Итак, мы остановились на том, что Фын-цзе, услышав слова девочки-служанки, задохнулась от возмущения и обиды, а вслед за тем почувствовала вкус крови во рту, в голове у нее помутилось, и она стала медленно опускаться на пол. Пин-эр подхватила ее, а затем приказала служанкам отвести ее домой и уложить на кан. Здесь она велела Сяо-хун налить чашку кипяченой воды и поднесла ее к губам Фын-цзе. Та отпила глоток и впала в забытье.
К кану подошла Цю-тун, окинула Фын-цзе быстрым взглядом и вышла. Пин-эр не стала ее удерживать и, увидев возле себя Фын-эр, приказала ей:
– Доложи госпожам, что Фын-цзе заболела.
Фын-эр передала госпоже Син и госпоже Ван, что Фын-цзе не может помогать на похоронах, так как у нее горлом идет кровь. Госпожа Син заподозрила, что Фын-цзе сказалась больной, чтобы скрыться от хлопот, но так как в комнате было полно родственников, она только произнесла:
– Ладно, пусть отдохнет!
Больше ей об этом не говорили. В тот вечер родные и друзья приезжали и уезжали непрерывно; к счастью, нашлось несколько близких родственниц покойной, которые могли принимать приезжающих и следить за порядком, что же касается слуг и служанок, то они, пользуясь отсутствием Фын-цзе, отлынивали от дел, шумели и только устраивали суматоху.
Во время второй стражи, когда разъехались гости, начался обряд прощания с покойницей. Родственницы, облаченные в траур, плакали возле гроба. Юань-ян так безутешно рыдала, что даже упала в обморок. Ее подхватили и лишь с большим трудом привели в чувство. Но придя в себя, она решительно заявила, что должна последовать за своей госпожой, так как госпожа ее очень любила. Все сочли, что она говорит это лишь в приливе горя, и не придали ее словам никакого значения.
Когда настал момент прощания и в зале собрались хозяева, их родственники и слуги числом более ста человек, отсутствия Юань-ян никто не заметил. Лишь когда настало время Ху-по и другим служанкам плакать у гроба и совершать жертвоприношения, они хватились Юань-ян, но, подумав, что она отдыхает после пережитого потрясения, никому не сказали об этом.
После того как прощание окончилось, Цзя Чжэн позвал к себе Цзя Ляня, чтобы посоветоваться с ним, как устроить обряд выноса гроба и кого оставить присматривать за домом на время их отсутствия.
– Из хозяев останется Цзя Юнь, так как ему не обязательно сопровождать гроб, – отвечал Цзя Лянь, – а из слуг – Линь Чжи-сяо со всей своей семьей. Вот только не знаю, кого из женщин можно оставить!
– Твоя мать говорила, что Фын-цзе заболела и не сможет поехать, – заметил Цзя Чжэн, – пусть она и останется! Жена Цзя Чжэня уверяет, что Фын-цзе чувствует себя совсем плохо. Пусть Си-чунь и несколько женщин присмотрят за комнатами.
«Жена Цзя Чжэня не ладит с Си-чунь и хочет, чтобы она осталась, – подумал про себя Цзя Лянь. – Но поручать Си-чунь что-нибудь бесполезно! Фын-цзе тоже ни за чем присмотреть не сможет».
– Ладно, господин, – сказал он. – Я пойду посоветуюсь, а потом окончательно решим, кого оставлять.
Цзя Чжэн молча кивнул, и Цзя Лянь ушел.
В это время Юань-ян, немного успокоившись, думала:
«Всю жизнь я служила старой госпоже, и уйти мне некуда! Старший господин Цзя Шэ уехал, но госпожа Син никогда не простит меня за мой отказ стать наложницей ее мужа! Господин Цзя Чжэн не вмешивается ни в какие дела, словно правитель в смутное время, который знает, что ему никто не повинуется. Что же нас ожидает дальше? Одних сделают наложницами, других постараются выдать замуж!.. Чем терпеть мучения, лучше умереть! Но как?..»
Задумавшись, она машинально подошла к боковой комнате старой госпожи. Переступив порог, она заметила в глубине комнаты тускло светившуюся лампу, а подальше, в полутьме, какую-то женщину с полотенцем в руках, в такой позе, будто она собиралась повеситься.
