Я каждый день делала большие и малые подношения богиням, умоляя их не допустить рождения у меня жестокого мальчика. Этой семье таких больше не нужно. Мой муж – я все еще испытывала потрясение, думая так об Агамемноне, – не очень обрадуется дочери, но она не будет ощущать недостатка любви. Она станет моим чадом, моей надеждой.

Эрифа, к чьим услугам я прибегла, только чтобы ее лисий рот не тявкал, утверждала, что должна родиться девочка. Она научила меня, что делать, дабы быть в этом вдвойне уверенной, хоть и ворчала, что царевна уничтожит ее самопровозглашенную и непревзойденную репутацию той, с чьей помощью рождаются только мальчики. Следуя ее указаниям, я спала на левом боку, перестала есть орехи и семечки, старалась не перегревать кровь излишними физическими нагрузками или сидением возле переносных очагов в тронном зале. На случай, если все эти предосторожности не помогут, я молилась о том, чтобы материнская питающая любовь оказалась сильнее отцовского семени.

– Он ведь обрадуется? – спросила я у Гармонии.

Она водила пальцами по крышкам шкатулок с драгоценностями, расставленным на столе в моей спальне. На одном ларчике из слоновой кости с вырезанным оленем в высокой траве и вьющимися над его головой грифами она задержалась. Красивая вещица, свадебный подарок Фиеста. Гармония открыла ларец, выбрала пару золотых сережек в виде солнечного диска и приложила их к моим ушам.

– Когда узнает о вашем положении? Конечно, царь обрадуется.

Накануне вечером прибыл гонец с известием о скором возвращении Агамемнона и требованием, чтобы я присутствовала на ужине в его честь. Совсем недавно крики во дворе возвестили о его прибытии. Мысль о том, что его каменное лицо может озариться радостью, когда он узнает о моем положении, вызывала во мне еще большее раздражение, чем сама беременность. Зато так он, по крайней мере, больше не полезет ко мне в постель, поскольку у него не будет на то причин. А если полезет, я смогу изобразить нездоровье, и пусть удовлетворяет свою похоть где-нибудь в другом месте.

Гармония выбрала в ларце из слоновой кости горсть колец с аметистами и сердоликами.

– Он привезет вести от ваших родителей и сестры, – сказала она, надевая кольца мне на пальцы.

– Если бы я знала о том, что он едет к ним, то послала бы сообщение.

– Что ж, теперь уже ничего не изменишь, и от раздумий толку нет, – она взяла со стола гребень и принялась укладывать мне волосы, пытаясь изобразить при этом беззаботную болтовню. В укладке волос ей не было равных, а вот празднословие к ее сильным сторонам не относилось и не доставляло мне большого удовольствия. Вскоре мы умолкли.

Несколько дней назад с помощью нагретых на огне щипцов Гармония завила мне волосы. Большую часть локонов она заколола, а часть оставила свободно свисать, закрепив прическу рядами ободков, украшенных драгоценными камнями. Хотя процесс меня утомил, я с ужасом ждала того момента, когда нужно будет одобрительно взглянуть на себя в зеркало и переместиться из своей безопасной комнаты в Агамемнонов зал.

Этот момент настал очень быстро. Я отказалась от настойчивых предложений Гармонии проводить меня вниз и медленно пошла по коридорам, собираясь с мыслями и сосредотачиваясь на эмоциях, а потом отгоняя их прочь. Этим вечером дворец казался меньше и темнее. По стенам порхали тени. Спиральные орнаменты на стенах наводили на мысли о нанесенных мечом ранах и вываливающихся из них красных и голубых внутренностях. Но с каждым шагом я приближалась к бездне, в которую неминуемо должна была окунуться, – лунатик с широко открытыми глазами, оторванный ото всех, кого любила.

Сегодня вечером сыновья Атрея и я будем впервые ужинать вместе, как одна семья. Я остановилась как вкопанная, вцепившись в поручень галереи над двором. Чуть постояв, я двинулась дальше.

