На следующее утро я встала более уставшей, чем ложилась в постель. Я оделась еще до того, как Гармония зашевелилась у себя в соседней комнате, достала из ларца сосуд с мазью и пошла в мужскую половину.

Дворец просыпался. Служанки подметали коридоры. Со двора поднимались пикантные ароматы лепешек и варившейся над жаровнями каши. Я не стала задерживаться на галерее и наблюдать за тем, как сонные часовые оставляют свою вахту и садятся за раскладные столы.

Эгисф прошлым вечером получил унизительный удар. И хотя я ничем не провоцировала и не поощряла их ссору, в голове крутились мысли о том, что Агамемнон его предупредил: «Найди себе свою жену, а о моей не беспокойся». Я отмахнулась от содержащегося в его словах намека, но, возможно, составила себе неверное мнение об Эгисфе, так же как и о Менелае. Возможно, мы друг другу не враги, даже если и друзьями никогда не станем.

Он сразу же отозвался на мой стук и был уже одет в белую тунику, контрастирующую с его смуглой кожей. Лицо он прятал.

Я прошла в спальню мимо него.

– Я пришла, чтобы заняться вашей раной. У меня есть средство.

Он не двинулся от двери.

– Не стоило утруждаться.

– Ерунда. Я выросла с двумя братьями, половину своего детства лечила их болячки. Между собой они, конечно, не дрались, просто Полидевк любил боксировать, а Кастор объезжать лошадей. Я научилась лечить порезы, растяжения и более серьезные ранения.

Эгисф посмотрел на меня. В его глазу, который не был фиолетовым и не закрылся, вспыхнул интерес.

– У вас есть братья?

– Нет, – я тут же пожалела, что вообще упомянула их. Близнецы погибли много лет назад в бою с нашими двоюродными братьями, разгоревшемся из-за угнанного скота; и тем хуже было для моей семьи. Я выдвинула стул из-под стола – единственной мебели, что имелась в скудно обставленной маленькой комнатке помимо кровати и нескольких сундуков, и стремительно сократила разделяющую нас дистанцию. – Садись.

Долговязый, атлетичный Эгисф робко подошел к стулу. Я откинула с его лба длинную черную кудрявую прядь и принялась наносить мазь на подбитый глаз. Веко трепетало под моими пальцами.

– Больно? – спросила я.

– Скорее наоборот. Ты впервые со мной ласкова. – Этой фразой он шагнул мне навстречу.

Я улыбнулась, и он тоже улыбнулся.

– Воин после битвы заслуживает немного доброты, – сказала я, засомневавшись, не обидится ли он на эту шутку.

– Помоги мне в моих битвах, и сможешь рассчитывать на мой меч в своих.

Я размазала остатки целебной мази по синяку на его скуле.

– Какая глупость. Ахейские женщины не сражаются, хотя аэды и поют о чудесных варварках, не уступающих в битвах мужчинам.

– Терпение – оружие ахейских женщин. Оно сильнее любого копья. Я восхищаюсь терпеливой женщиной куда больше, чем вспыльчивой воительницей.

Я отпрянула, чтобы увидеть выражение его лица. Даже питавший ко мне глубокое уважение Тантал никогда так не выражал своих чувств. Но, конечно же, Эгисф дразнится.

– Тогда ты не станешь расстраиваться, что не смог ответить Агамемнону такой же братской лаской вчера вечером, – констатировала я.

– Абсолютно, однако я расстроюсь, если ты не пойдешь со мной прогуляться этим утром. Полуслепому человеку необходим проводник.

К моему удивлению, это предложение вызвало во мне восторг.

– Ты ведь не можешь потеряться в цитадели?

– За пределами цитадели.

– Агамемнону не нравится, когда беременные женщины предпринимают что-то более укрепляющее, чем размеренные прогулки по территории дворца.

– Тогда я уберу каждый камень с твоего пути на диких тропах.

Я уже и забыла, как приятно смеяться.

– Почему бы и нет. Давай же поторопимся, пока он нас не остановил.