Юань-ян нисколько не испугалась и подумала:
«Кто это? Она замышляет то же, что и я, только пришла сюда раньше».
– Кто ты? – громко спросила Юань-ян. – У нас одно желание, и если хочешь, умрем вместе!
Женщина не отвечала. Юань-ян подошла ближе и внимательно пригляделась – ни на одну из служанок женщина не была похожа. Юань-ян еще больше напрягла зрение и тут же почувствовала, как холод пробежал у нее по спине. Фигура мгновенно исчезла.
Ошеломленная, Юань-ян отпрянула назад, присела на край кана и вспомнила:
«Да ведь это жена Цзя Жуна – госпожа Цинь Кэ-цин. Но она давно умерла! Как она могла попасть сюда? Несомненно, она пришла за мной! Ведь вешаться ей ни к чему!»
Юань-ян немного подумала и решила:
«Конечно, она хотела показать мне, как покончить с собой!»
При этой мысли Юань-ян бросило в озноб; со слезами на глазах она открыла шкатулку для украшений, вытащила оттуда прядь своих волос, отрезанную когда-то, и сунула за пазуху. Затем сняла с себя полотенце, которым была подпоясана, и привязала его на том месте, где видела госпожу Цинь. Поплакав немного, она услышала, что гости начинают расходиться, и опасаясь, как бы кто-нибудь не вошел, заперла дверь. Потом подставила скамеечку, сделала петлю на полотенце, продела в нее голову и рывком выбила скамеечку из-под ног.
Дыхание девушки навеки оборвалось, и ее благоуханная душа улетела на небеса.
И вдруг душа Юань-ян заметила вдали неясные очертания фигуры госпожи Цинь. Догнав ее, она попросила:
– Госпожа, подождите меня… Вы ведь жена господина Цзя Жуна…
– Я не жена Цзя Жуна, – отвечала женщина. – Я – Кэ-цин, младшая сестра феи Цзин-хуань.
– Я прекрасно вижу, что вы жена господина Цзя Жуна, – настаивала Юань-ян. – Почему вы отрицаете?
– На то есть своя причина, – сказала женщина, – ты ведь то же, как и я, развратница, и фея Цзин-хуань приказала тебе ведать «чувствами ветра и луны» и послала в бренный мир, чтобы сеять разврат, увлекать девушек, одержимых чувством любви, и уносить их души на небеса. Но так как ты свою миссию исполнила, тебе осталось лишь повеситься. Сейчас в приказе «помешавшихся от чувств» нет управителя, который мог бы помогать мне, и фея Цзинхуань решила призвать тебя.
– Какие у меня могут быть чувства, – возразила душа Юань-ян, – они чужды мне!
– Ты ничего не понимаешь. В бренном мире под словом «чувство» люди понимают лишь похотливость и разврат, подразумевая под этим плотскую любовь. Они не представляют себе, что радость и гнев, горе и блаженство, являющиеся свойством некоторых человеческих натур, тоже относятся к чувствам! Что же касается моих чувств к тебе, то они еще не проявились, они скрыты в завязи плода на донышке цветка. Но если они изольются, то станут видимыми для всех.
Поняв мысль Кэ-цин, душа Юань-ян кивнула и последовала за нею.
Между тем Ху-по, попрощавшись с покойницей и услышав, что госпожа Син и госпожа Ван собираются выделять людей для присмотра за домом, захотела спросить Юань-ян, собирается ли она завтра сопровождать гроб, и отправилась ее искать. Но в комнатах матушки Цзя ее не оказалось, и Ху-по решила посмотреть в боковой комнате.
Дверь комнаты оказалась запертой; тогда девушка заглянула в щель и при свете мерцающей лампы увидела какие-то тени. Хотя в комнате не слышно было никакого движения, Ху-по испуганно убежала, недоумевая:
«Куда девалась эта плутовка?»
Столкнувшись с Чжэнь-чжу, она спросила:
– Ты, случайно, не видела сестру Юань-ян?
– Я сама ее ищу, – ответила девушка, – госпожа зовет ее. Наверное, она спит в боковой комнате.
– Я только что там была, – сказала Ху-по. – В комнату я не входила – там темно и страшно, лампа еле горит, так как нагар снять некому. Давай вместе посмотрим – может быть, она действительно там!
