Когда Бао-юй допустил неосторожность и был поставлен в тупик словами Бао-чай, он захотел загладить свою ошибку. Но этому помешало появление Цю-вэнь, которая сообщила:
– Второго господина Бао-юйя зовет отец!
Бао-юй едва не вскрикнул от неожиданности, но делать было нечего, и он поспешил к Цзя Чжэну.
– Я позвал тебя по важному делу, – сказал Цзя Чжэн, как только Бао-юй явился. – Сейчас у нас траур, и в школу тебе ходить неудобно, но следует дома повторять пройденное. Пока я свободен, ты должен каждые два-три дня писать сочинение и представлять мне на просмотр. Я хочу проверить, как ты продвинулся в своих занятиях.
Бао-юй только поддакивал.
– Твоему младшему брату Цзя Хуаню и племяннику Цзя Ланю я тоже велел повторять пройденное, – продолжал Цзя Чжэн. – Если твои сочинения окажутся хуже, чем у них, я в тебе окончательно разочаруюсь.
– Слушаюсь! – произнес Бао-юй, не осмеливаясь возражать отцу.
– Иди!
Бао-юй вышел, но тут же столкнулся с Лай Да, которого сопровождало несколько человек, несущих какие-то книги. Все они направлялись к Цзя Чжэну.
Бао-юй прибежал домой. Бао-чай бросилась к нему с расспросами и очень обрадовалась, когда узнала, что отец велел ему писать сочинения. Одному Бао-юйю это приказание не доставило никакой радости, однако нарушать повеление отца он не решался. Как только он присел, чтобы собраться с мыслями, пришли две монахини из монастыря Ди-цзан-вана.
– Как поживаете, вторая госпожа? – спросили они, увидев Бао-чай.
– А вы как? – не отвечая на вопрос, осведомилась Бао-чай и приказала служанкам угостить монахинь чаем.
Бао-юйю очень хотелось поговорить с монахинями, но он знал, что это не понравится Бао-чай. Монахини, встретив холодный прием со стороны Бао-чай, вскоре стали прощаться.
– Посидели бы немного, – предложила Бао-чай.
– Простите нас, – ответила одна из монахинь. – В последние дни нам все время приходилось молиться и устраивать жертвоприношения в «кумирне Железного порога», и мы не могли прийти справиться о здоровье госпожи и ее невесток. Сегодня нам, наконец, удалось навестить госпожу, а сейчас мы торопимся к четвертой барышне Си-чунь!
Бао-чай кивнула, предоставив монашкам поступать как им угодно.
Направляясь к Си-чунь, монахини повстречали Цай-пин.
– Твоя барышня дома? – спросили они.
– Ох и не говорите о ней! – воскликнула Цай-пин. – Уже несколько дней она не притрагивается к еде.
– Почему? – удивились монахини.
– Это длинная история. Пройдите к ней, она сама вам охотно расскажет.
Си-чунь, услышав голоса монашек, вышла им навстречу.
– Здравствуйте! – сказала она. – А я-то думала, вы совсем нас забыли, так как наши дела плохи!
– Амитофо! – воскликнули монахини. – Получим мы еще что-либо от вас или нет, все равно будем считать вас своими благодетелями – ведь наш монастырь все время находился на содержании у вашей семьи, и мы получали много милостей от старой госпожи. В связи со смертью старой госпожи мы пришли повидаться с госпожами и их невестками. Мы уже всех обошли, только у вас не были, вот и решили вас навестить!
Си-чунь поинтересовалась, что с монахинями из монастыря Шуйюэ.
– У них в монастыре какая-то неприятность, – отвечали монахини, – их привратница даже никого туда не впускает. Вы не слышали, что настоятельница Мяо-юй из «кумирни Бирюзовой решетки» сбежала с каким-то мужчиной?
– Откуда такие сплетни? – возмутилась Си-чунь. – Тому, кто эти слухи распространяет, язык надо отрезать! Ее похитили разбойники, а на нее клевещут.
– Настоятельница Мяо-юй всегда вела себя очень странно, и нам казалось, что она только напускает на себя вид праведницы, – заметила одна из монахинь. – Но неудобно было говорить вам об этом, барышня! Разве она была похожа на нас, которые посвятили себя чтению молитв, занимаются самоусовершенствованием и поисками путей к спасению?!
– А в чем можно найти спасение? – спросила Си-чунь.
