Сейчас речь пойдет о наложнице Чжао, которая, оставшись в кумирне на попечении нескольких людей, все более безумствовала. Служанки перепугались не на шутку. Две женщины держали наложницу под руки, а она, стоя на коленях на полу, не переставала кричать и плакать.
Иногда она ползала по полу и умоляла:
– Убейте меня! Краснобородый повелитель, я никогда больше никому не причиню зла!
А то, сложив руки, она жаловалась, что ей больно, глаза ее выкатывались из орбит, изо рта шла кровь, волосы растрепывались. В такие минуты никто из служанок не решался к ней приблизиться.
Когда наступил вечер, голос наложницы Чжао звучал особенно мрачно, напоминая вой демонов. Женщины в ужасе шарахались от нее – пришлось позвать на помощь нескольких мужчин. Наложница Чжао лишилась чувств, но вскоре пришла в себя. Всю ночь она бушевала, а на следующий день умолкла. Лицо ее исказила гримаса, платье на груди было разорвано. Она не произносила ни слова, но все понимали, что она испытывает невыразимые страдания.
В самый критический момент появился врач. Едва взглянув на наложницу Чжао, он не стал исследовать ее пульса и только промолвил:
– Готовьте все для похорон!
– Господин, вы бы хоть пульс прощупали! – стали просить его служанки. – Тогда мы знали бы, что доложить госпоже?
Доктор взял руку больной, но пульса уже не было. Цзя Хуань зарыдал, и все стали утешать его, позабыв о наложнице Чжао, которая босая, со всклокоченными волосами лежала мертвая. А наложница Чжоу про себя подумала:
«Так кончают все наложницы! Хорошо, что у нее есть сын! А если умру я, кто обо мне позаботится?!»
При этой мысли наложница Чжоу расстроилась.
Между тем слуга, ездивший за доктором, возвратился домой и сообщил Цзя Чжэну о смерти наложницы Чжао. Цзя Чжэн распорядился, чтобы для нее устроили похороны, три дня с Цзя Хуанем провел возле ее гроба, а затем вместе с мальчиком возвратился домой.
После того как Цзя Чжэн отпустил слугу, среди людей поползли слухи, и вскоре все стали уверять, что наложницу Чжао постигло возмездие за совершенное ею зло.
– Пожалуй, теперь и вторая госпожа – супруга Цзя Ляня – не выздоровеет, – говорили другие. – Иначе почему бы наложница Чжао стала говорить о ней?!
Когда эти разговоры дошли до ушей Пин-эр, она страшно взволновалась, стала внимательно приглядываться к Фын-цзе, и ей показалось, что та на самом деле уже не поправится. К тому же в последнее время Цзя Лянь был занят и относился к жене грубо, словно чужой. Пин-эр все время находилась возле Фын-цзе и только занималась тем, что утешала ее.
Госпожа Син и госпожа Ван уже несколько дней как возвратились домой, но ни разу не пришли навестить Фын-цзе, а лишь присылали слуг узнать о ее самочувствии. Это заставляло Фын-цзе особенно страдать. И еще ей было больно, что Цзя Лянь со времени своего возвращения с похорон не сказал ей ни одного сочувственного слова.
В один из моментов, когда Фын-цзе жаждала поскорее умереть, ей показалось, что из внутренней комнаты вышла Ю Эр-цзе. Она приблизилась к кровати Фын-цзе и промолвила:
– Как давно я не видела тебя, сестра! Я всегда о тебе очень много думала, и мне хотелось с тобой увидеться. Лишь сейчас, наконец, удалось предстать перед тобой! Ты сама видишь, что весь твой ум и находчивость истощились. Наш второй господин Цзя Лянь глуп и не желает быть признательным тебе за твои добрые чувства. Напротив, он еще недоволен и обвиняет тебя, будто ты разрушила все его надежды и поставила его в такое положение, что ему стыдно перед людьми! Я вместе с тобой возмущаюсь им!
– Я раскаиваюсь, что причинила тебе зло! – невнятно пробормотала Фын-цзе. – Не надо вспоминать старое! Приходи еще раз навестить меня!
