Итак, Фын-цзе приказала связать женщин, дежуривших ночью, и передать их военным властям для допроса. Женщины, бросившись перед нею на колени, умоляли о прощении.
– Бесполезно! – кричали им Цзя Юнь и Линь Чжи-сяо. – Господин Цзя Чжэн, уезжая, наказывал хорошенько смотреть за домом! Раз вы провинились – извольте отвечать! Никто за вас не станет заступаться! Если вину свалить на сына Чжоу Жуя, будет неудобно госпоже Ван, так как Чжоу Жуй – ее старый слуга. Да и другие ее слуги попадут под подозрение!
– Да чего с ними разговаривать?! – задыхалась от гнева Фын-цзе. – Пусть уведут! Властям заявите, что пропали вещи, принадлежавшие старой госпоже, а какие именно, мы узнаем у старших господ. Когда господа возвратятся, составим опись всего пропавшего и пошлем в ямынь. В ямынь по гражданским делам мы тоже сообщим обо всем!
Цзя Юнь и Линь Чжи-сяо поддакнули ей и вышли.
Си-чунь не осмеливалась вступать в разговор, она только плакала и приговаривала:
– Никогда мне не приходилось видеть ничего подобного! И нужно же было, чтобы именно на меня и Фын-цзе свалилось такое несчастье! Как мне теперь показаться на глаза господину и госпоже?! Они скажут, что оставили дом на меня, а я не смогла усмотреть! Какой позор!
– Разве все зависело только от нас? – возразила Фын-цзе. – Виноваты в первую очередь сторожа!
– Тебе хорошо говорить! – вскричала Си-чунь. – Ты больна, и с тебя никто не спросит. А как быть мне? Это моя золовка подговорила старшую госпожу оставить меня присматривать за домом! Погубила я свою репутацию!
Си-чунь горько зарыдала.
– Не только ты, – сказала ей Фын-цзе. – Если говорить о репутации, то она у нас у всех пострадала! Как послушаешь тебя, совсем невмоготу становится!
В это время со двора послышался шум.
– Я же говорил, что эти монашки приносят одни несчастья! – кричал кто-то. – У нас в семье Чжэнь их даже на порог не пускали! А здесь все иначе! Вчера едва успели вынести гроб с телом старой госпожи, как какая-то монашка упорно хотела пройти в дом! Я ее не пускал, но старухи, что присматривают за воротами, обругали меня и стали просить монашку, чтобы она вошла. Они открыли калитку, и я не знал, заперли ли ее потом. Меня это очень беспокоило, и я не мог уснуть до четвертой стражи. Вдруг поднялся шум, я бросился во двор, но ворота были заперты, и мне никто не хотел открыть. Когда крики усилились, я выломал ворота и увидел чужих людей во дворе. Я выскочил и стукнул одного дубинкой так, что убил его. Только после этого я узнал, что попал во двор четвертой барышни Си-чунь и монашка как раз была здесь! Еще не рассвело, а монашка улизнула! Разве это не доказывает, что именно она привела разбойников?!
– Кто там болтает, забыв о приличии? – вскричали Пин-эр и другие служанки. – Барышня здесь, а он расшумелся!
– Разве вы не знаете, что он из семьи Чжэнь? – удивилась Фын-цзе. – Это тот самый слуга, которого Чжэни прислали к нам!
Слова Бао Юна смутили Си-чунь.
– О какой монашке он болтает? – спросила девушку Фын-цзе. – Или ты взяла к себе жить монашку?
Си-чунь вынуждена была рассказать, как ее навестила Мяо-юй и как она оставила ее играть в шахматы, чтобы скоротать ночь.
– Так это была она? – издала удивленный возглас Фын-цзе. – И как только она согласилась остаться? В таком случае разговаривать не о чем! Нужно сказать этому крикуну, чтобы он держался потише и не болтал, не то господин Цзя Чжэн проучит его!
Си-чунь думала о случившемся, и ей стало так страшно, что хотелось убежать. Хотя Фын-цзе самой было тяжело, но она беспокоилась за Си-чунь и просила ее никуда не уходить.
– Пусть соберут оставшиеся вещи, – приказала Фын-цзе. – Люди постерегут их!
– Лучше подождать, пока чиновники из ямыня закончат расследование, – предложила Пин-эр, – а потом соберем. Кого-нибудь послали сообщить господину о происшествии?