Девушки прошли в боковую комнату. Как только нагар с лампы был снят и свет озарил комнату, раздалось восклицание Чжэнь-чжу:
– Кто-то бросил скамейку! Я чуть не упала!
С этими словами девушка подняла глаза и в ужасе отпрянула назад, едва не сбив с ног Ху-по. Когда та увидела, что напугало Чжэнь-чжу, она дико закричала и хотела бежать, но ноги отказывались повиноваться. Собрались люди, поднялась суматоха. О случившемся поспешили сообщить госпоже Син и госпоже Ван. Госпожа Ван, Бао-чай и другие с рыданиями прибежали посмотреть на девушку.
– Не думала я, что у Юань-ян такой решительный и твердый характер! – сокрушалась госпожа Син. – Скорее велите доложить господину Цзя Чжэну!
Бао-юй, услышав эту страшную новость, испуганно таращил глаза и молчал.
Си-жэнь стала дергать его за руку:
– Если хочется плакать – плачь, только не заходись!..
Бао-юй передохнул и разразился безудержными рыданиями.
«Как прекрасна была Юань-ян! – думал он. – И надо же было ей умереть такой смертью! Поистине, чудеса творятся с нашими девушками! И все-таки они уходят в мир блаженства. А мы, мужчины? Можем ли мы сравниться с ними, хотя тоже приходимся сыновьями и внуками старой госпоже?»
Неожиданно печаль Бао-юйя сменилась радостью.
Заметив, что Бао-юй с громкими рыданиями бросился вон из комнаты, Бао-чай выскользнула следом за ним, но тут, к своему удивлению, увидела, что Бао-юй смеется.
– Плохо дело! – стали жаловаться ей Си-жэнь и другие служанки. – Он опять сошел с ума.
– Ничего! – успокоила их Бао-чай. – Ему просто пришла в голову какая-то мысль.
Бао-юй услышал слова жены и обрадовался.
«Она одна знает, что у меня на душе! – подумал он. – А другие разве могут меня понять?!»
Тут появился Цзя Чжэн. Он был искренне огорчен смертью Юань-ян и, вздыхая, восклицал:
– Милое дитя! Не напрасно любила тебя старая госпожа!
Вызвав Цзя Ляня, он приказал ему нынешней же ночью где угодно достать гроб, положить в него тело Юань-ян, чтобы похоронить вместе с матушкой Цзя, выполнив тем самым последнее желание девушки. Когда Цзя Лянь вышел, он приказал вынуть Юань-ян из петли и временно положить во внутренней комнате.
Пин-эр, узнав о самоубийстве Юань-ян, пришла, чтобы вместе с Си-жэнь и другими служанками оплакивать ее.
Цзы-цзюань в это время думала о своей судьбе и раскаивалась, что не покончила с собой, когда умерла барышня Линь Дай-юй, – тогда она исполнила бы свой долг служанки по отношению к госпоже и отблагодарила бы ее за милости. Она жила у Бао-юйя, и хотя он обращался с ней ласково, ей не было легче. Думая обо всем этом, Цзы-цзюань рыдала горестнее других.
Госпожа Ван вызвала жену старшего брата Юань-ян, приказала ей распоряжаться церемонией положения в гроб тела покойной, а затем, посоветовавшись с госпожой Син, подарила жене брата Юань-ян сто лян серебра и вещи, принадлежавшие девушке.
Женщина, очень довольная подарками, с благодарностью кланялась госпоже Ван, а выйдя от нее, стала до небес превозносить Юань-ян:
– Какой решительной оказалась моя невестка! Вот повезло ей! И прославиться сумела, и добилась, чтобы ей устроили почетные похороны!
– Как тебе не стыдно, а еще родственница! – возмутилась женщина, слышавшая ее слова. – Продала мертвую невестку за сто лян серебра и радуешься! Представляю, что было бы с тобой, если б тебе удалось продать ее живой старшему господину Цзя Шэ и получить побольше.
Эти слова укололи жену брата Юань-ян в самое сердце, она смутилась, покраснела и поспешила скрыться.
Дойдя до ворот, она столкнулась с Линь Чжи-сяо, за которым следовали слуги, несшие гроб для Юань-ян. Женщина вместе с ними возвратилась в дом, чтобы помочь положить покойницу в гроб, и проливала крокодиловы слезы.
