жары и дыма». Я огляделась, но его не было. Сестра сжала мою руку. Она прижалась щекой к моей щеке.

– Отдай ее няне, – сказала она. – Она в безопасности. Твоей Ифигении ничто не угрожает.

Подавив в себе все страхи и понимая, что должна это сделать, я позволила Гармонии забрать малышку. Елена обеими руками взяла мою ладонь и подвела меня к столу Агамемнона. Менелай с Эгисфом пошли с нами.

Остальные гости сидели парами за маленькими инкрустированными слоновой костью столиками – моей лучшей мебелью, доставшейся мне в качестве свадебного подарка от родителей и хранившейся в чуланах со дня свадьбы с Танталом. Слуги носили по залу серебряные кувшины и чаши, чтобы омыть гостям руки. Виночерпии спешили наполнить кубки. Столы уставили корзинками с хлебом и блюдами с мясом, плошками с оливками, маслами и соусами.

Агамемнон подошел к пылавшему очагу и совершил либацию вином и куском хлеба.

– Госпожа, живущая в пламени, – вознес он молитву, – прояви благосклонность к моему дому и законнорожденным членам моего рода.

Он вернулся за стол, сжав на ходу плечо Менелая. Ни Елену, ни Эгисфа он вниманием не удостоил, так же как и они его. Он поднял свой килик, и пир начался.

Хотя на душе у меня лежал камень, я решила попробовать оленину, добытую Агамемноном. Пусть гости лучше думают, что я одобряю его охоту, чем станут строить догадки насчет его отсутствия. Позже, оставшись наедине с ним, я выскажу ему всё за то, что он не носил нашу дочь вокруг очага.

Аппетит у него был не лучше моего. Когда слуга поставил перед ним оленью грудинку, его передернуло, будто мясо выудили из котелка Атрея. Агамемнон выпил вина и принялся расспрашивать Менелая о торговой деятельности Лаконии. Эгисф время от времени вставлял в их разговор одно-два слова. Взгляд его темных глаз блуждал по залу и часто возвращался ко мне.

Елена наклонилась поближе ко мне:

– Как ты это выносишь?

Вопрос напугал меня, оторвав от наблюдений.

– Что?

– Его, Агамемнона, как ты его терпишь?

Мне хотелось сказать, что я не могу этого выносить, закопаться лицом в знакомую ткань маминого наряда. Но я тоже была матерью и должна была сохранять достоинство.

– Какой у меня есть выбор? А теперь у меня еще Ифигения.

Елена хохотнула.

– А как же Ифит? Тантал? Да и старик тоже. Я не понимаю, как ты это терпишь. Если бы ты только знала, как он себя вел, когда заявился в Лакедемон. Что он сделал с нашим отцом, нашим бедным, несчастным отцом, – ее миловидный рот искривился от ненависти, не дав ей закончить реплику.

– С нашим отцом? – Неужели Агамемнон так никогда и не перестанет вселять в меня ужас?

– Если бы он не затравил отца из-за своего желания выдать меня за Менелая, завладеть нашей цитаделью, нашими полями, нашими овцами, нашими вонючими коровами…

– Говори тише, – я быстро оглядела сидящих за столом, но никто, кажется, не слышал нашего разговора из-за стоящего в зале гомона голосов. Агамемнон через силу отправлял в свой тонкогубый рот куски ягненка с мятой и пригоршни приправленного пряностями нута и расспрашивал Менелая о производительности мастерских при его дворце. Эгисф задумчиво глядел на меня; наши взгляды встретились, и он отвел свой.

– Какая же ты бессердечная, – ответила Елена. – Я пытаюсь рассказать тебе, как твой муж загнал в могилу нашего отца. Если бы Агамемнон не истязал его, заставляя сделать Менелая своим преемником, сердце у отца не сдало бы. И сегодня он был бы в этом зале. И мама тоже.

Я схватила Елену за руку под столом и сильно сжала.

Она вздрогнула.

– Бедняжка, прости меня. Какая же я жестокая. Тебя там не было, и ты не представляешь себе, какое он чудовище.

* * *

Так продолжался пир. Ни у кого за нашим столом не было аппетита, если не считать Менелая, с удовольствием и весьма щедро угощавшегося каждым мясным блюдом, что оказывалось перед ним. Елена огрызалась на него всякий раз, когда он пытался соблазнить ее каким-нибудь лакомством. Мне было больно видеть его замешательство. Один или два раза я попыталась поддержать беседу и вовлечь в нее Эгисфа. Мои попытки развеселили сестру, но не моего угрюмого друга. Елена одаривала нас такими лукавыми улыбками, что я умолкла.

Наконец Агамемнон совершил последнюю либацию доброму духу нашего дома. Слуги убрали со столов. Аэд поднялся со своего места, снял с крючка на стене черепаховую лиру и заиграл нежную мелодию. Звучным голосом, слышимым, наверное, даже во дворе, он запел о том, как Матерь Тейя создает из черной глины смертных.

– И вспомнил я о вас, – пропел он, – и песенку как раз, – он затянул длинную композицию в наставление мне, прославляющую выдающиеся подвиги материнства, свершенные богинями и отдельными исключительными смертными. Эта попытка неженатого юнца учить меня тому, что заложила сама природа, вызвала во мне лишь презрение. Мне пришлось напомнить себе, что певцов на их песни вдохновляют сами музы.