– Спроси у старух-служанок! – отозвалась Фын-цзе. Вскоре посланная к старухам служанка возвратилась и сообщила:
– Господин Линь Чжи-сяо ехать не может, слугам тоже отлучаться нельзя, пока не закончится расследование, поэтому пришлось поехать второму господину Цзя Юню.
Фын-цзе кивнула, села рядом с Си-чунь и погрузилась в размышления.
Как вы уже догадались, шайку разбойников, о которой шла речь выше, привел Хэ Сань. Разбойники похитили из дома золото, серебро, драгоценности, а затем, уверенные, что никто им не помешает, хотели обворовать жилые комнаты на западной стороне. Подойдя к одному из освещенных окон, они заглянули внутрь и увидели двух красивых девушек: барышню и монахиню. Разбойники жизнью не дорожат – они хотели тут же вломиться в дом и овладеть девушками, но в этот момент на них бросился Бао Юн, и они, прихватив с собой награбленное, обратились в бегство. Они даже не заметили, что Хэ Сань куда-то исчез.
Выбравшись из дворца Жунго, они скрылись в притоне укрывателя краденого. На следующий день они навели справки и узнали, что Хэ Сань убит, а о грабеже сообщено в военный и гражданский ямыни. Посоветовавшись между собой, разбойники решили убраться отсюда, чтобы успеть присоединиться к морским пиратам, пока не вышел указ об их аресте и они еще могут беспрепятственно проезжать через заставы и переправы.
Но главарь разбойников оказался храбрецом.
– Уехать успеем, – сказал он, – я не покину этих мест без той монахини. До чего ж красива! Из какого только монастыря вырвалась эта пташечка?
– Ай-я! Вспомнил! – закричал один из разбойников. – Это настоятельница из «кумирни Бирюзовой решетки», принадлежащей семье Цзя! Помнишь, у них во дворце заболел какой-то Бао-юй? Никто не мог его вылечить, а потом неожиданно нашелся врач. И ты знаешь кто? Та монахиня!..
– Сегодня будете скрываться здесь, – решил главарь разбойников. – А утром нарядитесь купцами и проскочите через заставу. Я немного задержусь! Будете ждать меня на «склоне Двадцати ли»!
После этого разбойники разделили между собой добычу.
В это время Цзя Чжэн и другие, сопровождая гроб с телом покойной, прибыли в кумирню и совершили положенные церемонии. Затем гости и родственники стали разъезжаться.
Цзя Чжэн, который должен был остаться в кумирне, устроился во внешнем флигеле, а госпожа Син и госпожа Ван – во внутреннем, и всю ночь они плакали.
На следующий день снова были устроены жертвоприношения. В тот момент, когда подносился жертвенный рис, вошел Цзя Юнь. Поклонившись гробу матушки Цзя, он приблизился к Цзя Чжэну и, опустившись на колени, справился о его здоровье. После этого он рассказал Цзя Чжэну о происшествии во дворце, о том, как были украдены вещи старой госпожи, как Бао Юн выгнал разбойников и убил одного из них и как подали заявление о грабеже военным и гражданским властям. Выслушав его, Цзя Чжэн разволновался.
Госпожа Син и госпожа Ван, услышав дурную весть, растерялись от страха, а затем разрыдались.
– Список пропавших вещей составили? – спросил Цзя Чжэн, придя в себя.
– Нет, – ответил Цзя Юнь. – Никто не знает, что пропало.
– Хорошо, – заметил Цзя Чжэн. – У нас недавно описали имущество, если б мы объявили, что у нас пропали ценности, нас могли бы обвинить, будто мы их утаили… Позовите скорее Цзя Ляня!
В это время Цзя Лянь повел Бао-юйя и других членов семьи устраивать жертвоприношения в другое место. Цзя Чжэн распорядился немедленно вызвать его.
Как только Цзя Лянь узнал о случившемся, он вышел из себя и, не стесняясь Цзя Чжэна, обрушился на Цзя Юня с бранью;
– Мерзавец! Ничтожество! Ему доверили такое важное дело, а он, вместо того чтобы все время проверять ночных сторожей, наверное, спал как убитый. Спасибо еще, что хватило совести приехать сообщить!
И разъяренный Цзя Лянь плюнул Цзя Юню прямо в лицо. Тот стоял вытянувшись, не произнося ни слова.
– Теперь поздно ругать его, – сказал Цзя Чжэн.