Желая оказать последние почести девушке, которая из чувства преданности своей госпоже пожертвовала жизнью, Цзя Чжэн потребовал курительных свечей, зажег три из них перед гробом и, совершив полагающиеся поклоны, произнес:
– Она отдала жизнь ради своей госпожи, поэтому для нас она теперь не простая служанка. Пусть наши младшие родственники поклонятся ей!
Бао-юй, который не мог скрыть своей радости, услышав слова отца, первый подошел к гробу и несколько раз низко поклонился. Цзя Лянь, искренне уважавший Юань-ян, хотел последовать примеру Бао-юйя, но госпожа Син остановила его:
– Достаточно поклониться одному из господ, чрезмерные почести могут повредить ей на том свете.
Цзя Лянь вынужден был подчиниться.
Слова госпожи Син произвели на Бао-чай неприятное впечатление, и, выступив вперед, она сказала:
– Мне, собственно, не полагается кланяться служанке, но так как старая госпожа покинула мир, а мы не выполнили перед нею своего долга, когда она была жива, считаться не приходится. Юань-ян показала нам пример преданности и благочестия, мы должны умолять ее прислуживать старой госпоже на том свете, тогда мы хоть отчасти выполним долг перед старой госпожой!
С этими словами она, опираясь на руку Ин-эр, подошла к гробу, совершила возлияние вина и немного поплакала. В завершение церемонии Бао-чай сделала несколько поклонов.
Глядя на нее, некоторые служанки говорили, что супруга Бао-юйя так же глупа, как и он, но другие считали, что у молодоженов доброе сердце и они хорошо знают этикет, и Цзя Чжэну приятно было слышать это.
Затем снова зашел разговор, кого оставить присматривать за домом, и опять-таки остановились на Фын-цзе и Си-чунь, ибо остальные должны были сопровождать гроб.
В эту ночь никто не спал.
Едва настало время пятой стражи, все уже собрались, а как только забрезжил рассвет, Цзя Чжэн, который теперь был самым старшим в роде, облачился в грубую траурную одежду и вновь стал плакать перед гробом матушки Цзя, желая до конца исполнить свой долг почтительного сына.
Как только гроб с телом матушки Цзя был вынесен за ворота дворца Жунго, по дороге стали совершать жертвоприношения семьи знакомых. Но об этом мы рассказывать не будем.
Наконец, процессия прибыла в «кумирню Железного порога», где и был установлен гроб. Мужчины, строго соблюдавшие траур, должны были провести здесь всю ночь. Однако мы и об этом умолчим.
Сейчас будет рассказано о том, как Линь Чжи-сяо, убрав траурный навес у входа во дворец, велел закрыть все окна и двери, подмести двор, а после этого назначил людей, которые должны были ходить ночью дозором по дворцу Жунго и отбивать стражи.
Во дворце Жунго существовало правило: как только раздавались удары, возвещавшие конец второй стражи, все ворота, ведущие во внутреннюю часть дворца, запирались наглухо, доступ для мужчин туда прекращался, и только женщинам разрешалось устраивать ночные обходы.
Фын-цзе в день похорон матушки Цзя чувствовала себя бодрее, чем прежде, но ходить все же не могла, поэтому с вечера Пин-эр и Си-чунь обошли дворец, дали указания ночным сторожам, а после этого разошлись по своим комнатам.
А сейчас нам придется вернуться к истории, о которой мы вкратце рассказывали выше.
Приемный сын Чжоу Жуя по имени Хэ Сань еще в то время, когда хозяйственными делами ведал Цзя Чжэнь, устроил драку с Бао Эром, за что был побит и изгнан из дворца, и сейчас целые дни проводил в игорных домах. Как только он узнал о смерти матушки Цзя, у него зародилась надежда, что его услуги могут вновь потребоваться.
Несколько дней подряд он ходил во дворец Жунго, но так ничего и не добился. Огорченный и расстроенный, он поплелся в игорный дом.
– Хэ Сань, почему бы тебе не попробовать отыграться? – спрашивали его.
– Мне бы очень хотелось, да денег нет, – отвечал Хэ Сань.
– Рассказывай! – усмехались люди. – Ведь ты несколько дней подряд ходил к своему папаше Чжоу Жую, неужели ничего у него не выклянчил? Он-то уж, наверное, немало денег вытянул у своих хозяев! А ты притворяешься бедняком!