– О таких людях, как мы, говорить не приходится, – отвечали монахини, – а вот знатные барышни вроде вас вряд ли смогут всю жизнь прожить в роскоши. Но когда на них обрушится несчастье, о спасении думать будет поздно! Тут только великоласковая и великоскорбящая бодисатва Гуань-инь может растрогаться вашими страданиями и указать путь к спасению. Вот почему все говорят: «Великоласковая, великомилосердная, спасающая от мук и несчастий бодисатва Гуань-инь!» Мы отреклись от мира, и хотя нам приходится претерпевать больше страданий, чем госпожам и барышням из знатных семейств, зато нас подстерегает меньше опасностей и затруднений. Мы никогда не станем бодисатвами, но благодаря самоусовершенствованию можем надеяться, что когда-либо нам представится возможность возродиться в мужском теле, а для нас это уже счастье. Мы не будем похожи на нынешних женщин, которым некому пожаловаться на свои горе и обиды.
Ах, барышня! Если вы выйдете замуж, вам всю жизнь придется следовать за мужем и выполнять перед ним свой долг, и тут уж будет не до самоусовершенствования. Ведь для этого нужна вся жизнь. Настоятельница Мяо-юй всегда считала, что обладает большими способностями, чем мы, простые монахини, и относилась к нам неприязненно, считая нас невеждами. Она не знала, что судьба иногда посылает счастье простым людям, а таких, как она, обрекает на страдания!
Слова монахини затронули самые сокровенные мечты Си-чунь, и, невзирая на присутствие служанки, она рассказала им, как к ней относится госпожа Ю, как ей тяжело пришлось, когда она присматривала за домом, а затем показала монахиням свои обрезанные волосы.
– Неужели вы думаете, что я нерешительна и чувствую привязанность к этому грязному миру? – сказала она. – У меня уже давно созрела мысль стать монахиней, но только не придумаю, как это сделать!
– Замолчите, барышня! – вскричала монашка, притворяясь встревоженной. – Если супруга господина Цзя Чжэня услышит, она подумает, что это мы вас подбиваем, будет нас ругать и еще выгонит из монастыря! У вас такой характер, барышня, что, если вы выйдете замуж за достойного человека, всю жизнь будете жить в довольстве и счастье…
– Вы думаете, только супруга Цзя Чжэня может вас выгнать, – оборвала ее Си-чунь. – А я не могу?
Монахиня поняла, что Си-чунь рассердилась, и стала оправдываться:
– Не осудите нас, барышня, мы понимаем, что ошиблись в вас. Но разве госпожи позволят вам стать монахиней? Ведь мы говорим в ваших интересах!
– Ладно, что будет, то будет! – отвечала Си-чунь.
Цай-пин и другие служанки, чувствуя, что разговор принимает неприятный оборот, стали делать монашкам знаки, чтобы они поскорее уходили. Монашки поняли, что от них требуется, к тому же они сами были встревожены, поэтому без всяких возражений попрощались с Си-чунь. Девушка не стала их удерживать и холодно сказала:
– Не думайте, что во всей Поднебесной есть только монастырь Ди-цзан-вана!
Монахини не посмели ничего ответить и молча вышли.
Цай-пин чувствовала себя виноватой, ибо она прислала сюда монашек и побудила их завести этот разговор, и, чтобы оправдаться, она поспешила к госпоже Ю и сказала ей:
– Наша барышня не оставила мысли уйти в монахини, поэтому и обрезала себе волосы. Она вовсе не больна, а все время ропщет на свою судьбу, так что будьте начеку, госпожа, а то потом нас обвинят!
– Неужели она действительно хочет уйти в монастырь? – недоверчиво спросила госпожа Ю. – Я думала, что она обрезала волосы, чтобы позлить меня – ведь после отъезда Цзя Чжэня она не хочет жить со мною в мире! Впрочем, пусть делает что ей угодно!
Цай-пин пыталась уговорить Си-чунь отказаться от своего намерения, однако Си-чунь стояла на своем, не прикасалась к еде и упорно твердила, что уйдет в монастырь. Тогда Цай-пин пошла жаловаться госпожам. Госпожа Син и госпожа Ван тоже говорили с Си-чунь, но убедить ее ни в чем не могли.
Они отправились за советом к Цзя Чжэну, однако им помешал слуга, который доложил:
– Прибыли госпожа Чжэнь и ее сын Бао-юй!
Все поспешно вышли навстречу гостям и проводили госпожу Чжэнь в комнату госпожи Ван.
О том, как гости совершали приветственные церемонии и обменивались вежливыми фразами, мы рассказывать не будем. Лучше обратимся к госпоже Ван, которая, вспомнив разговоры о том, что Чжэнь Бао-юй очень похож на ее сына, велела служанке пригласить Чжэнь Бао-юйя.