– Что же делать? – вскричал Цзя Лянь, бросаясь на колени.
– Ничего! Будем просить власти, чтобы разыскали воров. Только вот затруднение: мы не знаем, какие вещи оставила старая госпожа. Что касается ее денег, то к ним никто не осмелился прикоснуться! Ведь было решено после окончания похорон этими деньгами покрыть долги, а на оставшееся серебро перевезти покойницу на юг и построить ей могильный склеп. Однако сказать точно, сколько у старой госпожи было денег и вещей, мы не можем. Власти потребуют от нас список пропавшего, и если указать ценные вещи, нам не миновать беды! Дать заведомо неправильные сведения, будто у нас пропало определенное количество золота, серебра, украшений и других вещей, тоже нельзя… Просто обидно! Не успел я уехать из дому, как все пошло кувырком!.. Ну, чего ты стоишь на коленях?
Цзя Лянь молча поднялся и направился к выходу.
– Ты куда? – крикнул Цзя Чжэн.
– Хочу поехать домой и все выяснить, – обернувшись, ответил Цзя Лянь.
Цзя Чжэн хмыкнул. Цзя Лянь опустил голову.
– Скажи своей матери, чтобы она отпустила с тобой одну или двух служанок старой госпожи, – приказал Цзя Чжэн. – Пусть они просмотрят вещи госпожи, а ты составь список пропавшего!
Цзя Лянь задумался: у кого спрашивать, какие вещи были у госпожи? Ведь всеми вещами старой госпожи ведала Юань-ян. Конечно, можно было спросить у Чжэнь-чжу, но она вряд ли могла что-либо сказать точно. Однако он не осмелился возражать Цзя Чжэну и поддакивал на все, что тот говорил.
Когда госпожа Син и госпожа Ван выслушали Цзя Ляня, они стали торопить его с возвращением домой, наказывая тщательно допросить всех, кто присматривал за домом.
– И как они будут смотреть нам в глаза, когда мы вернемся? – возмущались они.
Цзя Лянь вышел, велел заложить коляски и передать Ху-по и другим служанкам, чтобы они собирались домой. Через некоторое время он в сопровождении нескольких слуг отправился в путь верхом на муле.
Цзя Юнь больше ни о чем не докладывал Цзя Чжэну. Потихоньку выскользнув из комнаты, он вскочил в седло и помчался следом за Цзя Лянем, и по дороге не случилось ничего такого, о чем стоило бы упомянуть.
Когда Цзя Лянь прибыл во дворец, Линь Чжи-сяо справился о его здоровье, затем Цзя Лянь прошел прямо в комнаты матушки Цзя. Когда он увидел Фын-цзе и Си-чунь, его охватило негодование, но он ничего не сказал и только спросил у Линь Чжи-сяо:
– Из ямыня уже приходили?
Чувствуя себя виноватым в случившемся, Линь Чжи-сяо опустился на колени и отвечал:
– Приходили и из военного, и из гражданского ямыня, расследование провели и труп убитого освидетельствовали.
– Какой труп? – встревожился Цзя Лянь.
Линь Чжи-сяо рассказал ему, как Бао Юн убил одного грабителя, который очень похож на приемного сына Чжоу Жуя.
– Позвать сюда Цзя Юня! – приказал Цзя Лянь.
Цзя Юнь вошел и опустился перед ним на колени.
– Ты почему не сказал господину Цзя Чжэну, что приемный сын Чжоу Жуя был в числе грабителей и Бао Юн его убил? – обрушился на него Цзя Лянь.
– Сторожа говорят, что убитый похож на него, – оправдывался Цзя Юнь, – я точно ничего не знаю, поэтому и не хотел говорить.
– Дурень! – в сердцах вскричал Цзя Лянь. – Если б ты сказал раньше, я бы привез Чжоу Жуя для опознания убитого, и все сразу стало бы ясно!
– Чиновники из ямыня приказали выставить на базарной площади труп убитого для опознания, – сообщил Линь Чжи-сяо.
– Очень глупо! – вскричал Цзя Лянь. – Кто решится заявить, что знает убитого? Ведь его же самого заподозрят в соучастии в грабеже!
– А нам не нужно, чтобы его опознавали, – сказал Линь Чжи-сяо, – достаточно, что я его знаю.
Цзя Лянь задумался.