– Помолчите! – закричал Хэ Сань. – Конечно, у наших господ столько золота и серебра, что не сосчитаешь, но они его прячут. Дождутся, что все добро у них грабители унесут!
– Врешь! – говорили ему. – Сколько у них может быть золота и серебра, если описали имущество?!
– Ничего вы не знаете! – воскликнул Хэ Сань. – Описать-то описали, да всего не забрали. После смерти старой госпожи осталось немало золота и серебра. Оно находится в комнатах покойницы, и делить его будут после похорон!
Один из игроков несколько раз метнул кости и вдруг сказал:
– Я проиграл, но отыгрываться не буду. Пойду спать!
С этими словами он подтолкнул Хэ Саня:
– Пойдем, дело есть…
Хэ Сань вышел.
– Ты способный, а бедный, – сказал человек. – Я бы на твоем месте не смирился с этим!
– Что поделаешь – такая судьба! – безнадежно проговорил Хэ Сань.
– Ты же только что говорил, что во дворце Жунго денег сколько угодно! Почему бы тебе не пойти туда и не достать хоть немного на расходы?
– Братец мой! – воскликнул Хэ Сань. – Денег-то у них много, да разве они дадут хоть копейку?!
– Самому надо взять! – улыбнулся человек, и Хэ Сань уловил в его словах намек.
– Самому?
– Ну да. Не понимаешь? Я бы сумел!
– Как?
– Если хочешь разбогатеть, проведи нас во дворец! – тихо зашептал человек. – Мои друзья сделают все ловко и без шума. Ваши господа уехали, дома одни женщины! Если даже повстречается мужчина – не беда! Только у тебя не хватит смелости!
– Что ты говоришь о смелости! – возмутился Хэ Сань. – Неужели я испугаюсь приемного отца? Я признаю его отцом лишь ради моей матери! Боюсь только, что у нас ничего не получится, да еще попадем в беду. Ведь нет ни одного ямыня, где бы у наших господ не было знакомых чиновников! Если и удастся что-то взять, шум подымется страшный, и придется бежать.
– О, тебе повезло! – воскликнул человек. – Мои друзья приехали с морского побережья. Если удастся состряпать это дельце, мы все вместе отправимся на побережье. Согласен? Не захочешь оставить названую мать, мы и ее возьмем – будете жить с нею в свое удовольствие.
– Братец, а не пьян ли ты? – обеспокоенно спросил Хэ Сань. – Разве можно говорить о таких вещах во всеуслышание?
Он отвел своего знакомого в укромное место, где они обо всем условились, а затем разошлись каждый в свою сторону. Но об этом мы пока рассказывать не будем.
После того как Цзя Чжэн сделал Бао Юну выговор и послал его присматривать за садом, никто в доме из-за хлопот, связанных с похоронами матушки Цзя, не вспоминал о нем и не давал ему никаких поручений. Бао Юн не очень был этим опечален, работал и ел, когда ему вздумается, если становилось скучно, ложился спать, а проснувшись, гулял по саду, развлекался игрой с ножом или упражнялся в драке на дубинках.
В то утро, когда состоялась церемония выноса гроба покойницы, Бао Юн, которому никаких поручений не дали, как обычно отправился бесцельно бродить по саду и вдруг увидел молодую буддийскую монахиню, сопровождаемую даосской монахиней-старухой, которые подошли к внутренней калитке сада и стали стучаться.
– Куда направляется почтенная настоятельница? – приблизившись к монахиням, спросил Баб Юн.
– Мы узнали, – отвечала монахиня, – что сегодня рано утром состоялся вынос гроба с телом старой госпожи и что четвертая барышня Си-чунь осталась присматривать за домом. Чтобы ей не было скучно, наша настоятельница решила навестить ее.
– За всеми воротами сада присматриваю я, – заметил Бао Юн, – и я попросил бы вас вернуться! Если хотите видеть барышню, приходите, когда возвратятся наши господа!
– Откуда ты взялся, черномазый? – рассердилась монахиня. – Какое тебе дело, куда мы ходим?
– Терпеть не могу таких, как вы! – вспылил Бао Юн. – Не пущу, и баста! Что вы мне сделаете?
– Возмутительно! – вышла из себя женщина. – Когда была жива старая госпожа, никто не мешал нам ходить через сад! А ты, разбойник этакий, никого не признаешь. Все равно пройду!