Когда певец переключился на тему идеальных качеств жен и дочерей, Агамемнон многозначительно кивнул, правда, потом занервничал. Он продолжил задавать Менелаю вопросы о содержимом складов Лакедемона, и гости восприняли это как сигнал к возобновлению собственных разговоров. Аэд мужественно напрягал все силы, чтобы его вовсе не заглушили.

Елена погладила меня по руке.

– Он на тебя смотрит.

– Кто? – я глянула на Эгисфа.

– Он лучший из братьев. К тому же он им не совсем брат.

– Менелай в самом деле настолько ужасен? Он тебя любит. И он не такой, как Агамемнон.

Елена скривила губы, разглядывая своего тихого, ласкового мужа. Я, наверное, ее изумила. Вот что получалось от безудержного стремления к совершенству и любви. Елену не устроил бы ни один мужчина, будь то сам Дионис, который унес бы ее на руках в свое лесное логово и сделал королевой пирушек.

Ко мне вернулось тяжелое воспоминание: один унизительный день четыре весны тому назад. Мы с Еленой во время одной из наших поездок на колеснице случайно наткнулись на каких-то деревенских жителей за совершением обрядов. То были не торжественные церемонии, какими руководили мои родители, а некое пьяное дурачество. Зардевшаяся Елена со сверкающими глазами широко заулыбалась прыгавшим и резвившимся возле фаллического шеста крестьянам. Они стали кричать нам, приглашая присоединиться. И, к стыду наших ничего не подозревающих родителей, младшая дочь царя Тиндарея и царицы Леды безрассудно бросилась к украшенному лентами фаллосу. Елена не реагировала на мои требования немедленно вернуться во дворец, а я не желала слышать ее уговоров постоять на одной ноге возле засаленного бурдюка с вином. Она всегда была чересчур импульсивна, и замужество, похоже, ничуть ее не изменило.

Сестра сжала мою руку.

– Тебе не повезло больше всех, я знаю. Как еще мне стерпеть такое? Если бы я могла освободить нас обеих, я бы это сделала.

– У меня ребенок, – ответила я. Что, по ее разумению, я должна была делать? Сбежать с Эгисфом, подвергнув опасности его и обесчестив себя? Навлечь позор на Ифигению, сделав ее дочерью опорочившей себя потаскухи?

Но, конечно, сестра не подразумевала ничего подобного. Кровь бросилась мне в лицо. Чтобы скрыть смущение, я махнула виночерпию рукой с поднятым киликом.

– У нас есть дядя в Акарнании, – продолжила Елена.

Ее слова охладили меня. Женщина может бежать, но ей никогда и ни за что не удастся спастись.

– Даже не предлагай. Агамемнон позаботится об Ифигении, когда придет время. По меньшей мере он обеспечит ей безопасность. Если бы ради ее благополучия мне пришлось выйти за него замуж сто раз, я бы это сделала.

– О чем это вы там шепчетесь, женщины? – крикнул Агамемнон, заглушая гомон гостей и героические усилия аэда. – Не доверяй женщинам, которые шепчутся, – наустил он Менелая. Тот засмеялся. – Вообще не доверяй женщинам.

– Я не сомневаюсь, что нам с женами очень повезло, – Менелай качнул киликом в нашу сторону.

Агамемнон взмахом руки отпустил аэда и позвал танцоров. Слуги расставили скамьи вдоль стен и унесли столы. Все заново расселись по местам, и в зал впорхнули державшиеся за руки пары девушек и юношей. Они закружились и заскользили по залу под звуки флейт, цимбал и гремящих систр. Двое юношей отделились от круга, сделав сальто, и сложили руки ступенькой, от которой каждая девушка отталкивалась, поворачиваясь в воздухе, прыгала обратно к ожидавшему ее партнеру, и затем они продолжали кружиться в танце.

Гости одобрительно гудели. Елена хлопала в ладоши. Даже Агамемнон, по-видимому, наслаждался зрелищем и, возможно, надеялся, что у какой-нибудь танцовщицы развяжется набедренная повязка и он будет хмурить брови и облизываться из-за ее распутства.

Он хлопнул Менелая по плечу.

– Твоей жене нравится смотреть на танцующих мальчиков. И Эгисфу тоже – с возвращения в Микены он ни разу не отымел женщину. Кто знает, кого он предпочитает. Может, забавляется в конюшне.

На щеке Эгисфа дрогнул мускул. Он редко реагировал на колкости Агамемнона, хотя, возможно, мог бы заслужить тем самым уважение к себе. Но я была рада, что в этом случае он не поддался на провокацию. Я могла положиться на своего друга и была уверена, что день имянаречения моей дочери он не испортит, в чем никак не могла положиться на ее отца.

Когда танец закончился, Эгисф снял с пальца аметистовое кольцо и вопросительно посмотрел на нас с Еленой. Елена склонила голову набок и обратила все свое внимание не на танцоров, а на самого Эгисфа. Ее губы изогнулись в обольстительной улыбке. Она была очень красива. У меня внутри все сжалось.

Эгисф ждал нашего ответа.

Сестра показала на юношу с блестящими черными волосами. У него была рельефная грудь и самая тонкая в мире талия. Судя по его ошеломленному выражению лица, парень имел дерзость испытать такое же восхищение Еленой.

– Согласна, – поддержала я. Самый красивый мальчик и его партнерша в самом деле танцевали лучше всех.

Партнерша юноши приняла кольцо. Она потянула парня за руку и попыталась увести его к остальным членам труппы, но он стоял как вкопанный и, разинув рот, таращился на Елену. Улыбка сестры поощряла его смотреть и запрещала отводить взгляд.

Менелай тоже улыбался, просто радуясь везению лучшей пары.