– Кажется, вспомнил! – вдруг воскликнул он. – Старший господин Цзя Чжэнь в прошлом году велел побить приемного сына Чжоу Жуя?
– Да, да, – подтвердил Линь Чжи-сяо. – Вы сами видели, как он тогда подрался с Бао Эром!
Цзя Лянь снова рассердился и хотел распорядиться, чтобы высекли ночных сторожей.
– Не гневайтесь, второй господин, – принялся умолять его Линь Чжи-сяо. – Разве их можно считать виноватыми? Ведь у нас в доме существует порядок, что после третьей стражи ни один мужчина не имеет права появляться на женской половине. Даже управляющие не смеют туда показываться, если их не позовут! Мы с братом Цзя Юнем снаружи все проверили еще с вечера. Ворота накрепко заперли, и пройти через них никто не мог! Воры проникли в дом через стену, которая выходит в переулок!
– А что делали женщины, сторожившие на женской половине? – возмутился Цзя Лянь. – Где они?
Линь Чжи-сяо рассказал, что всех этих женщин Фын-цзе приказала связать и отправить на допрос в ямынь.
– Где Бао Юн? – поинтересовался Цзя Лянь.
– Ушел в сад.
– Позовите его!
Слуги побежали за Бао Юном и, ведя его к Цзя Ляню, говорили:
– Как хорошо, что вы оказались близко! Если б не вы, разбойники разграбили бы весь дом!
Бао Юн ничего не отвечал.
Си-чунь волновалась, как бы он не рассказал о приходе Мяо-юй. Фын-цзе тоже не осмеливалась ничего рассказывать.
В это время послышалось:
– Пришла сестра Ху-по!
Все сразу вспомнили о матушке Цзя и невольно заплакали.
Цзя Лянь взволновался еще больше, когда узнал, что нет денег, чтобы рассчитаться с людьми, которые были наняты в связи с похоронами.
Ху-по ушла во внутренние комнаты и, едва увидев взломанные шкафы и сундуки, сильно расстроилась. Разве могла она в таком состоянии точно назвать пропавшие вещи?! Она с трудом вспоминала, какие вещи остались после матушки Цзя, и на основании ее слов составили список пропавшего, который отправили в военный и гражданский ямыни.
После этого Цзя Лянь назначил сторожей на ночь. Фын-цзе и Си-чунь разошлись по своим комнатам.
Цзя Лянь не ночевал дома. Он даже не стал, как обычно, ворчать на Фын-цзе, а сел на коня и уехал в кумирню.
Что касается Фын-цзе, то, опасаясь, как бы Си-чунь после потрясения не покончила с собой, она послала Фын-эр успокоить девушку.
Наступила вторая стража. К этому времени разбойники успели миновать заставу. Однако во дворце Жунго никто не решался ложиться спать.
Надо сказать, что главарь разбойников, которому понравилась Мяо-юй, не успокоился. Он понимал, что соблазнить девушку такого строгого поведения ему не удастся, поэтому, когда наступила третья стража, он захватил с собой кинжал, немного одурманивающих благовоний и снова пробрался в сад. Заметив, что в «кумирне Бирюзовой решетки» горит свет, он подкрался поближе и спрятался. Постепенно огни в окнах погасли, и ко времени четвертой стражи осталось освещенным только одно окно.
В это время Мяо-юй сидела на круглом молитвенном коврике и предавалась размышлениям:
«Я приехала в столицу из Юаньму, желая прославиться подвижнической жизнью. Но меня пригласили в этот дом, и я не могла осуществить свое намерение. Вчера я с самыми добрыми намерениями отправилась навестить четвертую барышню Си-чунь, а какой-то дурак меня оскорбил, да еще пришлось натерпеться страху».
Когда она вернулась от Си-чунь, ей не сиделось спокойно, она вся дрожала, а сердце ее трепетало. Она всегда предавалась созерцанию в одиночестве и сегодня никого звать не захотела.
Во время пятой стражи она почувствовала сильный озноб. Она хотела позвать людей, но за окном послышался шорох. Вспомнив о грабителях, которые накануне проникли во дворец Жунго, она испугалась и закричала. Никто ей не ответил.
Вдруг она почувствовала, что какой-то дурман проникает ей в голову. Руки и ноги ее онемели, и она не могла пошевелить ими; язык отказывался повиноваться; Мяо-юй охватило волнение. Тут она увидела, что в комнату вошел человек со сверкающим кинжалом в руке. Мяо-юй была в полном сознании, только не могла двинуться с места. Она решила, что ее хотят убить, сердце ее бешено заколотилось, хотя она не испытывала никакого страха.