Пин-эр услышала слова, произнесенные Фын-цзе, и удивилась:
– О чем вы, госпожа?
Фын-цзе очнулась, сразу вспомнила, что Эр-цзе давно уже нет в живых, и решила, что та приходила требовать ее жизни. Как только Пин-эр окликнула ее, она умолкла и, овладев собой, произнесла:
– Не знаю, что со мной! Наверное, разговаривала во сне. Разотри мне тело!
Пин-эр подошла к Фын-цзе, собираясь исполнить ее просьбу, но тут вошла девочка-служанка и сообщила, что пришла бабушка Лю справиться о здоровье второй госпожи.
– Где она? – осведомилась Пин-эр.
– Ждет разрешения второй госпожи, – ответила девочка, – самовольно войти не осмеливается.
Пин-эр кивнула, но подумав, что Фын-цзе не захочет никого видеть, сказала:
– Госпожа отдыхает, тревожить ее нельзя, пусть бабушка приходит в другой раз. Спроси ее, зачем пришла!
– Ее уже спрашивали, – ответила служанка. – Она говорит, что пришла просто так, и извиняется, что не знала о смерти старой госпожи и не могла прийти на похороны вовремя.
При этих словах Фын-цзе очнулась.
– Пин-эр, – позвала она, – человек пришел с добрыми намерениями, нельзя относиться к нему с пренебрежением. Пригласи бабушку, я хочу с ней поговорить!
Пин-эр отправилась приглашать бабушку Лю, а Фын-цзе закрыла глаза и снова погрузилась в забытье. И тут же ей представилось, что какие-то мужчина с женщиной подходят к кану и собираются влезть на него.
– Откуда здесь мужчина? – закричала Фын-цзе, призывая Пин-эр. – Что ему нужно?!
Она крикнула дважды, и лишь после этого к ней подбежали Фын-эр и Сяо-хун.
– Чего вам, госпожа?
Фын-цзе широко раскрыла глаза и, убедившись, что никого из посторонних в комнате нет, умолчала о том, что ей привиделось, и только спросила у Фын-эр:
– Куда девалась эта негодница Пин-эр?
– Вы же велели ей позвать бабушку Лю, – удивленно ответила девушка.
Фын-цзе немного успокоилась. Через некоторое время вошла бабушка Лю в сопровождении девочки и, оглядевшись по сторонам, спросила:
– Где же госпожа?
Пин-эр подвела старуху к кану. Увидев Фын-цзе, бабушка Лю осведомилась:
– Как вы себя чувствуете, госпожа?
Фын-цзе открыла глаза, душу ее охватила печаль, и она произнесла:
– А как ты себя чувствуешь, бабушка? Что это ты только теперь вздумала нас навестить? Какая у тебя большая внучка!
Глядя на Фын-цзе, исхудавшую и похожую на хворостинку, бабушка Лю очень опечалилась:
– Ах, госпожа моя! Неужели за то время, что мы не виделись, вы могли так измениться?.. Какая же я дура! И как мне раньше не пришло в голову навестить вас?!
Она велела своей внучке Цин-эр подойти к Фын-цзе и справиться о здоровье, но Цин-эр только засмеялась. Девочка очень понравилась Фын-цзе, и она велела Сяо-хун позаботиться о ней.
– У нас в деревне люди не болеют, – рассказывала бабушка. – Если кому-нибудь уж приходится заболеть, все молятся духам и дают обеты, но никто не пьет лекарств. Сдается мне, вторая госпожа, что ваша болезнь случилась не иначе как от какого-нибудь наваждения.
Слова бабушки Лю могли расстроить Фын-цзе, поэтому Пин-эр сзади незаметно подтолкнула старуху. Бабушка Лю сразу догадалась, в чем дело, и умолкла. Но разве она знала, что ее последняя фраза отвечала сокровенным мыслям Фын-цзе?!
– Бабушка! – собравшись с силами, проговорила Фын-цзе. – Ты человек пожилой, много видела на своем веку и всегда рассуждаешь мудро! Ты знаешь, что умерла наложница Чжао?
– О господи! – воскликнула Лю. – И как это она ни с того ни с сего умерла! Я помню ее сынишку… Что теперь с ним будет?