Служанка вышла, но вскоре вернулась и сказала:
– Господин Чжэнь Бао-юй разговаривает в кабинете с господином Цзя Чжэном. Господину Цзя Чжэну он очень понравился, поэтому господин Цзя Чжэн велел послать за Бао-юйем и Цзя Хуанем. Цзя Ланю он велел скорее пообедать и тоже прийти.
Затем в женских покоях стали накрывать на стол.
Цзя Чжэн, глядя на Чжэнь Бао-юйя, столь похожего на его сына, захотел испытать способности гостя и завел с ним беседу. Чжэнь Бао-юй отвечал ему складно, без запинок, и Цзя Чжэн решил позвать своего Бао-юйя, Цзя Хуаня и Цзя Ланя, чтобы поставить Чжэнь Бао-юйя им в пример, а заодно сравнить с ним своего сына.
Услышав приказ, Бао-юй облачился в траурную одежду и вышел к отцу в сопровождении Цзя Хуаня и Цзя Ланя. С Чжэнь Бао-юйем он встретился как со старым знакомым. Чжэнь Бао-юй тоже держался так, словно они уже где-то виделись.
После того как два Бао-юйя совершили друг перед другом приветственные церемонии, с гостем поздоровались Цзя Хуань и Цзя Лань.
Цзя Чжэн, сидевший на циновке на полу, предложил Чжэнь Бао-юйю сесть на стул, но тот, будучи младшим по отношению к Цзя Чжэну, не посмел сесть выше него, а положил на пол подушку и опустился на нее.
Когда явился Бао-юй с братом и племянником, Чжэнь Бао-юй уже не мог сидеть рядом с Цзя Чжэном, в то время как Бао-юй, будучи старше его, должен был стоять.
Цзя Чжэн догадался, что стесняет гостя, поэтому он встал, приказал накрывать на стол, а затем проговорил:
– Я покидаю вас, мой сын составит вам компанию! Побеседуйте, пусть младшие слушают вас да ума набираются.
– Извините, уважаемый дядюшка, – почтительно возразил Чжэнь Бао-юй, – мне хотелось бы послушать наставления старшего брата Бао-юйя!
Цзя Чжэн в ответ произнес несколько ничего не значащих фраз и направился во внутренний кабинет. Чжэнь Бао-юй хотел проводить его, но Цзя Чжэн сделал ему знак оставаться на месте.
Что касается Бао-юйя, то, заметив, что Цзя Чжэн собирается уходить, он побежал к двери кабинета и ожидал там отца. Как только Цзя Чжэн скрылся за дверьми, он вернулся и пригласил Чжэнь Бао-юйя сесть. Между ними завязался разговор о том, что они уже давно слышали друг о друге и мечтали о встрече. Но это не столь интересно.
Лучше расскажем о том, как Бао-юй при встрече с двойником вспомнил о своем сне. Ему много говорили о Чжэнь Бао-юйе, и он полагал, что Чжэнь Бао-юй придерживается одних с ним взглядов, а поэтому был уверен, что в лице его обретет друга. Но так как они разговаривали впервые, Бао-юйю неудобно было опрометчиво пускаться в рассуждения, особенно в присутствии Цзя Хуаня и Цзя Ланя, поэтому он только восхвалял своего собеседника и восхищался им.
– Давно мне приходилось слышать ваше благоуханное имя, – говорил он. – Как жаль, что до сих пор я не имел возможности подружиться с вами! Но сегодня я убедился, что вы поистине небожитель, спустившийся на землю!
Что касается Чжэнь Бао-юйя, то он тоже давно знал, что собой представляет Бао-юй, и сегодня при встрече убедился, что не ошибся в своих предположениях, однако понял, что Бао-юй может лишь учиться с ним вместе, но никогда не пойдет по одному пути.
«Мы носим одно и то же имя, обладаем одинаковой внешностью, – думал Чжэнь Бао-юй, – наши души были связаны еще в прежних жизнях. Я уже кое-что понимаю в жизни и мог бы высказать ему свои взгляды! Но это наша первая встреча, и я не знаю, каких взглядов придерживается он. Вероятно, с такой беседой придется повременить».
– Я давно слышал о ваших талантах, брат мой, – сказал он вслух. – Таких безупречных и одаренных людей, как вы, едва ли найдется один на десять тысяч. А я груб и глуп и чувствую, что позорю имя «Драгоценная яшма».