Вошедший спрятал кинжал, осторожно обнял Мяо-юй и положил себе на спину. Мяо-юй была словно пьяная и не соображала, что с нею происходит.
Увы, эта девушка, такая непорочная, была одурманена курениями, и негодяй смог похитить ее…
Разбойник, неся на спине Мяо-юй, подошел к задней стене сада, поднялся на нее по веревочной лестнице и спустился с наружной стороны, где его ожидали несколько сообщников с коляской. Посадив Мяо-юй в коляску, похититель нарядился чиновником и велел как можно быстрее мчаться к городским воротам. Добрались они туда как раз к моменту открытия ворот.
Стражники, глядя на коляску, решили, что едет какой-то чиновник, и даже не стали проверять документов.
Благополучно выбравшись из города, разбойники подстегнули коней и во весь дух помчались на «склон Двадцати ли», где встретились со своими остальными сообщниками, а затем, разделившись на группы, поспешили к Наньхаю.
Не будем строить догадок, приняла ли Мяо-юй безропотно позор или покончила с собой, не стерпев обиды, так как следы молодой монахини были потеряны.
Вернемся в «кумирню Бирюзовой решетки».
Одна из буддийских монахинь, которая прислуживала Мяо-юй и жила в келье, находившейся в самой глубине кумирни, спокойно проспав до пятой стражи, была разбужена звуками, доносившимися из переднего помещения. Зная, что Мяо-юй сидит там на своем коврике, предаваясь созерцанию, монахиня подумала, что девушка разговаривает сама с собой. Потом послышались тяжелые мужские шаги, скрипнула дверь. Монахиня хотела встать, но все тело ее охватила какая-то странная истома, ей даже лень было раскрыть рот. Она не слышала голоса Мяо-юй и продолжала прислушиваться, лежа с широко раскрытыми глазами.
Лишь когда наступил рассвет, монахиня почувствовала себя легче, встала, оделась и приказала старой даосской монахине вскипятить чай для Мяо-юй, а сама отправилась посмотреть, что та делает. Но когда она вошла в помещение, где накануне вечером осталась Мяо-юй, и увидела лишь распахнутые настежь двери и окна, она очень удивилась, потом вспомнила про шум, который послышался ей ночью, и встревожилась.
«Куда она могла так рано уйти?» – подумала монахиня.
Она вышла во двор, огляделась и тут заметила веревочную лестницу, свисавшую со стены, а возле нее на земле валялись ножны от кинжала и пояс.
«Беда! – подумала женщина. – Ночью сюда пробрался какой-то злодей и одурманил нас курениями!»
Она закричала монахиням, чтобы те внимательно осмотрели кумирню, но ворота кумирни оказались запертыми.
– Зачем ты подняла нас так рано? – ворчали монахини. – Вчера в кумирне воскуривали дурманящие благовония, и мы никак не можем прийти в себя!
– Где наша настоятельница? – спросила их прислужница.
– Сидит в зале богини Гуань-инь! – отвечали монахини.
– Вы все еще не проснулись! – закричала прислужница. – Пойдите и посмотрите, там ли она?
Ничего не подозревавшие монахини бросились в зал богини Гуань-инь. Обыскав сад и не найдя Мяо-юй, они подумали, что она ушла к Си-чунь. Они бросились во дворец Жунго, стали стучаться в садовую калитку, но Бао Юн обрушился на них с бранью.
– Мы не знаем, куда ушла вечером наша настоятельница Мяо-юй, и ищем ее, – говорили ему монахини. – Откройте, мы хотим спросить у четвертой барышни, не приходила ли она сюда.
– Ваша настоятельница привела сюда грабителей! – крикнул Бао Юн. – Они ограбили наш дом, а теперь она убежала с ними!
– О всемогущий Будда! – закричали переполошенные монахини. – Побоялся бы говорить такие слова! За них ты попадешь в ад, и тебе язык отрежут!
– Ерунда! – загремел Бао Юн. – Помолчите, не то я вас отколочу!
Тогда монахини, стараясь смягчить его, заулыбались и стали просить:
– Господин, откройте нам, пожалуйста, калитку! Мы поглядим, здесь ли наша настоятельница. Если ее нет, мы больше не посмеем вас тревожить.