Она схватилась рукой за кольцо калитки и несколько раз изо всех сил дернула его.
Мяо-юй не могла произнести ни слова от возмущения, она уже хотела уйти, но тут женщины, присматривавшие за вторыми воротами, услышали перебранку и вышли посмотреть, в чем дело. Увидев, что Мяо-юй собирается уходить, они поняли, что Бао Юн ее обидел.
Надо сказать, что все служанки в доме знали, что Мяо-юй близка со старшими госпожами и дружит с четвертой барышней Си-чунь, и боялись, как бы Мяо-юй не рассказала хозяевам, что ее не впустили в дом.
Одна из женщин торопливо подбежала к Мяо-юй и стала извиняться:
– Простите, мы не знали, что вы придете, и опоздали открыть. Четвертая барышня дома, она как раз только что вспоминала о вас. Идите к ней! А этот малый, что присматривает за садом, новичок, он еще не знает наших порядков. Как только госпожа вернется, мы попросим, чтобы она его наказала и выгнала!
Мяо-юй сделала вид, будто не слышит слов женщины, и направилась прочь. Привратница принялась умолять ее вернуться. Она взволнованно говорила, что боится, как бы ее не обвинили во всем случившемся, и даже хотела встать перед Мяо-юй на колени. Тогда Мяо-юй последовала за нею.
Бао Юн не стал больше задерживать монахинь, только свирепо сверкнул глазами, вздохнул и зашагал прочь.
Мяо-юй и даосская монахиня, придя к Си-чунь, выразили ей соболезнование по поводу горя, постигшего семью, а затем принялись болтать с девушкой о всяких пустяках.
– Поскольку меня оставили присматривать за домом, придется несколько ночей не спать, – говорила Си-чунь. – Вторая госпожа Фын-цзе болеет, а одной мне сидеть по ночам скучно, да и страшновато. Если бы здесь был хоть один мужчина, я была бы спокойна, однако мужчинам запрещено появляться на женской половине дворца. Вы удостоили меня своим посещением, и мне хотелось бы попросить вас провести хотя бы одну ночь у меня. Мы поиграли бы в шахматы, поболтали.
Собственно говоря, Мяо-юй не очень хотелось оставаться здесь, но растерянный вид Си-чунь и упоминание о шахматах поколебали ее, и она согласилась. Даосскую монахиню она послала передать послушнице, чтобы та принесла ей чайные принадлежности и постель.
Си-чунь была вне себя от радости. Она приказала Цай-пин вскипятить собранную еще в прошлом году дождевую воду и заварить самого лучшего чаю.
Мяо-юй имела отдельный чайный прибор, и вскоре послушница принесла его.
Си-чунь собственноручно заварила чай. Затем девушки уселись и завели беседу. Когда наступило время начала страж, Цай-пин поставила перед ними шахматы, и началась игра. Си-чунь сперва проиграла две партии, и только когда Мяо-юй уступила ей четыре фигуры, она наполовину отыгралась.
Так незаметно наступила четвертая стража. Все было тихо.
– Когда начнется пятая стража, пойдешь спать, – предложила Мяо-юй. – Обо мне не беспокойся, моя послушница будет мне прислуживать.
Си-чунь не хотелось уходить, но остаться было неудобно, так как она чувствовала, что Мяо-юй желает побыть одна. Но едва Си-чунь собралась уходить, как раздались крики служанок, присматривавших по ночам за восточными комнатами. Потом прибежали служанки Си-чунь.
– Караул! В дом кто-то забрался! – кричали они.
Си-чунь и Цай-пин услышали мужские голоса, растерялись от страха и сами закричали.
– О Небо! – воскликнула Мяо-юй. – Наверное, грабители!
Она быстро заперла дверь, погасила светильник и через глазок в окне выглянула наружу. Заметив несколько мужских фигур, она, онемев от страха, тихонько присела возле окна.
– Беда! – прошептала она. – Во дворе здоровенные мужчины!
Тут послышались крики ночных сторожей:
– Ловите злодеев!..
– Из верхней комнаты исчезли все вещи! – кричал кто-то. – В восточные комнаты уже побежали, а мы идем в западные!..
Служанки Си-чунь, находившиеся в передней, услышали, что подоспели свои, и закричали:
– Только что несколько человек забралось на крышу!