«А он действительно и внешностью похож на меня, и мыслим мы одинаково, – подумал Бао-юй, – но только мы с ним мужчины и не можем быть такими чистыми, как девушки. Почему он относится ко мне так, будто я девушка?»
– Дорогой брат, я не заслуживаю столь лестных похвал, – произнес он. – Я грязен и туп и ничем не отличаюсь от простого булыжника! Разве я посмею сравниться с вами и считать себя достойным имени, которое мне дали?!
– В детстве я был самонадеян, – возразил Чжэнь Бао-юй, – и думал, что меня можно уподобить отполированному драгоценному камню. Разве я представлял себе, что, если нашу семью постигнут несчастья и мне в течение нескольких лет придется терпеть лишения, я окажусь не лучше обломка черепицы?! Хотя я не берусь утверждать, что до конца испытал счастье и горе, но законы мира и чувства людей мне немного известны. Вы же, старший брат, живете в роскоши и довольстве, желания ваши всегда удовлетворяются, и я уверен, что в умении писать сочинения вы стоите намного выше простых людей, за что мой уважаемый дядя Цзя Чжэн дорожит вами, как жемчужиной. Вот почему я считаю, что вы оправдываете свое драгоценное имя.
Бао-юй подумал, что Чжэнь Бао-юй намекает на чиновничью карьеру, и размышлял, что ответить.
Цзя Хуань, который не принимал участия в разговоре, чувствовал себя неловко. Однако Цзя Лань, услышав последние слова Чжэнь Бао-юйя, которые отвечали его мыслям, не вытерпел и вмешался:
– Вы слишком скромничаете, дядя! Если уж говорить об умении писать сочинения, то оно достигается благодаря врожденному таланту и упорному труду. Когда я был мал годами, я не знал, что представляют собой сочинения, но потом, когда стал изучать их, они доставляли мне наслаждение, и я понял, что слава и безупречная репутация в сто раз дороже богатства и роскоши.
Чжэнь Бао-юй еще не успел ответить, как Бао-юй, услышав слова Цзя Ланя, с недовольством подумал:
«С каких пор этот мальчишка научился столь высокоученым рассуждениям?»
– Я слышал, что вы тоже осуждаете общепринятые обычаи и нравы и придерживаетесь собственных взглядов, – произнес Бао-юй, обращаясь к гостю. – Ныне, когда мне посчастливилось встретиться с вами, я хотел бы услышать ваши рассуждения о вещах возвышенных, дабы избавиться от слепоты и просветиться в своем невежестве! Не ожидал я, что вы отнесетесь ко мне как к тупице и заведете разговор о простой чиновничьей карьере!
Чжэнь Бао-юй подумал:
«Ему рассказывали, каким я был в детстве, но он не знает, каков я сейчас, и думает, что я не искренен с ним. Лучше я скажу все откровенно! Может быть, поняв меня, он станет моим другом. Это было бы очень хорошо».
– Вы мудро рассуждаете, брат мой, – сказал он, – в детстве я тоже ненавидел разговоры на эту банальную тему. Но потом, когда стал подрастать, а мой батюшка, оставив службу, жил на покое дома и не имел желания принимать гостей и делать ответные визиты, поручил это дело мне, благодаря чему я имел возможность встречаться с высокопоставленными сановниками и убедился, что все они люди, которые своими личными заслугами приумножают славу своих предков. К тому же во многих книгах проводится мысль, что во времена правления мудрого государя достоин жить лишь тот, кто почтителен к родителям, кто славится своими добродетелями и умеет написать что-либо полезное, и никогда не позволит себе отплатить черной неблагодарностью родителям, взрастившим его, и учителям, которые его наставляли. Таким образом, я постепенно избавился от ложных представлений и глупых увлечений, владевших мною в детстве. Ныне мое единственное желание – найти себе достойных учителей и друзей, которые просвещали бы меня. Я счастлив, брат мой, что встретился с вами, и надеюсь, что вы не оставите меня своими наставлениями. И то, что я недавно говорил о сочинениях, вовсе не пустые слова.
Чем больше слушал его Бао-юй, тем тяжелее становилось ему. Вместе с тем он понимал, что нельзя отрицать справедливость слов Чжэнь Бао-юйя, и поэтому напряженно думал, что ответить.
К счастью, из внутренних покоев передали:
– Если молодые господа поели, господина Чжэнь Бао-юйя просят во внутренние покои!
Бао-юй, воспользовавшись этим, стал торопить Чжэнь Бао-юйя поскорее идти. Таким образом, Чжэнь Бао-юй, сопровождаемый Бао-юйем, прошел в комнату госпожи Ван.