* * *

Возвращение царя можно было бы считать поводом для праздника, но в зале был накрыт лишь один небольшой стол, а вокруг стояли три стула. Два были заняты: Агамемнон ссутулился напротив барабанившего пальцами по краю стола Эгисфа. Встревожившись, я огляделась. Мне хотелось, чтобы с фресок с битвой и охотой сошел Менелай. Сквозь пелену дыма от очага виднелись лишь повара да слуги.

Эгисф поднялся. Он вежливо поприветствовал меня и выдвинул третий стул. Суровый взгляд его сводного брата сразу опустился на мой живот, плоскость которого я намеренно подчеркнула фартуком с вышивкой.

Я приняла приглашение сесть и заняла место между двумя мужчинами на расстоянии локтя от каждого. Под столом заворчала и заворочалась гончая, затем привалилась своим теплым боком к моим голеням. Я выждала, пока слуга закончит омывать наши руки из серебряного кувшина над тазом.

– Я надеюсь, поездка к моему отцу прошла мирно? – обратилась я к Агамемнону.

Тот отмахнулся от вопроса, словно я была ребенком или служанкой.

– Вижу, всё еще тощая. С этого момента ты будешь есть ради царевича.

Я могла бы радоваться, что не пришлось сообщать новость самой, если бы чей-то язык не болтал с такой прытью. Я метнула взгляд на Эгисфа. Мне стало плохо при мысли о том, что еще могло стать известно Агамемнону.

– Я доволен тобой, – изрек Агамемнон.

– Я тронута, – ответила я.

Он подозрительно покосился на меня. Похоже, чаши весов склонились в мою пользу. Он крикнул слуге, попросив вина.

– Хватит! – гаркнул Агамемнон, когда виночерпий наполнил мой изящный килик наполовину. – Умеренность – вот что всегда нужно жене.

Мы сидели в тишине, пока слуги расставляли корзинки с хлебом, блюда с сырами и оливками, а ответственный за мясо нарезал жареную баранину. Агамемнон поднялся с места, чтобы окропить вином очаг и бросить в огонь краюху хлеба. Хорошо, что у него хватало благочестия хотя бы воздать должное богам.

– Менелая с нами не будет? – спросила я, когда он вернулся на свое место.

– Он остался в Лакедемоне. Я позову его на празднование дня рождения, – похоже, он не имел склонности к подробным рассказам.

Эта новость могла бы лишить меня аппетита, если бы он у меня был. Пока Агамемнон и Эгисф трапезничали, обмениваясь скупыми репликами, я ломала голову над возможными причинами того, что Менелай остался в государстве моего отца. Если Агамемнон хотел, чтобы брат стал там его глазами и ушами, то меня в этом случае радовала порядочность Менелая и пугала его преданность брату.

После того как слуги убрали со стола, Агамемнон позвал певца, который исполнил песни о моей родине в выражениях из обычного аэдовского запаса. Меня охватила тоска по плодородным долинам Лаконии, по холодившим мои ступни прозрачным водам реки Эвротас, на чьих берегах проводились многие наши обряды. За моими закрытыми веками поднималась гора Парнон, величественная панорама нашей цитадели, леса, где росли сосны, можжевельник и пихты и играли нимфы. Я слышала вопли сатиров и пьяных кентавров, боровшихся и пировавших на горе Тайгет, над высокими пиками которой кружат Зевсовы орлы. Я слышала рокот колесниц, возгласы Елены в то время, когда мы ехали вслед за охотниками или просто куда только желали наши беззаботные сердца. Какой свободной жизнью мы жили тогда! Как же я теперь завидовала своей сестре.

Агамемнон вздыхал на протяжении всего исполнения и щелкал пальцами, чтобы налили еще вина. Похоже, что среди благодетелей мужа умеренность не числилась. Он лакал из своего кубка, как пес из лужи. Наконец, он заморгал своими остекленевшими глазами.