Улыбка преобразила разбитое лицо Эгисфа. Он встал и придержал мне дверь. Когда он рассказал мне, куда мы направляемся, я почти передумала его сопровождать. Но ему так сильно хотелось иметь компанию, что я сжалилась. Ведя за собой нагруженного подношениями мула, мы прошли по хребту Крона к усыпальницам Атрея и Пелопии в холме.

Эгисф не присутствовал на вторых похоронах Атрея. Он отлучался из Микен по делу или за чем-то еще. Распечатывание гробницы, что приходится делать ради новых захоронений, всегда неприятно. Те из моих дам, что побывали на вторых похоронах со своими господами, рассказывали, что смрад разложения стоял невыносимый. Факелы с сосновой смолой и окуривание благовониями розмарина только усиливали удушающие миазмы.

Разложившиеся тела Атрея и Пелопии, вопреки подозрениям Агамемнона, были богато одеты и окружены предметами из золота, бронзы, серебра и слоновой кости. В погребальной камере лежали две некогда прекрасные возившие колесницу лошади и шесть охотничьих собак. Быстро, насколько позволяли приличия, рабы с нездоровым цветом лица составили вокруг трупа Атрея дополнительные кубки, оружие и украшения, а к его ногам поставили скамеечку для ног из черного дерева. Пелопия получила шкатулку и зеркало. Затем Агамемнон полоснул ножом по шерстяным шеям овцы и козла, на пол хлынула кровь, и к запахам благовоний и разложения примешался ее металлический оттенок. Пока рабы готовились к поминкам, Агамемнон монотонно читал молитвы дочери Матери Тейи, Госпоже, которая получает многих.

После этого рабы заложили дромос землей и булыжником, чтобы в гробницу не проникли грабители, и холм был оставлен возвышаться над окружающим пейзажем, словно Материна грудь. И теперь Эгисф внимательно всматривался в него и в ковер выжженной солнцем травы своим здоровым глазом. Лицо его было непроницаемо.

– Ты сделаешь за меня подношения, Клитемнестра?

– Что? – я невольно отступила на шаг назад. – Ты что, боишься их призраков? Атрей и Пелопия были твоими приемными родителями. Они не причинят вреда, если подношения им понравятся.

– Значит, в этой могиле лежит тело другого человека. При жизни Атрей никогда не проявлял нежности к своим сыновьям.

Я подумала, не одолжить ли Эгисфу один из амулетов, что я носила на шее и что защищал моего нерожденного ребенка. Но его губы были упрямо сжаты, и мне стало ясно, что он откажется. К тому же разумнее было держать амулет при себе.

Из корзины на спине мула он достал три чаши для либаций, которые поставил на землю, и амфору с водой из источника Персеи. Омыв мои руки, оставшуюся воду он вылил в первую чашу, вторую наполнил вином из другой амфоры, а третью – медом. Затем он протянул мне миртовый венок и пшеничный хлеб. Отрезав кинжалом прядь своих черных волос, Эгисф положил мягкий локон мне на ладонь.

– Это все для Пелопии, – сказал он.

– Очень хорошо, – согласилась я.

Я разложила подношения подле кургана, совершила либации и произнесла тихую общую молитву за дух усопшей царицы.

* * *

Когда мы повернули обратно к цитадели, Эгисф вел себя тише обычного. Его явная печаль заставила меня устыдиться собственного разочарования, вызванного необходимостью столь скорого возвращения.

– Ты любил Пелопию, – произнесла я, чтобы выиграть время и узнать о нем еще что-нибудь.

– Она была мне матерью.

Я вспомнила рассказ о ее вмешательстве в судьбу Эгисфа, когда его младенцем оставили под стенами дворца. Если бы не юная царица, он мог бы погибнуть или быть воспитан рабом.

– Рада это слышать, – ответила я. – Каждый ребенок должен познать материнскую любовь. Она была близка с твоими сводными братьями?

– Нет. Агамемнон вел себя заносчиво. Он не мог простить ей, что она дочь Фиеста.

– А Менелай?

– Она держалась от семьи на некотором расстоянии. И в том была не ее вина. Мы были изгоями, она и я. Но она называла меня своей силой.