– Беспокоиться нечего! – ответила Пин-эр. – О нем позаботятся господин и госпожа.
– Ах, барышня! – воскликнула бабушка Лю. – Когда умирает родная мать, ее никто не заменит!
Эти слова опять расстроили Фын-цзе, и она заплакала. Все стали ее утешать.
Цяо-цзе услышала, что ее мать плачет, бросилась к кану, схватила Фын-цзе за руку и тоже разрыдалась.
– Ты поздоровалась с бабушкой? – сдержав слезы, спросила дочь Фын-цзе.
– Нет, – ответила девочка.
– Ведь это она дала тебе имя, – сказала Фын-цзе, – а это значит, что она твоя названая мать. Иди скорей и справься о ее здоровье!
Цяо-цзе приблизилась к бабушке Лю.
– Амитофо! Вот какая стала ваша дочь! – вскричала старушка. – Барышня Цяо-цзе, я тебя несколько лет не видела – ты меня узнаешь?
– Узнаю! – отвечала Цяо-цзе. – Правда, в тот год, когда мне пришлось видеть вас в саду, я была еще маленькой. А потом вы были у нас в позапрошлом году, и я просила вас принести мне цикаду, но вы до сих пор не принесли, и я подумала, что вы забыли о своем обещании.
– Милая барышня! Я совсем лишилась памяти. Если тебе нужны цикады, пожалуйста, у нас в деревне их сколько угодно! Но только ты к нам никогда не приезжаешь! Вот обещай приехать, и мы соберем этих цикад хоть целую телегу!
– Возьми мою дочку с собой, – попросила Фын-цзе.
– Ведь ваша барышня принадлежит к знатной семье, – с улыбкой возразила бабушка Лю, – ее одевают в шелка, ест она только самые изысканные кушанья. Если она приедет к нам в деревню, чем я ее буду развлекать, чем угощать? А что, если я не смогу угодить ей? – Она засмеялась. – Впрочем, я могла бы сосватать девочку! У нас в деревне тоже есть богатые, правда не знатные, люди, которые имеют по нескольку тысяч цинов земли и по нескольку сот голов скота, да и денег немало. Вы, наверное, таких людей презираете, госпожа? А у нас в деревне их почитают как святых!
– В таком случае я с удовольствием отдам дочь в семью одного из них, – отозвалась Фын-цзе.
– Вы шутите, госпожа! – засмеялась бабушка Лю. – Если вы до сих пор не отдали свою дочь в знатную чиновничью семью, разве вы согласитесь отдать ее какому-то мужику? Да если вы даже дадите согласие, старшие госпожи воспротивятся.
Цяо-цзе, которой было неприлично слушать подобные разговоры, ушла с Цин-эр. Девочки сразу нашли общий язык и вскоре подружились.
Между тем Пин-эр, опасаясь, как бы бабушка Лю своими бесконечными разговорами не растревожила Фын-цзе, дернула старуху за рукав:
– Ты сама упомянула о госпоже, а все не идешь к ней! Я позову людей, чтобы они тебя проводили. Повидаешься с госпожой, по крайней мере будешь знать, что приходила не зря!
Бабушка Лю собралась уходить.
– Зачем ты торопишься? – окликнула ее Фын-цзе. – Посиди еще, я хочу тебя кое о чем спросить. Как вы живете?