– Спой что-нибудь приятное.

Не меняя ритма, аэд переключился на достижения Атрея на поле битвы и на охоте. Никогда бы не подумала, что мужнин отец совершил столько героических поступков.

Агамемнон пихнул меня локтем в руку.

– Ты себя хорошо вела после… такого начала, как получилось у нас? Как тебе понравился Эгисф, пока меня не было? Очаровательная компания, да?

Эгисф притворился, что не слышит. На его щеке задергался мускул.

– Мы почти не виделись, – сказала я.

Агамемнон понизил голос:

– У нашего союза было жалкое начало, это верно. Я не причинил тебе зла, давай проясним это. Мой дядя и двоюродный брат мне причинили. Твой отец тоже причинил мне зло, отдав тебя замуж в семью узурпаторов. Теперь – не перебивай – я ездил в Лакедемон не для того, чтобы покарать Тиндарея, если ты думаешь об этом. Я человек милосердный. Меня вынудили к жестким решениям, но я всегда действовал с одобрения богов. Разве они уже не благословили меня, послав наследника? И ты, похоже, наконец тоже приходишь в чувство.

Агамемнон считал, что боги улыбались, когда он вырезал мою семью. И мой беременный живот подтверждал, что это было так.

Агамемнон добавил, как будто Эгисфа поразила внезапная глухота:

– Нам не нужно проводить вместе больше времени, чем должно. Наши обязанности не заставят наши дорожки пересекаться слишком часто, да и не то чтобы мне слишком нравилось у тебя в постели. Ты будешь рядом со мной, когда я этого потребую, и я ожидаю получать о тебе скромные известия в тех случаях, когда не потребую. А ребенок – он будет жить в комнате в твоих покоях до тех пор, пока он не заменит Эгисфа в доме наследника.

Эгисф, который, казалось, был весь поглощен рассказом о знаменитой охоте на чудовищного льва, в которой теперь решающую роль играл Атрей, хоть событие это произошло задолго до его рождения, молниеносно повернулся к Агамемнону:

– Ты отселяешь меня в дом наследника?

Я снова с тревогой подумала о Менелае. Разве выбор Агамемнона не должен был пасть на родного брата? Может, они поссорились?

– Лучше ты, чем вообще кто-то чужой. – Агамемнон махнул пустым киликом в сторону виночерпия. – Теперь о вскармливании ребенка. Мальчик слабеет, когда его держат слишком близко к матери. Мой сын не будет хвататься ни за чьи юбки. У него будет кормилица, и он не будет сосать грудь дольше, чем необходимо.

– Я сама вскормлю своего ребенка, – закричала я. Неужели он думал, что может разорвать узы природы? Ему не вырвать из моих рук еще одного младенца.

Агамемнон порядком отхлебнул из своего кубка.

– Сколько ты собиралась это делать?

– Три года.

Он оценивающе посмотрел на мои груди под тонкой тканью кофточки.

– У тебя на одного-то не хватит, а к тому времени у тебя уже будет второй. Отдай его своей служанке – я слышал, она беременная. Она вроде благоразумная, не изнежит мальчишку. И скромная.

В этом дворце вообще не было ни от кого секретов? Я раздраженно огрызнулась:

– Не настолько уж и скромная. Ее что, бог заставил?

Агамемнон протянул руку, взял лежавшее на моей груди колечко с печатью и хладнокровно его изучил. Затем он перекинул шнурок через мою голову и швырнул кольцо в огонь.

– Больше ты здесь утверждать печатью свою власть не будешь. Пора бы тебе понять свое место женщины и моей жены.

Эгисф вскочил на ноги, заставив недовольно взвизгнуть привалившегося к моим ногам пса. Он сердито смотрел на Агамемнона и сжимал кулаки.

– Сядь, дурак, – велел Агамемнон. – Найди себе свою жену, а о моей не беспокойся, – он подал знак вытаращившему глаза аэду, чтобы тот продолжал петь.