– Не верите – идите и смотрите! – произнес Бао Юн. – Но берегитесь, попадет вам от меня, если ее там нет!
Бао Юн открыл калитку и пропустил монахинь, которые со всех ног побежали к Си-чунь, надеясь найти там Мяо-юй.
Си-чунь в это время, опечаленная, сидела у себя в комнате и думала:
«Мяо-юй ушла от меня вчера утром. Слышала ли она, что говорил о ней этот Бао Юн? Если слышала, то наверняка обиделась и больше не придет. А мне так тяжело: родителей у меня нет, жена брата меня ненавидит. Старая госпожа хоть немного меня любила, а сейчас я осталась одна-одинешенька!»
Потом она подумала, что невыносимые страдания довели до смерти Ин-чунь; Ши Сян-юнь прикована к своему больному мужу; третья сестра Тань-чунь уехала в дальние края. Одна только Мяо-юй вольна и свободна, словно облако или дикий аист.
«Какое это было бы счастье, если б я могла подражать ей! – размышляла девушка. – Но, к сожалению, я происхожу из знатной семьи, где господствуют свои порядки, и не могу распоряжаться собой! Мне поручили присматривать за домом, а я не справилась! Госпожи не понимают, что творится у меня на душе, и никогда не поймут».
Ее охватило желание сейчас же обрезать нити, связывающие ее с миром, и уйти в монастырь. Цай-пин и другие служанки пытались ее отговаривать, но Си-чунь, не слушая их, схватила ножницы и обрезала себе клок волос.
– Ну на что это похоже? – с упреком говорила девушке Цай-пин. – Не успели уладить одну неприятность, как вы устраиваете другую!
В это время прибежали монахини, разыскивавшие Мяо-юй.
Цай-пин вышла расспросить их, в чем дело, и, узнав об исчезновении Мяо-юй, испуганно воскликнула:
– Она ушла от нас еще вчера утром!..
– Где же она? – донесся из внутренней комнаты голос Си-чунь.
Даосская монахиня рассказала ей, как ночью она слышала шум, как их всех одурманили курениями, а утром они обнаружили на стене веревочную лестницу и возле нее ножны от кинжала.
Си-чунь задумалась; вспомнив, как Бао Юн рассказывал о приходе разбойников, она решила, что разбойники видели Мяо-юй, пленились ее красотой и похитили ее. Трудно было надеяться, что Мяо-юй, строго хранившая чистоту и целомудрие, не покончит с собой!
– Неужели вы не слышали шум? – с недоумением спросила Си-чунь монахинь.
– Как не слышали?! – вскричали монахини. – Слышали, и глаза у нас были открыты, но мы не могли произнести ни слова! Несомненно, злодей напустил в наши помещения дурмана! Может быть, и сестра Мяо-юй была сильно одурманена. Да и разбойников могло быть много, они пригрозили ей ножом, и она не осмелилась кричать.
В то время, когда происходил этот разговор, со стороны садовой калитки послышался голос Бао Юна:
– Эй, монашки, убирайтесь! Я запираю калитку!
Цай-пин, боясь, как бы ей не попало от хозяев, поторопила монахинь уйти, после чего калитка была заперта.
Си-чунь еще больше расстроилась. Цай-пин приложила все усилия, чтобы успокоить ее, но Си-чунь снова схватила ножницы и обрезала остальные волосы.
Служанки посоветовались и решили не поднимать шума.
– Если даже Мяо-юй похищена, – говорили они, – нужно делать вид, будто нам ничего не известно. А когда вернутся господин и госпожа, мы им все расскажем…
С этой поры Си-чунь еще больше утвердилась в своей мысли уйти в монастырь. Но о том, что она сделала, мы пока рассказывать не будем.
Между тем Цзя Лянь, возвратившись в «кумирню Железного порога», рассказал Цзя Чжэну, что он производил опрос ночных сторожей и составил список пропавших вещей.
– Как вы составили этот список? – спросил Цзя Чжэн.
Цзя Лянь сказал, что Ху-по помнила, что было у старой госпожи, а затем добавил:
– Прежде всего мы выяснили, какие вещи присылала нам Юань-чунь, а затем занялись наиболее редкими вещами, которые имеются не у всех. Другие вещи, и особенно такие, которые есть у многих, мы в список не занесли. Я думаю, все пропавшее найдется, как только закончится наш траур.