Бабушка Лю принялась на все лады благодарить за милости, которые были ей оказаны во дворце Жунго, а затем сказала:
– Если бы не вы, госпожа, родители моей Цин-эр давно умерли бы с голоду. А сейчас, хотя мы живем и небогато, у нас все же есть несколько му земли, недавно мы вырыли колодец, разводим овощи, зелень, тыкву, фрукты. От их продажи за год выручаем немало денег. Одним словом, на пропитание хватает. К тому же эти два года вы постоянно дарили нам одежду, так что в деревне нас считают зажиточными. Мы за это только благодарим Будду!.. Недавно отец Цин-эр приезжал в город и слышал, будто у вас описали имущество. Я как узнала, от страха чуть не умерла! Но потом зятю объяснили, что это не у вас, и тогда я немного успокоилась. Мне говорили, что господин Цзя Чжэн получил повышение в чине. Я этому очень обрадовалась и хотела прийти поздравить, да никак не могла выбраться, потому что нужно было сеять. А вчера я узнала, что умерла старая госпожа. Я как раз собирала бобы, и когда мне об этом сказали, я больше не могла работать, села на землю и горько заплакала. После этого я говорю зятю: «Не могу больше сидеть дома! Правду говорят или врут – хочу сама пойти в город, поглядеть!» Дочка и зять у меня тоже люди не бессовестные – как узнали такую весть, заплакали. И сегодня, еще не рассвело, я поспешила в город. Я здесь никого не знаю, и спрашивать было не у кого. Пришла я к задним воротам и вижу – на них наклеены изображения духов. Я сразу поняла, что у вас траур, и не на шутку перепугалась. Вошла в ворота, стала искать тетушку Чжоу, но не могла найти. Тут мне повстречалась какая-то молоденькая барышня, которая сказала: «Тетушка Чжоу провинилась, и ее выгнали». Потом я еще долго ждала, пока случайно не увидела знакомого человека, который и впустил меня. Не ожидала я, что вы так больны, госпожа!
Из глаз старухи полились слезы.
– Бабушка, ты так долго говоришь, что у тебя, наверное, во рту пересохло, – перебила ее взволнованная Пин-эр. – Идем пить чай!
С этими словами она увела старуху в прихожую и усадила ее там, а Цин-эр осталась с Дяо-цзе.
– Не надо чаю, – сказала бабушка Лю. – Дорогая барышня, велите отвести меня к госпоже Ван, я там поплачу по старой госпоже!
– Не торопись, – ответила Пин-эр, – все равно ты не успеешь выйти из города до закрытия ворот. Я увела тебя потому, что боялась, как бы ты своими неосторожными речами не расстроила нашу госпожу. Прости меня!
– Амитофо! – воскликнула бабушка Лю. – Я вполне понимаю ваше беспокойство. Но скажите, как состояние вашей госпожи?
– А ты разве сама не заметила? – спросила Пин-эр.
– Не взыщите за смелость, но я бы сказала, что она совсем плоха, – ответила бабушка Лю.
В этот момент они услышали, что Фын-цзе зовет Пин-эр. Девушка подошла к ней, но Фын-цзе ничего ей не сказала. Тогда Пин-эр спросила у Фын-эр, что случилось.
Неожиданно в комнату вошел Цзя Лянь. Он был чем-то раздражен, покосился на Фын-цзе и скрылся во внутренних покоях. Следом за ним туда проскочила Цю-тун, налила Цзя Ляню чаю, и они долго о чем-то переговаривались. Потом Цзя Лянь позвал Пин-эр и спросил ее:
– Госпожа пила лекарство?
– А если не пила? Тогда что?
– Впрочем, ладно! Это не мое дело! Принеси ключи от шкафа!
Так как Цзя Лянь был чем-то рассержен, Пин-эр не осмеливалась задавать ему вопросы, подошла к Фын-цзе и на ухо шепнула ей несколько слов. Фын-цзе ничего не отвечала. Пин-эр взяла шкатулку, отнесла ее Цзя Ляню и собралась уходить.
– Куда тебя черт понес? – выругался Цзя Лянь. – Чего мне суешь шкатулку? Где ключи?
Сдерживая гнев, Пин-эр открыла шкатулку, вынула из нее ключи и отперла шкаф.
– Что подать? – спросила она.
– А что у нас есть? – в свою очередь спросил Цзя Лянь.
– Если вам что-нибудь нужно, говорите прямо! – воскликнула Пин-эр, едва не плача от злости. – Вы, я вижу, пришли издеваться!
– Ну, ладно, ладно! – проворчал Цзя Лянь. – Наше имущество из-за вас описали, так что молчала бы! Сейчас на похороны старой госпожи не хватает четырех-пяти тысяч лян серебра, и господин Цзя Чжэн приказал взять эти деньги из общей семейной казны. А ты думаешь, они там есть? Да и долги мы не заплатили! И за что мне приходится терпеть позор?! Хорошо, что в свое время старая госпожа дала мне часть своих вещей, я продал их и заплатил кое-какие долги!.. Ну, чего стоишь?