– Вас, несомненно, свела вместе добрая богиня. А что же Атрей? Он вообще ее любил? Я так догадываюсь, что он женился на ней ради того, чтобы ее сыновья были и его сыновьями и не стали бы мстить за убитых мальчиков Фиеста, – случилось так, что у Пелопии не было своих детей. Слава богам.

Эгисф пристально и сердито посмотрел в направлении цитадели.

– Да, почти так и есть. Он относился к ней с презрением.

– Мне кажется, нет такой жестокости, на которую он не был бы способен. Несчастная утопленная Аэропа.

– Аэропа оказалась более везучей женой. Пелопия прострадала от его зверств семнадцать лет. Целых семнадцать лет! При этом она не могла сбежать. Даже враги Атрея не осмелились бы принять у своих очагов просящую защиты жену самого могущественного из ахейских царей. Ежели после свершения мести он так ополчился против собственной семьи, то как мог бы покарать чужого?

– Разве Пелопия не была жрицей Афины до того, как вышла замуж за Атрея? Разве она не могла попросить защиты у богини? – говоря это, я понимала, что ее положение было безнадежным. От нечестивых деяний Атрея содрогались боги. Он мог бы осквернить алтарь Заступницы без лишних раздумий.

– Она служила Афине в Сикионе, когда была еще девочкой, и не в святилище, а в роще. Оливковые деревья не особенно-то защищают от буйных и мстительных мужей.

Каков отец, таков и сын. Мой собственный муж был из того же теста.

– Как Атрей заставил ее выйти за него замуж?

– Он не заставлял. Когда ее служение богине закончилось, она приехала в Микены под опеку своего дяди, и он на ней женился.

Мое сочувствие к усопшей как ветром сдуло.

– Вот же ж дурочка! Она решила выйти за мужчину, который убил ее братьев? То есть она фактически искала защиты у чудовища? – Пелопия по собственной воле вышла за своего мучителя, а мне такого выбора не предоставили.

Выражение лица у Эгисфа сделалось холодным, глаза засверкали от негодования. Потом он вздохнул. Он остановил мула и уселся на широкий валун на обочине дороги.

– Она была одна в целом мире. Ее братья погибли. Отец сбежал бог знает куда после их убийства. Возможно, она отправилась к Атрею за компенсацией, и он предложил сделать это посредством брака. Возможно, она думала, что он ухватится за возможность искупить свою вину добрым отношением к ней. Он, несомненно, был ей должен.

Я решила, что лучше сменить тему нашего разговора.

– А для тебя, Эгисф? Приемный отец из Атрея получился лучше, чем муж?

Он засмеялся и похлопал по валуну, приглашая меня сесть рядом. Я послушалась, радуясь тому, что могу разделить с ним его тайны, хоть и невеселого характера.

– Атрей думал, что сможет привить мне верность своему роду, – ответил Эгисф. – Он воображал, что это можно вбить в мальчишку силой. Что правда, то правда, он дал мне хорошее образование: оружие, управление, история его семьи, – но он был сложным, жестоким человеком. Я не огорчился, когда он умер.

– Даже учитывая то, что для вас со сводными братьями это означало изгнание? Что произошло в тот день, когда Фиест снова зашел в Микены? Я, конечно, слышала рассказ Фиеста, но он перепутал тот день со взятием Трои Гераклом.

Мне подумалось, что моя шутка сможет вызвать у Эгисфа улыбку. Но по его лицу скользнула тень. Он ответил не сразу.

– Агамемнон пленил Фиеста в битве у стен цитадели. Фиест не рассказывал? Представь себе, что подумала Пелопия, услышав об этом. Когда ее отец отвоевал себе трон в первый раз, Атрей решил, что подходящим возмездием за это будет подать на стол мясо ее братьев. Я пошел к ней в покои и умолял позволить мне увезти ее в безопасное место, на какой-нибудь остров или город в другом государстве. Она сказала, что от такой семьи нельзя освободиться. – Эгисф стиснул зубы; выражение его лица стало жестким, как стены цитадели, на которые он неотрывно смотрел. – Она целовала мое лицо, называла меня своим дорогим. А потом она выхватила висевший на моем поясе меч и вонзила себе в живот.

Я прикрыла рот рукой.

– Эгисф, мне так…

Он тряхнул головой, не желая принимать мою жалость.