Как только Бао-юй вошел в комнату и увидел госпожу Чжэнь, он приблизился к ней и справился о здоровье. Цзя Хуань и Цзя Лань тоже приветствовали гостью. Чжэнь Бао-юй в это время справился о здоровье госпожи Ван. Таким образом, две матери и два сына познакомились друг с другом.
Хотя Бао-юй был женат, но госпожа Чжэнь, как человек пожилой, да к тому же его родственница, не удержалась, чтобы не приласкать Бао-юйя, столь похожего на ее сына.
А госпоже Ван молодой Чжэнь так понравился, что она привлекла его к себе, стала с ним разговаривать и сразу почувствовала, что он умнее и опытнее ее сына. Она оглянулась на Цзя Ланя, и он тоже показался ей незаурядным, и хотя красотой он не мог соперничать с Бао-юйем и с молодым Чжэнем, все же он ненамного уступал им. Лишь Цзя Хуань по-прежнему казался ей грубым и неуклюжим.
Как только в доме стало известно о приезде гостя, вся прислуга прибежала посмотреть на него.
– Поистине, удивительно! – говорили люди друг другу. – В том, что имена у них одинаковые, ничего особенного нет, но как могло случиться, что ростом и внешностью они походят друг на друга! Если б наш Бао-юй не был одет в траур, их бы и не различить!
Цзы-цзюань, глядя на них, задумалась. Она вновь вспомнила Дай-юй:
«Как жаль, что барышня Линь Дай-юй умерла! Она, пожалуй, охотно пошла бы замуж за Чжэнь Бао-юйя!»
В этот момент послышался голос госпожи Чжэнь:
– Наш Бао-юй стал уже совсем взрослым, и мой супруг просил господина Цзя Чжэна подобрать для него невесту.
Госпоже Ван, как мы говорили выше, Чжэнь Бао-юй понравился, поэтому она сказала:
– Мне очень хотелось бы позаботиться о вашем сыне! У нас в доме было четыре девушки, но две из них умерли, а третья замужем. Есть, правда, младшая сестра Цзя Чжэня, но она слишком молода и не подойдет вашему сыну. Зато одна из сестер моей старшей невестки Ли Вань вполне подходит. Вторую барышню Ли Вэнь уже просватали, а третья барышня Ли Ци как раз в пару вашему сыну. Через день я ее сосватаю… Одно плоховато: семья у нее не совсем состоятельная.
– Стоит ли упоминать об этом! – отвечала госпожа Чжэнь. – Разве дела нашей семьи обстоят лучше? Я даже боюсь, как бы они не отказали нам из-за нашей бедности!
– Ведь вашего супруга восстановили в должности, – заметила госпожа Ван, – теперь ваша семья снова будет процветать!
– Хотелось бы, чтобы ваше предсказание сбылось! – воскликнула госпожа Чжэнь. – Так, значит, вы будете свахой?
Как только Чжэнь Бао-юй услышал, что мать говорит о его сватовстве, он вышел и направился в кабинет Цзя Чжэна, чтобы продолжить разговор с Бао-юйем. Цзя Чжэн в это время был там, и когда гость появился, между ними завязалась беседа.
Через некоторое время слуга из семьи Чжэнь подошел к дверям кабинета и окликнул Чжэнь Бао-юйя:
– Господин, матушка собирается уезжать!
Чжэнь Бао-юй попрощался и вышел. Цзя Чжэн приказал Бао-юйю, Цзя Хуаню и Цзя Ланю проводить его.
С того дня как Бао-юй повстречался с отцом Чжэнь Бао-юйя и узнал, что скоро должен приехать в столицу и сам Чжэнь Бао-юй, он целыми днями мечтал об этой встрече, ибо думал, что в лице Чжэнь Бао-юйя обретает друга. Он и не представлял себе, что даже непродолжительной беседы окажется достаточно, чтобы выявить расхождения во взглядах!
После отъезда гостя опечаленный Бао-юй вернулся к себе. Он ни с кем не разговаривал, был угрюм, и все чувствовали, что он раздражен.
– Чжэнь Бао-юй в самом деле похож на тебя? – спросила мужа Бао-чай.
– Только внешностью, – отвечал Бао-юй. – Но если судить по его рассуждениям, он слишком ограничен.
– Зачем ты порочишь людей! – возмутилась Бао-чай. – Как ты мог заключить, что он ограничен, если видел его всего один раз?