Пин-эр молча вытащила из шкафа все, что там было.
– Сестра Пин-эр, идемте скорее! – с криком вбежала в комнату Сяо-хун. – Госпоже плохо!
Позабыв о Цзя Ляне, девушка поспешила в комнату Фын-цзе. Глядя, как Фын-цзе, задыхаясь, хватает руками воздух, Пин-эр подбежала к ней, обняла и громко зарыдала.
Цзя Лянь тоже вошел.
– Ох, совсем меня хотят извести! – крикнул он с досадой и заплакал.
– Второй господин, вас зовут! – сказала ему Фын-эр.
Цзя Ляню пришлось выйти.
Между тем Фын-цзе становилось все хуже и хуже, Фын-эр и другие служанки громко рыдали. Услышав вопли, Цяо-цзе тоже прибежала.
Бабушка Лю подошла к кану и, помянув Будду, произнесла заговор, после чего Фын-цзе почувствовала некоторое облегчение.
Вскоре пришла встревоженная госпожа Ван, которая от девочки-служанки узнала, что Фын-цзе плохо. Но теперь Фын-цзе стало немного легче, и она успокоилась.
– Бабушка Лю, как поживаешь? – спросила госпожа Ван, заметив старуху. – Когда ты пришла?
Бабушка Лю справилась о ее здоровье, а затем повела речь о болезни Фын-цзе. Казалось, разговорам ее не будет конца.
В это время вошла Цай-юнь.
– Госпожа, вас зовет господин Цзя Чжэн!
Госпожа Ван сделала Пин-эр несколько указаний и удалилась.
Фын-цзе после небольшого обморока сделалось легче. Придя в себя и увидев, что бабушка Лю здесь, она подумала, что старуха своими молитвами спасла ее, и поэтому, отпустив Фын-эр и других служанок, она пригласила бабушку Лю сесть рядом с собою и стала жаловаться, что у нее неспокойно на душе и ей все время чудятся привидения.
– У нас в деревне в таких случаях всегда молятся бодисатвам, – сказала бабушка Лю.
– Помолись за меня, – проговорила Фын-цзе. – Если нужны деньги на жертвоприношения, я дам!
Она сняла с руки золотой браслет и протянула его старушке.
– Не надо, не надо, госпожа! – запротестовала бабушка Лю. – У нас в деревне принято в таких случаях давать обет, и если больной поправляется, тогда тратят на жертвоприношения несколько сот медных монет, и все. Зачем такие дорогие вещи? Если я буду молиться за вас, мне только придется дать обет, а когда вы поправитесь, сами приедете и устроите жертвоприношение за свой счет!
Фын-цзе понимала, что бабушка Лю говорит от чистого сердца, и не стала настаивать.
– Бабушка, свою судьбу я вручаю тебе! – сказала она, убирая браслет. – Моя Цяо-цзе тоже несчастна, поэтому ее я отдаю на твое попечение!
– В таком случае я сейчас же иду молиться, – заявила бабушка Лю. – Время еще раннее, и я думаю, что успею выйти из города до закрытия ворот. А когда вы поправитесь, я приду просить вас оплатить обет, который я дам!
Фын-цзе была так напугана привидениями, которые все время мерещились ей, что никак не могла дождаться, пока бабушка Лю уйдет выполнить свое обещание.
– Если ты для меня постараешься, я буду спать спокойно, – говорила Фын-цзе, – и буду тебе за это очень признательна. А твоя внучка пусть пока живет у нас!
– Она деревенская девочка, – возразила бабушка Лю, – и неотесанна! Лучше я заберу ее!
– Какая же ты подозрительная! – упрекнула старуху Фын-цзе. – Чего боишься – ведь мы родственники! Хотя мы обеднели, но прокормить лишнего человека еще можем!
Неподдельная искренность, с которой все это сказала Фын-цзе, тронула бабушку Лю, и она согласилась, с радостью подумав, что, если Цин-эр несколько дней поживет здесь, дома на нее не придется расходоваться. Она только опасалась, что Цин-эр не захочет остаться, и решила спросить об этом девочку.