– Наемники Фиеста бежали. Битва окончилась. Атрей тут же принялся воздавать благодарности своему богу Посейдону в тополиной роще над цитаделью. К несчастью для него, бессмертные решили погубить его в момент триумфа. Так ведь они делают?

Я содрогнулась. Боги наслаждаются, наказывая наглецов.

– Никто так и не узнал, кто сокрушил его у источника Персеи, – сказал Эгисф. – Возможно, это был отколовшийся от остальных наемник. Во всяком случае, Фиест выбрался из дворца. Он перегруппировал свой отряд и вернулся для заключительной бойни. Сторонники и дворцовая охрана бросили сыновей Атрея, чтобы спасти собственные шкуры, и отдали дворец Фиесту. Перед тем как бежать, Агамемнон и Менелай попросили меня пойти с ними и помочь собрать силы против их дяди, но я отправился своей дорогой.

Он пошел своей дорогой, горюя по своей любимой приемной матери и не проронив ни единой слезинки из-за кончины своего приемного отца.

– Я достаточно насмотрелся на кровавые бойни, – продолжил Эгисф. – Больше мне не хотелось. Честно говоря, за то, как Фиест поступил с Пелопией, он заслуживал, чтобы его удавили собственными кишками.

Бедная Пелопия, брошенная отцом на произвол судьбы после того жуткого ужина, вынужденная просить об искуплении вины убийцу своих братьев. Глупая Пелопия, уверовавшая, что лучшим выходом будет выйти замуж за чудовище.

Эгисф сгорбился и погрузился в задумчивость. Через некоторое время я положила ладонь на его руку.

– Прости меня, – сказал он, – я, должно быть, утомил тебя всей этой болтовней. Нам пора возвращаться во дворец, – его взгляд упал на мою руку, а потом с таким вниманием сосредоточился на моем лице, что я подумала, не убрать ли руку.

– Да, – сказала я наконец, – нам пора возвращаться.

– Да, – повторил Эгисф.

Оставшуюся часть пути мы говорили очень мало. Как и в тот раз, когда Менелай рассказал, как утопили Аэропу, я почувствовала, что преграда исчезла. Однако с Эгисфом мне было не так легко, как с его сводным братом, и это меня скорее интриговало, чем тревожило. Тихий, загадочный Эгисф отличился от открытого Менелая, как ночь ото дня.

Эгисф подал мне руку, и мы пошли вверх по мощеному пандусу ко дворцу. Я размышляла над его рассказом о взятии Микен Фиестом и о том, насколько сильно тот отличался от хвастовства Фиеста. Фиест в самом деле ни разу не упомянул, что был в плену у Агамемнона, и, похоже, не знал, что Пелопия погибла таким образом. Он сказал, что она пала в результате общей резни, была убита в неразберихе. Возможно, ему было не особенно интересно выяснять, что случилось с его дочерью. А возможно, он не желал помнить о том, что потерял еще одного ребенка.

* * *

В дворцовой конюшне к нам по каменным плитам подбежал взволнованный конюх с раскрасневшимися щеками, чтобы отвести нашего мула в пустое стойло. Не успела я удивиться такой прыти парнишки, как беспокойное фырканье животных заглушил рев Агамемнона, обвинявший конюха в небрежном отношении к копытам призового троянского жеребца. За его криком последовало огорченное ржание, возможно, как раз того самого животного, о котором шла речь.

После этого из темного угла конюшни появился сам Агамемнон. Он сверкнул своими маленькими глазками на Эгисфа.

– Вернулся с прогулки, я смотрю.

Эгисф мотнул головой в сторону осла, которого вел другой конюх.

– А ты только собираешься?

Агамемнон невесело улыбнулся.

– Хотел застать этих ленивых конюхов, пока они не погнали лошадей пастись. За те деньги, что я заплатил за троянцев, они должны отгонять от них каждую муху и ловить каждый кусок навоза еще на подлете к земле. – Мое присутствие он отметил, выпятив подбородок. – Что ж, вы вроде как подружились?

– Не сомневаюсь, что тебе нужен лад в семье, – отозвался Эгисф.

– Лишь бы только моим братом был не Фиест.