– Мы с ним долго беседовали, – отвечал Бао-юй, – и он увиливал от прямого и откровенного разговора. Я ничего от него не слышал, кроме рассуждений о «служебных делах» да о «преданности и почтении». Ну разве такого человека можно не назвать ограниченным?! И почему он уродился похожим на меня? Я думал, что он будет служить мне идеалом, а теперь я хотел бы отказаться от своей внешности, чтобы только не походить на него!
– Послушаешь тебя, и смеяться хочется! – сказала Бао-чай. – Ну как можно отказаться от внешности? К тому же рассуждения господина Чжэня вполне здравы, каждый мужчина должен стремиться возвыситься и прославить свое имя. Разве подобает мужчине думать только о своих собственных удовольствиях?! Мало того, что ты сам не обладаешь достоинствами настоящего мужчины, ты еще обвиняешь других в ограниченности!
Бао-юй и так был недоволен беседой с Чжэнь Бао-юйем, а слова Бао-чай совершенно расстроили его; он помрачнел, но промолчал и лишь усмехнулся. Бао-чай подумала, что сказала что-либо не так и он насмехается над нею, поэтому не придала значения его смеху. Она и не предполагала, что Бао-юй может снова заболеть.
Как ни старались Си-жэнь и другие служанки вывести Бао-юйя из состояния оцепенения, все было тщетно.
Прошла ночь, а на следующее утро все заметили, что Бао-юй сделался таким же безумным, как прежде, во время своей болезни.
Между тем госпожа Ван решила поговорить с Цзя Чжэном о Си-чунь, так как девушка заявила, что хочет непременно постричься в монахини, и госпожа Ю не могла ей воспрепятствовать. Госпожа Ван видела, что Си-чунь находится в таком состоянии, что, если не разрешить ей исполнить свое желание, она покончит с собой, если за ней будут следить даже день и ночь.
– Не знаю, что делали во дворце Нинго! – недовольным тоном произнес Цзя Чжэн. – Как могла наша семья дойти до такого позора!
Цзя Чжэн позвал Цзя Жуна, сделал ему выговор и велел передать матери:
– Пусть она поговорит с Си-чунь. Если та будет настаивать на своем, мы перестанем ее считать членом нашей семьи!
Цзя Чжэну и в голову не приходило, что, если бы госпожа Ю не пыталась воздействовать на Си-чунь, все, может быть, обошлось бы благополучно, но она донимала девушку, и та решила покончить с собой.
– Девушка всю жизнь не может жить дома, – сказала ей Си-чунь. – Если со мной случится то же, что со второй старшей сестрой Ин-чунь, я все равно умру и только доставлю огорчение старому господину и госпожам. Отпустите меня, считайте, что я умерла, тогда я всю жизнь проживу в чистоте, и вы докажете мне свою любовь! К тому же я не собираюсь выходить замуж. Нам принадлежит «кумирня Бирюзовой решетки», я хочу быть в ней монахиней. Все, что у меня есть, можете взять себе! Очень хорошо, что монахини, служившие Мяо-юй, еще не ушли. Если вы позволите мне стать монахиней, вы сохраните мне жизнь; если не разрешите, мне ничего иного не останется, как умереть! Я следую своему собственному желанию, и когда вернется домой старший брат, я скажу ему, что вы не принуждали меня избрать такой путь. Если мой брат узнает, что я умерла, он сразу поймет, что это вы довели меня до смерти!
Госпожа Ю давно не ладила с Си-чунь и, услышав слова девушки, не стала с ней спорить, а отправилась к госпоже Ван.
Но госпожа Ван в это время находилась у сына, так как ей сказали, что он снова лишился рассудка. Она была очень расстроена состоянием Бао-юйя и упрекнула Си-жэнь:
– Вы все очень невнимательны! Почему вы не доложили мне сразу, что второй господин заболел?!
– Состояние господина Бао-юйя не поймешь, – проговорила Си-жэнь, – то он чувствует себя хорошо, то болеет. Еще сегодня он приходил к вам справляться о здоровье, а потом вдруг почувствовал себя плохо. Вторая госпожа Бао-чай хотела доложить вам об этом, но побоялась, как бы вы не разволновались.
Бао-юй слышал, как мать ругает служанок, и, не желая, чтобы те из-за него пострадали, сказал:
– Матушка, успокойтесь, я вполне здоров! Только на душе тоскливо!
– Если ты знаешь, отчего ты заболел, сказал бы раньше, – промолвила госпожа Ван. – Я бы велела пригласить врача, он тебя осмотрел бы и прописал лекарство! Выпил бы раза два и поправился! А ты молчишь! Ты представляешь, сколько было бы хлопот, если бы с тобой повторилась та же история, как после утери яшмы?!