Но девочка успела подружиться с Цяо-цзе, и Цяо-цзе тоже упрашивала ее остаться, поэтому Цин-эр охотно согласилась. Бабушка Лю сделала ей несколько наставлений, а затем попрощалась с Пин-эр и поспешила за город. Но это уже не столь важно.
Надо сказать, что «кумирня Бирюзовой решетки» находилась на земле, принадлежавшей семье Цзя. Когда, готовясь к приезду Гуй-фэй, сооружали «сад Роскошных зрелищ», кумирня оказалась в его пределах, но деньги на содержание монахинь семья Цзя никогда не давала. Когда была похищена Мяо-юй, монахини заявили об этом властям. Они не уходили из кумирни, так как ожидали ответа властей, да и нельзя было бросить кумирню, которая являлась собственностью Мяо-юй. Они только сразу сообщили во дворец Жунго о случившемся.
Во дворце Жунго похищение Мяо-юй сочли за мелочь и даже не стали докладывать об этом Цзя Чжэну, ибо у того было достаточно хлопот и беспокойств после похорон матушки Цзя. Лишь одна Си-чунь, вспоминая о Мяо-юй, ни днем ни ночью не знала покоя.
Постепенно и до ушей Бао-юйя дошел слух:
– Разбойники увезли Мяо-юй!..
– У этой Мяо-юй дрогнуло сердце, – говорили люди, – она сбежала с каким-то мужчиной.
«Ее, наверное, похитили, – думал опечаленный Бао-юй. – Но у нее твердый характер, и она скорее умрет, чем стерпит позор!»
Местопребывание Мяо-юй до сих пор так и не было обнаружено, чем Бао-юй был особенно обеспокоен. Каждый день он вздыхал и приговаривал:
– Она называла себя человеком, «стоящим вне порога» мирской суеты! И как могло случиться, что ее постигла такая злая судьба?!
«Как весело и шумно бывало у нас в саду! – думал он. – Потом вышла замуж Ин-чунь, некоторые сестры умерли, другие тоже вышли замуж, но я был уверен, что никакая грязь не коснется Мяо-юй. Кто бы мог представить себе, что ее судьба окажется еще более странной, чем у сестрицы Линь Дай-юй?!»
Одна мысль влекла за собой другую, и Бао-юй вспомнил слова Чжаун-цзы:
«Небытие беспредельно, а жизнь человеческая скоротечна, она проносится как ветер, улетает словно облако!»
На глаза Бао-юйя навернулись слезы, и он не заметил, как зарыдал. Си-жэнь и другие подумали, что к нему возвращается безумие, и стали ласковыми словами успокаивать его.
Бао-чай не понимала, что происходит с Бао-юйем, и пыталась вразумлять его. Но ее слова не действовали, Бао-юй оставался подавленным, и душа его пребывала в смятении.
Тогда Бао-чай стала выведывать у мужа, что с ним, и ей удалось выяснить, что причиной его расстройства является похищение Мяо-юй. Видя, что Бао-юй сильно расстроен, она попыталась отвлечь его от грустных мыслей.
– Цзя Лань сейчас в школу не ходит, – говорила она, – но каждую свободную минуту усердно занимается. Ведь он только правнук старой госпожи! А на тебя старая госпожа всегда надеялась, отец дни и ночи о тебе беспокоится, а ты этого не замечаешь и хочешь погубить себя! Зачем же нам заботиться о тебе?!
Бао-юй сразу даже не нашелся что возразить жене, долго думал, а затем проговорил:
– Какое мне дело до того, кто чем занимается?! Мне тяжело при мысли, что счастье нашего рода иссякло!
– Опять ты за свое! – воскликнула Бао-чай. – Твой отец и мать только и мечтают, чтоб ты добился положения и поддержал славу своих предков, а ты упорствуешь в своих заблуждениях! Ну, что с тобой делать?
Бао-юй словно не слышал ее; он подошел к столу, облокотился и погрузился в размышления. Бао-чай приказала Шэ-юэ остаться возле него на случай, если ему что-нибудь понадобится, а сама ушла спать.