– Мы ходили на могилу твоего отца, – сказала я.

Суровые глаза Агамемнона сузились.

– И с чего это тебе ходить туда?

Я нарочно улыбнулась, выпрямила спину и произнесла надменным тоном:

– Я, может, и не по своей воле стала частью этой семьи, но ношу ребенка, принадлежащего этому роду. Ради нее или него я не стану гневить предков своим пренебрежением обрядами. Эгисф периодически делает подношения к могиле Атрея, и он предложил мне пойти с ним.

Взгляд Агамемнона просветлел.

– Разумная женщина. Кажется, мой сводный брат тоже не совсем скудоумен. Понимает, что ему выгодно.

– Понимаю, – согласился Эгисф.

– Предполагаемый наследник, пока не вырос мой сын, – неплохо для ублюдка-приемыша, – сказал Агамемнон. – Мой отец всегда говорил, что боги привели тебя к его порогу неспроста, так что поторопись, покажи, ради чего!

Эгисф уверенно улыбнулся мне.

– А ведь это правда, – он похлопал по рукояти меча с орлиной лапой, висящего у него на поясе. – Видишь это? Это оружие не бедняка. Я не какое-то отродье простолюдина. Меня нашли с этим мечом поверх корзинки. Его положила туда сама Защитница. Она приглядывала за мной тогда и продолжает до сих пор.

Агамемнон выслушал хвастливую речь Эгисфа со снисходительным презрением. Он ущипнул Эгисфа за синюю скулу.

– А прошлой ночью она за тобой не приглядела, да? Вон какой я тебя красотой наделил!

* * *

После той первой вылазки я провела с Эгисфом еще много дней. Агамемнон не предпринимал попыток воспрепятствовать нашей дружбе. По-видимому, он воспринимал ее как способ добиться того, чтобы я признала свое место в этой семье.

Мы с Эгисфом сидели и разговаривали в тени деревьев за стенами дворца или прогуливались по цитадели. Иногда мы брали дорожную колесницу и катались по равнине. Мы ценили эти передышки от нахождения во дворце с его вонючими масляными светильниками, унылыми фресками с изображениями убитых зверей и обнаживших мечи мужчин и запутанными коридорами, где мы обладали лишь титулами, но не фактической властью. Мы не обсуждали ничего важного, поскольку у нас и не происходило ничего важного, что можно было бы обсуждать. Мы рассказывали друг другу о своем детстве: он – о доброй Пелопии, а я – о нежных родителях и красавице-сестре. Я узнала о его детских бедах: жестких учителях, разочаровании от отсутствия настоящего чувства принадлежности, периодических проявлениях жестокости со стороны Агамемнона, который частенько принимался защищать Менелая, но только от одного Эгисфа, если считал, что тот угрожает чести семьи.

Остаток моей беременности прошел настолько гладко, насколько возможно. Агамемнон время от времени вызывал меня в зал. Там мы сидели и рассказывали друг другу об обыденных вещах; он незаметно барабанил пальцами и зевал, и оба мы до нелепости чутко прислушивались к каждому щелчку дров в очаге и каждому шагу на балконах. Время в зале тянулось долго, и мои мысли возвращались к Эгисфу. Я вспоминала, как он улыбался моим тщательно подобранным остротам, как его серьезное лицо светлело и на нем проступали черты ребенка, которым ему, по-видимому, быть не довелось. В те моменты он напоминал мне о другом черноглазом юноше, который был мне так дорог, о моем совсем молоденьком муже, которого я лишилась. Одновременно сладостные и горькие моменты.

Мое стройное телосложение раздражало Агамемнона, и он требовал, чтобы я больше ела, меньше ходила и перестала носить пояса. Но ближе к Празднику изгнания духов окружность моей талии начала его восхищать. Мы стояли перед молящимися в подземной пещере, где разделили с ними священную трапезу из каши. Лицо мое было бесстрастно, лодыжки отекли, спина болела. После церемонии Агамемнон одарил меня золотым браслетом и засмеялся, когда эта безделушка не налезла на мою опухшую руку.