– Если уж, матушка, вы так беспокоитесь, пусть врач осмотрит меня, – заявил Бао-юй, – буду принимать лекарства!
Госпожа Ван велела служанкам распорядиться, чтобы пригласили врача. Мысли ее сейчас были всецело заняты Бао-юйем, и она забыла о Си-чунь.
Вскоре пришел врач. Он осмотрел Бао-юйя, прописал лекарство, и лишь после этого госпожа Ван вернулась к себе.
Прошло несколько дней, а Бао-юйю становилось все хуже, и он не притрагивался к пище.
Все в доме заволновались. А тут еще настало время церемонии снятия траура, всем пришлось уехать, и поэтому заботы по приглашению врачей к Бао-юйю возложили на Цзя Юня. У Цзя Ляня дома никого не было, и ему пришлось пригласить Ван Жэня, тем более что Цяо-цзе, которая дни и ночи оплакивала мать, тоже заболела. Для обитателей дворца Жунго вновь наступили тяжелые дни.
Однажды, после того как окончилась церемония снятия траура и все возвратились домой, госпожа Ван пришла навестить Бао-юйя и увидела его без сознания. Она растерялась, заплакала и поспешила к Цзя Чжэну.
– Врач сказал, что Бао-юйю уже не нужны лекарства, – сообщила она. – Остается лишь приготовиться к похоронам!
Цзя Чжэн тяжело вздохнул. Он сам пришел навестить сына и, убедившись, что госпожа Ван не преувеличивает, приказал Цзя Ляню сделать соответствующие распоряжения.
Цзя Лянь молча вышел; он оказался в весьма затруднительном положении, ибо не знал, где раздобыть денег.
– Второй господин! – с криком вбежал в комнату мальчик-слуга. – Беда!
– В чем дело? – спросил перепуганный Цзя Лянь, тараща глаза на слугу.
– К нашим воротам подошел какой-то монах, – стал рассказывать мальчик, – он держит в руках ту самую яшму, которую когда-то потерял второй господин Бао-юй, и требует, чтобы ему немедленно заплатили за нее десять тысяч лян серебра!
– Тьфу! – огрызнулся Цзя Лянь и плюнул в лицо слуге. – Я думал, важное дело, а ты лезешь со всякими пустяками! Неужто ты не помнишь, как нам уже однажды пытались подсунуть фальшивую яшму! Пусть даже у хэшана та самая яшма – для чего она нам, если Бао-юй умирает?
– Я точно так же говорил тому хэшану, – возразил мальчик. – Но он уверяет, что, если ему уплатят, второй господин Бао-юй тотчас выздоровеет!
Во дворе послышался шум, а через некоторое время прибежали другие слуги:
– Этот монах ворвался в дом! Мы не могли его задержать!..
– Да что же это творится? – вскипел Цзя Лянь. – И вы не вышвырнули его?!
На шум вышел Цзя Чжэн.
В это время со стороны внутренних покоев донеслись вопли:
– Второй господин умирает!
Цзя Чжэна охватило сильное волнение, но тут он услышал голос хэшана:
– Если хотите, чтобы он жил, – давайте деньги!
«Когда-то Бао-юйя вылечил точно такой же монах, – вспомнил Цзя Чжэн. – Может быть, появление монаха сейчас тоже спасет его? Но как быть: отдашь ему деньги, а яшма окажется ненастоящей?..»
И он решил ничего не предпринимать, пока не убедится, действительно ли монах чудотворец. Он велел беспрепятственно пропустить хэшана, и тот, даже не совершив приветственных церемоний, со всех ног бросился во внутренние покои.
– Куда тебя несет? – пытался удержать монаха Цзя Лянь и схватил его за руку. – Ведь там женщины!
– Если опоздаю, его никто не спасет, – отвечал монах на ходу. Цзя Лянь едва поспевал за ним, крича:
– Все, кто есть во внутренних покоях, прячьтесь! Хэшан идет! Прекратите плач!
Но госпожа Ван и все остальные продолжали плакать – где им было прислушиваться к словам Цзя Ляня?!
Цзя Лянь вбежал в комнату и снова повторил просьбу. Тогда госпожа Ван и другие, обернувшись и увидев перед собою рослого монаха, заволновались, так как не успели скрыться.
Между тем хэшан устремился прямо к кану, на котором лежал Бао-юй. Бао-чай поспешила скрыться, но Си-жэнь, видя, что госпожа Ван остается на месте, не осмелилась уйти.