Когда все разошлись, Бао-юй подумал:
«Цзы-цзюань давно уже моя служанка, а я еще ни разу с ней не разговаривал, она все время холодна со мной, и на душе у меня невыносимо. С нею нельзя обращаться так свободно, как с Шэ-юэ или Цю-вэнь. Когда я болел, она все время сидела возле меня. Еще до сих пор я храню маленькое зеркальце, которое она дала мне! Почему же сейчас, как только она увидит меня, сразу становится холодной? Может быть, из-за Бао-чай? Но ведь Бао-чай дружила с сестрицей Линь и к Цзы-цзюань относится неплохо! В мое отсутствие Цзы-цзюань разговаривает и шутит с Бао-чай, а когда я прихожу, тотчас скрывается. Конечно, Цзы-цзюань обижена на меня за то, что сестрица Линь умерла, а я женился! Ах, Цзы-цзюань, Цзы-цзюань! Ты не знаешь, как я страдаю!»
Затем новые мысли овладели им:
«Служанки спят, никто мне не помешает. Пойду к Цзы-цзюань и обо всем расспрошу! Если я ее чем-нибудь обидел – попрошу прощения…»
Приняв такое решение, Бао-юй потихоньку вышел из дома и отправился к Цзы-цзюань.
Девушка жила в западном флигеле. Подкравшись к ее окну, Бао-юй заметил в комнате свет. Он языком продавил оконную бумагу и заглянул внутрь: Цзы-цзюань сидела возле свечи, облокотившись о стол, и о чем-то думала.
– Сестра, – тихо позвал Бао-юй, – ты не спишь?
Цзы-цзюань от неожиданности вздрогнула, испуганно огляделась и спросила:
– Кто это?
– Я, – отозвался Бао-юй.
– Второй господин? – повторила девушка, которой не верилось, что это Бао-юй.
– Да, – подтвердил Бао-юй.
– Зачем вы пришли сюда?
– Хочу поговорить с тобой! Впусти меня!
– Время уже позднее, идите отдыхать, – немного подумав, ответила Цзы-цзюань. – Если хотите мне что-нибудь сказать, приходите завтра!
Бао-юй заколебался. Ему во что бы то ни стало хотелось попасть в комнату Цзы-цзюань, но он очень боялся, что девушка ему не откроет. Конечно, лучше было бы вернуться к себе, однако слова Цзы-цзюань задели его гордость, и он не мог уйти.
– Мне очень немногое нужно тебе сказать, – произнес Бао-юй, – я хочу задать тебе только один вопрос и уйду.
– Если у вас только один вопрос, говорите, – отозвалась Цзы-цзюань.
Снова последовало молчание. Бао-юй не знал, с чего начать разговор.
Цзы-цзюань, не слыша Бао-юйя и зная его странности, испугалась, не обидела ли она его – ведь это могло вызвать приступ помешательства. Она тотчас же встала, внимательно прислушалась, а затем окликнула:
– Вы ушли или все стоите здесь как дурачок? Сами хотели что-то сказать и молчите! Только раздражаете меня! Одну довели до смерти, а теперь хотите извести и меня? Зачем вы пришли сюда?
Она выглянула наружу через отверстие в бумаге на окне, проделанное Бао-юйем, и увидела, что Бао-юй стоит на прежнем месте. Цзы-цзюань вновь отошла от окна и ножницами сняла нагар со свечи.
– Сестра Цзы-цзюань! – вдруг услышала она тяжелый вздох. – Прежде ты не была такой бесчувственной! Почему же теперь ты не хочешь сказать мне ласкового слова? Конечно, я недостоин твоего внимания, но объясни мне, в чем я виноват, а потом можешь всю жизнь не глядеть на меня. Если я умру, то хоть буду знать, в чем ты считала меня виновным!
Цзы-цзюань усмехнулась:
– Так вот вы зачем пришли, второй господин! А что еще вы хотите знать? Если вы желаете узнать, виноваты ли вы, могу вас успокоить – моя барышня еще при жизни простила вам все. Если же я в чем-то перед вами провинилась, можете пожаловаться своей матушке, так как она велела мне быть вашей служанкой. Конечно, с нами, служанками, считаться нечего!