Как я могла не вспоминать в эти дни Ифита? Совсем недавно подобные изменения в моем теле были связаны с ним: огромный живот, наливающиеся, чтобы кормить его голодный ротик, груди. Я вспомнила, как он толкался у меня внутри, и заплакала. Но с каждым прожитым днем становилась сильнее моя любовь к этому новому малышу, к дочери, которую я очень ждала. За несколько месяцев до этого я могла бы выпить зелье Эрифы, и ребенок не успел бы сделать ни единого вздоха. Теперь же она будет жить, и я не подведу ее, как подвела Ифита.

* * *

– Ты, похоже, скоро разродишься, – заметил Агамемнон однажды днем во дворе, когда я была уже на большом сроке. Это было как раз то время, когда он заканчивал свой дневной сон и шел обратно в зал – слушать оставшихся просителей. Судя по его потному лицу и всклокоченным волосам, он предавался другому занятию, требующему усилий больше, чем дневной отдых.

– А ты выглядишь… отдохнувшим, – ответила я, скрывая отвращение.

Он презрительно ухмыльнулся, глядя на перекинутое через руку Эгисфа покрывало, которое я сняла со своего ткацкого станка и дала нести ему. На покрывале была изображена семья уток в спокойных детских оттенках.

– Трогательно, – усмехнулся Агамемнон. – Сцена охоты подошла бы для парня лучше. Я не позволю тебе превратить его в слабака, Клитемнестра. Ты подаришь мне маленького толстого наследника вместо рожденного какой-то женщиной мужика, коим является Эгисф.

– Моя мать родила отцу двоих сынов-атлетов и двоих таких же здоровых дочерей. Нет никаких причин, почему у меня не может быть сильных детей.

– А скольких она потеряла?

– Чушь! – Эгисф ткнул пальцем в сторону Агамемнона.

Видневшиеся над рыжеватой бородой щеки Агамемнона вспыхнули.

– Чушь? Ты ведь не станешь покупать лошадей от плохих родителей, верно? Ты проверишь родословную у своих охотничьих собак. А уж у своей жены и подавно.

– Я происхожу от сильного древа, о чем тебе, несомненно, было известно еще до женитьбы на мне, – сказала я. Не его дело, что у моей матери было много выкидышей.

– Твой отец – не самая крепкая его ветвь.

Я уже повернулась, чтобы уйти, но его слова заставили меня резко остановиться.

– Что ты имеешь в виду?

Он ответил не сразу и скомканно:

– Тиндарей отправился к праотцам.

Я потрясенно уставилась на Агамемнона.

– Что ты сказал?

– Отправь подношения в Лакедемон. Вели матери молиться Тиндарею и предкам, чтобы они опекали нашего ребенка.

– Когда… – я с трудом подыскивала подходящие слова и выстраивала их в нужном порядке. – Почему мне не…

Эгисф в знак поддержки положил руку мне на спину.

– Что случилось, Агамемнон?

Мой муж посмотрел в сторону зала и нарочито громко вздохнул.

– Это произошло на праздновании свадьбы Менелая и Елены. У жителей Лаконии есть обычай – и очень неплохой, кстати, – когда жених должен добыть себе кабана, прежде чем сможет жениться на царской дочери. У Тиндарея во время охоты не выдержало сердце. Елена была там. Старик умер мирно у нее на руках, зная, что Менелай станет его последователем.

Бесчувственность Агамемнона и ощущение, что новость никак не вяжется с реальностью, пронзали насквозь.

– Мой отец умер во время вашего пребывания там? И ты ничего мне не сказал?

– Я подумал, что эта новость может вывести тебя из равновесия, в твоем положении, особенно после… всего прочего, – он пожал плечами. – Кто еще был бы так внимателен? Ты можешь воспользоваться моим гонцом и отправить весточку матери. А мне теперь пора к просителям, – сказав это, он зашагал прочь.

Мои ноги грозили подогнуться подо мной. Эгисф поддерживал меня, обхватив за плечи.

– Отправишь сообщение позже, – сказал он. – Сначала я провожу тебя до покоев.

Я позволила ему поддерживать себя, пока шла по дворцу, онемевшая, дрожащая и никак не способная понять, что Тиндарей из Лакедемона, мой милый отец, умер.