– Благодетель мой, я принес твою яшму! – провозгласил хэшан и перекинул яшму с ладони на ладонь. – Скорее несите деньги, я его спасу!
Госпожа Ван и другие от испуга словно приросли к месту. Им и в голову не приходило, что монах может их обмануть.
– Спасите его и получите деньги, – промолвила госпожа Ван.
– Нет, давайте сейчас! – настойчиво повторил монах.
– Не беспокойтесь, мы вам заплатим, только обменяем серебро, – заверила его госпожа Ван.
Хэшан раскатисто захохотал, повертел в руке яшму и, наклонившись к уху Бао-юйя, позвал:
– Бао-юй! Бао-юй! Яшма вернулась к тебе!
Едва монах произнес эти слова, Бао-юй приоткрыл глаза.
– Ему лучше! – радостно закричала Си-жэнь.
– Где яшма? – спросил Бао-юй.
Хэшан положил яшму на ладонь Бао-юйю. Тот крепко сжал ее, потом разжал пальцы, поднес яшму к глазам и внимательно присмотрелся.
– Ай-я! Как долго я не видел ее!
Все бывшие поблизости в комнате и за ее пределами от радости стали громко поминать Будду, а Бао-чай даже забыла о присутствии хэшана. Цзя Лянь подошел к постели и, убедившись, что Бао-юй действительно пришел в себя, тоже обрадовался. Он хотел выйти из комнаты, но монах молча схватил его за руку и вышел с ним. Цзя Ляню ничего не оставалось, как отвести его к Цзя Чжэну и рассказать обо всем.
Цзя Чжэн обрадовался, бросился к монаху, стал низко ему кланяться и благодарить. Монах в свою очередь совершил перед ним приветственную церемонию и опустился на стул.
Цзя Лянь с беспокойством подумал: «Конечно, он не уйдет, пока не получит денег…»
Внимательно приглядевшись к хэшану, Цзя Чжэн подумал, что никогда не видел его прежде, поэтому засыпал его вопросами:
– Где вы взяли эту драгоценность? Как зовут уважаемого наставника? Почему мой сын сразу ожил, как только вы подошли к нему?
– Не знаю, – с легкой улыбкой отвечал монах. – Дайте мне десять тысяч лян серебра, и поскорее покончим с этим!
Грубость и заносчивость монаха возмутили Цзя Чжэна, но он сдержался.
– Деньги сейчас будут, – только и произнес он.
– Поскорее! – требовал монах. – Мне надо уходить!
– Прошу вас, почтеннейший, посидите, – попросил Цзя Чжэн, – позвольте мне взглянуть на сына!
– Идите, только не задерживайтесь!
Цзя Чжэн прошел во внутренние покои и молча приблизился к кану. При появлении отца Бао-юй хотел встать, но не мог, так как был слишком слаб.
– Лежи, не двигайся! – бросившись к сыну, наказала госпожа Ван.
– Яшма снова у меня, – с улыбкой произнес Бао-юй, протягивая яшму Цзя Чжэну.
Цзя Чжэн с первого взгляда заметил, что яшма не фальшивая, и не стал ее разглядывать, а только сказал госпоже Ван:
– Бао-юй поправился, но как мы будем расплачиваться?
– Я отдам все, что у меня есть, лишь бы отблагодарить монаха! – воскликнула госпожа Ван.
– Боюсь, что деньги ему не нужны, – сказал Бао-юй.
– Этот монах какой-то странный, – заметил Цзя Чжэн, кивая головой, – но он во всеуслышание сказал, что ему нужны деньги.
– А вы попросили бы его остаться, – посоветовала госпожа Ван мужу, – может быть, мы и узнали бы, что ему нужно.
Когда Цзя Чжэн вышел, Бао-юй заявил, что он голоден, выпил чашку рисового отвара, а затем потребовал каши. Служанки принесли кашу, но госпожа Ван никак не решалась дать ему.
– Каша мне не повредит, я совсем здоров! – не унимался Бао-юй.
Он приподнялся на постели, съел кашу и почувствовал себя лучше. Затем он потребовал, чтобы ему помогли сесть.
Шэ-юэ поспешно подошла и подняла Бао-юйя.
– Поистине, эта яшма – сокровище! – сказала она негромко. – Как только он ее увидел, сразу выздоровел! Какое счастье, что он не разбил ее раньше!
Едва Бао-юй услышал ее слова, он побледнел, отшвырнул яшму далеко в сторону и упал на подушки.
Кого интересует дальнейшая судьба Бао-юйя, пусть прочтет следующую главу.