Тут у нее к горлу подступил комок, и она стала всхлипывать.
– Что это значит? – обиженно проговорил Бао-юй, услышав, что она плачет. – Ты живешь здесь уже несколько месяцев и неужели не видишь, что со мной происходит? Я просил, чтобы тебе рассказали об этом, но никто не захотел. Неужели ты не позволишь мне рассказать тебе, что меня угнетает, и допустишь, чтобы я терзался до самой смерти?
Бао-юй тоже стал всхлипывать.
В тот момент, когда Бао-юй предавался горю, за спиной его раздался голос:
– Кого и что ты просил рассказать? Ты обидел человека – проси прощения! А простят ли тебя – не наше дело! Чего других впутываешь?
Слова эти были столь неожиданны, что Бао-юй и Цзы-цзюань испуганно вздрогнули. Как вы думаете, кто это был? Ну конечно, Шэ-юэ! Бао-юйю сразу стало неудобно.
– Что же это получается? – говорила Шэ-юэ. – Ты стараешься загладить свою вину, а она не обращает на тебя внимания! И ты еще умоляешь ее о прощении! Ай-я! Сестра Цзы-цзюань, ты чересчур жестока! На улице холодно, он столько времени тебя упрашивает, а ты даже не пошевельнешься!
И затем, обращаясь к Бао-юйю, она добавила:
– Твоя жена говорит, что уже поздно. Она очень беспокоится, куда ты пропал. И чего тебе вздумалось стоять под окном?
– В самом деле, чего он стоит? – послышался из комнаты голос Цзы-цзюань. – Я давно уговариваю его уйти! Если ему надо меня о чем-то спросить, пусть приходит завтра!
Бао-юйю хотелось еще что-то сказать, но присутствие Шэ-юэ смущало его. Он повернулся и, собираясь уйти вместе с Шэ-юэ, произнес:
– Ладно, о чем говорить! В этом мире, видимо, никто не поймет, что я чувствую! Одно Небо знает об этом!
Тут слезы, появившиеся неизвестно откуда, ручьем покатились из его глаз.
– Второй господин, – обратилась к нему Шэ-юэ, – бросьте глупые мысли! Не проливайте зря слез!
Ничего не отвечая, Бао-юй последовал за нею в свою комнату. Бао-чай лежала в постели, глаза ее были закрыты, однако Бао-юй знал, что она не спит.
– Если тебе нужно было что-либо сказать, неужели ты не мог сделать это завтра? – упрекнула его Си-жэнь. – Из-за тебя поднялся такой шум, что…
Она в нерешительности умолкла и после довольно продолжительной паузы спросила:
– Как ты себя чувствуешь?
Бао-юй не ответил, только покачал головой. Си-жэнь проводила его спать, но, само собой разумеется, он всю ночь не сомкнул глаз.
Надо сказать, что посещение Бао-юйя растревожило Цзы-цзюань, и она тоже всю ночь не спала. Она плакала, вспоминала о прошлом и думала:
«Конечно, Бао-юй был болен и не знал, что его обманом женили на Бао-чай. Когда он это понял, он обезумел от горя, все время плакал и тосковал. Он не из тех, кто забывает о своих прежних чувствах и за доброту платит черной неблагодарностью. Проявление нежных чувств с его стороны способно тронуть любого! Как жаль, что барышне Линь Дай-юй не суждено было испытать это чувство на себе! И вправду, судьба человека предопределяется заранее! Когда еще не заходила речь о женитьбе Бао-юйя, они оба предавались несбыточным мечтам; а когда неизбежное случилось – этот глупец, казалось, смирился, она же не могла позабыть о своих глубоких чувствах к нему, проливала слезы и печалилась. Как жаль, что она не узнает, как Бао-юй скорбит о ней! Лучше быть деревом или камнем, которые ничего не чувствуют. Тогда хоть на душе было бы спокойно!»
Эти мысли немного успокоили Цзы-цзюань. Она уже почти засыпала, когда неожиданно во дворе послышался шум.
Кто хочет узнать, в чем было дело, пусть прочтет следующую главу.