– Да, да, они там! – откликнулись сторожа.
Поднялся шум. С крыши полетела черепица, и сторожа в нерешительности остановились.
Но тут раздался пронзительный крик, распахнулась садовая калитка, и оттуда выскочил здоровенный детина с толстой дубиной в руках. Люди бросились кто куда.
– Ловите воров! – крикнул детина. – За мной!
Слуги и сторожа от испуга словно приросли к месту, а детина продолжал кричать. Наконец одному из слуг, обладавшему острым зрением, удалось опознать его. Это был не кто иной, как Бао Юн. Тот самый, который приехал во дворец Жунго с рекомендательным письмом из семьи Чжэнь!
Узнав, что это Бао Юн, слуги приободрились.
– Один разбойник сбежал! – сообщили они. – Остальные на крыше!
Ударив дубиной о землю, Бао Юн устремился на крышу.
Надо сказать, что, когда грабители лезли в дом, они были уверены, что во дворце нет мужчин; поэтому они пробрались во двор дома, где жила Си-чунь, заглянули в окно и, увидев монахиню необыкновенной красоты, не могли подавить в себе вожделения. Пользуясь паникой, разбойники собирались взломать дверь и проникнуть в комнату, но в это время послышались крики, и, догадавшись, что за ними гонятся, они полезли на крышу. Однако, разглядев, что преследователей немного, они решили оказать сопротивление. А когда один здоровенный детина бросился следом за ними, грабители не очень обеспокоились и вступили с ним в рукопашную схватку. Бао Юн сильным ударом дубинки сбил с крыши одного из разбойников, после чего остальные попрыгали вниз, со всех ног бросились бежать, перелезли через стену сада и скрылись.
Бао Юн помчался за ними. Разве он мог знать, что в саду притаилось еще несколько разбойников, которые должны были принимать награбленную добычу?! Как только они увидели, что их сообщники бегут, они схватились за оружие и приготовились защищаться. Но разглядев, что преследователь только один, устремились ему навстречу.
Бао Юн разъярился и закричал:
– Эй, подлые воришки! Ну, кто отважится сразиться со мной?
– Они там пристукнули одного нашего! – переговаривались разбойники. – Жив ли он? Надо выручать!
Бао Юн вступил в драку. Несколько человек окружили его и, размахивая оружием, старались нанести ему удар.
В это время сторожа из дворца Жунго наконец пришли в себя и тоже бросились преследовать грабителей. Поняв, что одолеть врагов не удастся, те без оглядки обратились в бегство. Бао Юн устремился за ними, но споткнулся о сундук и растянулся на земле. Поднявшись на ноги, он прежде всего подумал о вещах – грабители были уже далеко, и преследовать их не имело смысла. Он велел немедленно принести фонарь, но когда осветили сундук, оказалось, что он пуст. Приказав убрать сундук, Бао Юн снова бросился по направлению к дому. Однако дорога была незнакомой, он заблудился и попал в ту сторону, где жила Фын-цзе. Бао Юн увидел ярко освещенное окно и громко крикнул:
– Грабители здесь?
– У нас все двери заперты! – донесся изнутри дрожащий голос Пин-эр. – Беги в главный господский дом – говорят, разбойники там!
Бао Юн побежал, не разбирая дороги. Наткнувшись на ночных сторожей, он крикнул, чтобы они следовали за ним, и бросился дальше. Когда они добежали до дома, все двери там были распахнуты настежь, служанки кричали и плакали.
Через некоторое время появились Цзя Юнь и Линь Чжи-сяо. Они страшно переполошились, когда узнали о грабеже. Оказалось, что дверь дома, в котором жила старая госпожа, широко распахнута. Посветив фонарем, все увидели, что замок с нее сорван. В самом помещении шкафы и сундуки были открыты.
Цзя Юнь и Линь Чжи-сяо стали ругать женщин, дежуривших здесь ночью:
– Вы что, подохли? Воры в дом забрались, а вы не заметили!
– Мы должны были дежурить только во время второй и третьей страж, – плача, оправдывались женщины, – мы ни разу не присели, обошли и осмотрели каждый уголок. В четвертую и пятую стражи сторожили другие. Как только они нас сменили, мы услышали крики. Когда мы прибежали посмотреть, в чем дело, оказалось, что вещи исчезли. Просим вас, господа, спросите у тех, кто дежурил в четвертую и пятую стражи!
