Я жизни не боюсь. Своим бодрящим шумом

Она даёт гореть, даёт светиться думам.

Тревога, а не мысль растёт в безлюдной мгле,

И холодно цветам ночами в хрустале.

Но в праздности моей рассеяны мгновенья,

Когда мучительно душе прикосновенье,

И я дрожу средь вас, дрожу за свой покой,

Как спичку на ветру загородив рукой…

Пусть это только миг… В тот миг меня не трогай,

Я ощупыо иду тогда своей дорогой…

Мой взгляд рассеянный в молчаньи заприметь

И не мешай другим вокруг меня шуметь.

Так лучше. Только бы меня не замечали

В тумане, может быть, и творческой печали.

 В аллею чёрные спустились небеса,

 Но сердцу в эту ночь не превозмочь усталость…

 Погасшие огни, немые голоса —

 Неужто это всё, что от мечты осталось?

 О, как печален был одежд её атлас,

 И вырез жутко бел среди наплечий чёрных!

 Как жалко было мне её недвижных глаз

 И снежной лайки рук молитвенно-покорных!

 А сколько было там развеяно души

 Среди рассеянных, мятежных и бесслёзных!

 Что звуков пролито, взлелеянных в тиши,

 Сиреневых, и ласковых, и звёздных!

 Так с нити порванной в волненьи иногда,

 Средь месячных лучей, и нежны, и огнисты,

 В росистую траву катятся аметисты

 И гибнут без следа.

 Колонны, жёлтыми увитые шелками, и платья рeсhе [19]и mauve [20]в немного яркой рамеСреди струистых смол и лепета звонков,

 И ритмы странные тысячелетних слов,

 Слегка смягчённые в осенней позолоте, —

 Вы в памяти моей сегодня оживёте.

 Священнодействовал базальтовый монгол,

 И таял медленно таинственный глагол

 В капризно созданном среди музея храме[21],

 Чтоб дамы чёрными играли веерами

 И, тайне чуждые, как свежий их ирис,

 Лишь переводчикам внимали строго мисс.

 Мой взор рассеянный шелков ласкали пятна,

 Мне в таинстве была лишь музыка понятна,

 Но тем внимательней созвучья я ловил,

 Я ритмами дышал, как волнами кадил,

 И было стыдно мне пособий бледной прозы

 Для той мистической и музыкальной грёзы.

 Обедня кончилась, и сразу ожил зал,

 Монгол с улыбкою цветы нам раздавал,

 И, экзотичные вдыхая ароматы,

 Спешили к выходу певцы и дипломаты,

 И дамы, бережно поддерживая трен[22],—

 Чтоб слушать вечером Маскотту[23] иль Кармен.

 А в воздухе жила непонятая фраза,

 Рождённая душой в мучении экстаза,

 Чтоб чистые сердца в ней пили благодать…

 И странно было мне, и жутко увидать,

 Как над улыбками спускалися вуали

 И пальцы нежные цветы богов роняли.