Цзя Чжэн кивнул, но ничего не произнес.
После этого Цзя Лянь отправился во внутренние покои и сказал госпоже Син и госпоже Ван:
– Было бы хорошо, если б ты уговорил господина Цзя Чжэна пораньше возвратиться домой. Если он откажется, могут произойти новые беспорядки.
– Да, да! – отозвалась госпожа Син. – Мы тоже здесь тревожимся!
– Лучше поговорите с ним сами, – попросил Цзя Лянь. – Как вы скажете, так он и сделает!
Тогда госпожа Син уговорилась с госпожой Ван о том, как действовать.
Когда миновала ночь, Цзя Чжэн, который не имел за все это время покоя, послал Бао-юйя к госпоже Сик и госпоже Ван передать:
– Пусть госпожи поедут домой, а через дня два-три могут приехать обратно! Люди, оставшиеся дома, просят указаний…
Госпожа Син оставила Ин-гэ и других служанок сидеть возле гроба, за всем остальным поручила присматривать жене Чжоу Жуя, а сама отправилась домой.
В это время Цзя Чжэн и остальные родственники плакали перед гробом матушки Цзя, прощаясь с покойницей.
Когда церемония окончилась и все собрались уходить, наложница Чжао неожиданно упала. Стоящая возле нее наложница Чжоу бросилась поднимать ее. Наложница Чжао закричала, язык ее высунулся, на губах выступила пена. Цзя Хуань подбежал к матери. Наложница Чжао очнулась.
– Я не поеду домой! – закричала она. – Я хочу сопровождать на юг старую госпожу!
– Зачем? – спрашивали ее.
– Я ей служила всю свою жизнь! Старший господин строил против меня козни, и я с помощью монахини Ma пыталась отомстить, тратила деньги, но все напрасно – никого не удалось извести! Если я останусь жить, меня опять начнут терзать!
Сначала все думали, что устами наложницы Чжао говорит Юань-ян, но когда услышали упоминание о монахине Ma, то убедились, что это не так.
Госпожа Син и госпожа Ван молчали, только Цай-юнь стала молиться:
– Сестра Юань-ян, ты сама пожелала умереть, но какое ты имеешь отношение к тетушке Чжао? Отпусти ее, не мучай!
Больше она ничего не осмелилась сказать из-за присутствия госпожи Син.
– Я не Юань-ян! – кричала наложница Чжао. – Это Янь-ван прислал за мной своих посланцев, он спрашивает меня, почему я занималась колдовством с монахиней Ma! – И она запричитала: – Дорогая вторая госпожа Фын-цзе! Не проклинай меня! Пусть я тысячу дней была плохой, но хоть один раз я сделала тебе добро! Добрая вторая госпожа! Дорогая вторая госпожа! Я не хотела губить тебя, меня ввели в заблуждение россказни той дрянной бабы!
Во время этого шума прибежал слуга Цзя Чжэна звать Цзя Хуаня.
Женщины-служанки послали сообщить ему:
– На тетушку Чжао нашло наваждение, третий господин Цзя Хуань сейчас возле нее и не может прийти.
– Ерунда! – ответил Цзя Чжэн. – Нужно ехать домой!
По его распоряжению все мужчины тотчас же собрались в путь.
А наложница Чжао все безумствовала, и никто не мог ее успокоить.
Госпожа Син, опасавшаяся, как бы наложница не наговорила лишнего, приказала:
– Пошлите к ней еще нескольких служанок, а мы уезжаем! Как только прибудем в город, пришлем врача!
Госпожа Ван, не любившая наложницу Чжао, ни во что не вмешивалась, стараясь остаться в стороне. Однако Бао-чай, чуткая и добрая, несмотря на то, что наложница Чжао когда-то пыталась погубить Бао-юйя, все же наказала наложнице Чжоу хорошенько о ней заботиться. Наложница Чжао, которой тоже не чужда была доброта, очень этим растрогалась.
– Я тоже останусь здесь, – заявила Ли Вань.
– Это не обязательно, – возразила госпожа Ван.
Все стали собираться в путь.
– А мне можно уехать? – спросил Цзя Хуань.
– Дурак! – обругала его госпожа Ван. – Неужели ты не понимаешь, что тебе уезжать нельзя? А если с матерью что-нибудь случится?
Цзя Хуань ничего не сказал.