– Убить вас всех мало! – гремел Линь Чжи-сяо. – Мы еще поговорим! А сейчас осмотреть весь дом! Живо!
Сторожа повели их на ту сторону, где жила госпожа Ю, но там все ворота оказались запертыми.
– Нас напугали до смерти! – послышались голоса изнутри дома.
– Здесь вещи не исчезли? – осведомился Линь Чжи-сяо.
– Все на месте, – ответили ему и отперли ворота.
Затем Линь Чжи-сяо и все сопровождавшие его направились во двор, где жила Си-чунь, и тут услышали разговоры:
– Ах, беда! Барышня от испуга упала в обморок!.. Очнитесь же!..
Линь Чжи-сяо вошел во двор, чтобы расспросить, в чем дело.
– Злодеи до смерти перепугали барышню, – сообщила женщина, открывшая дверь. – Настоятельница Мяо-юй и Цай-пин насилу привели ее в чувство!.. Вещи у нас не пропали.
– С кем дрались разбойники? – удивился Линь Чжи-сяо.
– Господин Бао Юн подоспел и выгнал разбойников, – сообщил один из сторожей. – Говорят, он даже одного убил.
– Да, да, это у ворот сада, – подтвердил Бао Юн. – Идемте туда, посмотрим, там ли он!
Цзя Юнь и остальные поспешили на место, указанное Бао Юном. У ворот действительно кто-то лежал. Нагнувшись над ним, люди с удивлением заметили, что он очень похож на приемного сына Чжоу Жуя. Оставив возле убитого сторожа, Цзя Юнь послал двух других осмотреть ворота. Ворота были, как и прежде, заперты.
Линь Чжи-сяо велел отпереть ворота и отправился в ямынь, чтобы донести о случившемся военным властям.
Представители властей прибыли незамедлительно и тут же приступили к расследованию. Было установлено, что воры из узенького переулка, находящегося позади дворца Жунго, забрались на крышу дома, спустились на западный двор, а оттуда проникли в сад.
Люди, дежурившие ночью, в один голос показывали:
– Это были не просто воры, а разбойники и грабители!..
– Какие там грабители, если они действовали без факелов и не пустили в ход оружия? – раздраженно заметил один из приехавших чиновников.
– Когда мы погнались за ними, они забрались на крышу, швыряли в нас черепицей, – оправдывались сторожа, – поэтому мы не могли к ним приблизиться. Спасибо, что наш Бао Юн залез на крышу и согнал их оттуда! Потом он побежал в сад, а там тоже было несколько разбойников. Бао Юн вступил с ними в бой, они не могли его одолеть и обратились в бегство.
– Опять вы за свое! – рассердился чиновник. – Если бы это были разбойники, разве они с вами не справились бы?! Рассуждать тут нечего: проверьте, что пропало, составьте список, а я доложу начальству.
Цзя Юнь, а за ним и все остальные вновь направились в комнаты, где жила матушка Цзя. Там уже были Си-чунь и Фын-цзе, которая пришла сюда, несмотря на то, что плохо себя чувствовала.
Цзя Юнь справился о самочувствии Фын-цзе, поздоровался с Си-чунь, затем все приступили к проверке вещей.
Поскольку Юань-ян покончила с собой, а остальные служанки во главе с Ху-по уехали сопровождать гроб, никто не знал, какие вещи принадлежали старой госпоже, ибо они все время находились под замком и описей на них не существовало. Поэтому сейчас трудно было что-либо установить.
– Мы только знаем, что в сундуках и шкафах было полным-полно вещей, а теперь все исчезло, – говорили служанки. – Чтобы их перетаскать отсюда, потребовалось немало времени! Куда смотрели сторожа? К тому же убитый – приемный сын Чжоу Жуя! Конечно, он действовал заодно с разбойниками!
Услышав это, Фын-цзе вспыхнула от гнева и приказала:
– Всех женщин, которые дежурили ночью, связать и передать военным властям! Пусть их хорошенько допросят!
Раздались вопли, причитания, и все провинившиеся взмолились о пощаде.
Если вы не знаете, удалось ли этим людям избавиться от наказания и куда девались пропавшие вещи, загляните в следующую главу.