– Как Менелай? – спросил Эгисф.

– Елена, – прошептала я в изумлении. Боги ведь не могут быть настолько жестоки? Неужели и Елену силой вынудили войти в род Атрея? Я посмотрела на Эгисфа, ища подтверждения своей догадке. Тот смотрел на Агамемнона.

– Прекрасная пара, – сказал Агамемнон.

Я закрыла лицо руками. Бедная Елена. Бедный Менелай. Моей сестре не придется по нраву такой кроткий и такой физически непривлекательный муж. А мои несчастные родители желали бы такого союза ничуть не больше, чем моего. Агамемнон, должно быть, запугал их тем, что применит силу, в чем они ничуть не сомневались.

– Менелай был мрачнее тучи, когда я сообщил ему, что он на ней женится, – сказал Агамемнон, – но теперь он каждую ночь будет улыбаться во сне. С такими бедрами она даст нашему роду целую армию наследников.

– Попридержи язык и прояви хоть немного уважения к своей жене, – пробормотал Эгисф.

– Эй, прекрати указывать мне, как обращаться с собственной женой. Найди себе свою и хватит пялиться на мою.

Эгисф взял свой килик и небрежно поболтал содержимое.

– Сам-то ты своему совету не особенно следовал, правда?

Агамемнон бросился на сводного брата, выбив кубок из его руки. Пес метнулся из-под стола через весь зал и запутался в красном занавесе. Мой муж навис над столом, на его висках пульсировали вены.

– Скольких ты убил, чтобы отобрать трон у этого мелкого узурпаторишки? Эти ублюдки были тебе даже не родственники, однако ж ты их крови не проливал, предоставил это мне. Мне! А теперь ты возвращаешься и ждешь награды. Ладно, я вот что тебе скажу. Род Фиеста мне больше не родня, потому что его больше нет. Мои потомки будут править до тех пор, пока не раскрошится последний камень в основании Микен. Отныне эта женщина будет постоянно ходить брюхатой, пока не иссохнет ее чрево. – Он повернулся ко мне. – Хватит на него таращиться, поднимайся наверх.

Я в испуге глянула на Эгисфа как раз в тот момент, когда он толкнул стол и угодил углом Агамемнону в пах. Тот взвыл, и в его сторону полетел кулак Эгисфа. Агамемнон увернулся от удара. Его собственный кулак приложился к глазу противника, отчего Эгисф боком повалился на пол.

Я сделала несколько шагов в сторону Эгисфа, подметая юбками пролитое вино. Агамемнон схватил меня за руку и поволок к выходу. Он тащил меня на портик, а оттуда на лестницу быстрее, чем я была способна идти.

– Мне больно, – ахнула я.

Когда мы оказались возле моей спальни, он схватил меня за плечи и толкнул спиной на кровать. Агамемнон стоял надо мной, как одержимый, тяжело дыша, с искаженным лицом.

Внутри у меня все сжалось при мысли о том, что он может сделать. Я скорчилась, обхватив себя руками.

– Ребенок…

Он слегка тряхнул головой.

– Я… я тебя не трону. Я никогда не стану рисковать своим мальчиком. Здоровый наследник – это все, что мне нужно.

Мы оба повернулись к маленькой фигурке Артемиды, защитнице всех малышей, на столике возле кровати.

– Если богиня даст благополучно выносить моего ребенка, – сказал Агамемнон, – я принесу ей такую жертву, прекраснейшее создание из всех, что родится весной в моем государстве.

Опрометчивое обещание, коль скоро он вряд ли сможет отыскать такой образчик.

Я завернулась в простыни.

– Позволь мне поспать.

– Да, хорошо, поспи. Но завтра будешь упражняться. Ничего сложного, просто прогулка вокруг дворца с твоими женщинами. Разгонишь кровь, чтобы подарить мне здорового мальчика.