– Дорогой брат! – обратился к нему Бао-юй. – Тебе уезжать нельзя! Как только я приеду в город, сразу пришлю тебе в помощь слуг!
После этого все сели в коляски и отправились домой. В кумирне остались только наложница Чжао, Цзя Хуань, Ин-гэ и несколько служанок.
Цзя Чжэн и госпожа Син первыми возвратились домой и еще раз оплакали покойную. После этого Линь Чжи-сяо привел к ним слуг, и все они опустились на колени перед господами.
– Убирайтесь! – закричал на них Цзя Чжэн. – С вами я поговорю завтра!
В этот день Фын-цзе чувствовала себя особенно плохо, несколько раз теряла сознание и не выходила из дому. Встречала Цзя Чжэна только Си-чунь; увидев, что Цзя Чжэн рассержен, она покраснела от стыда и снова расстроилась.
Госпожа Син даже не взглянула на нее, госпожа Ван взяла за руку Бао-чай, намереваясь пойти с ней во внутренние покои. Ли Вань тоже ушла с ними. Только госпожа Ю не выдержала и, желая уколоть девушку, насмешливо произнесла:
– Спасибо тебе, девочка! Ты замечательно смотрела за домом!
Си-чунь не ответила ни слова и еще сильнее покраснела.
Бао-чай бросила госпоже Ю выразительный взгляд, и та замолчала. После этого все разошлись по своим комнатам.
Глядя им вслед, Цзя Чжэн только вздохнул. Вернувшись к себе в кабинет, он опустился на циновку, позвал Цзя Ляня, Цзя Жуна и Цзя Юня и дал им несколько указаний. Когда они выходили, Бао-юй хотел остаться с Цзя Чжэном, но тот махнул ему рукой:
– Не нужно, иди!
Что касается Цзя Ланя, то он не отходил от своей матери.
За всю ночь больше не произошло ничего, о чем стоило бы упоминать.
На следующее утро Линь Чжи-сяо явился в кабинет Цзя Чжэна и опустился на колени. Цзя Чжэн расспросил его, что ему известно о грабителях. Линь Чжи-сяо сообщил, что в грабеже замешан сын Чжоу Жуя, которого нашли убитым.
– Приходили из ямыня и арестовали Бао Эра, – затем сообщил Линь Чжи-сяо. – У него были найдены вещи, которые значатся в списке пропавших. Его под пыткой допрашивают, чтобы он указал, куда скрылись разбойники.
– Какой неблагодарный этот раб! – возмутился Цзя Чжэн. – Забыл о милостях и вздумал обворовывать своих хозяев!
Цзя Чжэн был так рассержен, что велел слугам немедленно поехать в кумирню за город, связать Чжоу Жуя и доставить в ямынь для допроса.
Линь Чжи-сяо все еще смиренно стоял на коленях.
– Ты чего? – спросил Цзя Чжэн.
– Я заслуживаю смерти! – вскричал Линь Чжи-сяо. – Но прошу вас, пощадите меня, господин!
В это время появились Лай Да и несколько других управляющих; они вручили Цзя Чжэну счета, в которых значились расходы на похороны матушки Цзя.
– Передайте эти счета Цзя Ляню, – распорядился Цзя Чжэн. – Пусть проверит их и доложит мне!
Потом он крикнул, чтобы Линь Чжи-сяо уходил.
Вошел Цзя Лянь, опустился на одно колено перед Цзя Чжэном, потом наклонился к его уху и что-то прошептал.
– Глупости! – вытаращив глаза, вскричал Цзя Чжэн. – Если деньги украли воры, разве можно требовать возмещения со слуг?
Цзя Лянь покраснел, но промолчал. Однако и уходить он не решался.
– Как чувствует себя Фын-цзе? – спросил Цзя Чжэн.
– Мне кажется, она безнадежна, – ответил Цзя Лянь, снова опускаясь на колени.
– Я и не предполагал, что наша семья окажется столь несчастной! – со вздохом произнес Цзя Чжэн. – Мать Цзя Хуаня тоже заболела, и неизвестно, что с ней!
Цзя Лянь молчал.
– Прикажи, чтобы к ней послали врача, – распорядился Цзя Чжэн, – пусть осмотрит ее!
Цзя Лянь поддакнул ему, вышел и распорядился, чтобы в «кумирню Железного порога» отвезли врача.
Если вы не знаете о дальнейшей судьбе наложницы Чжао, прочтите следующую главу.