Прибыв во дворец, Цзя Чжэн повидался с сановниками из Высшей тайной палаты, а затем поклонился ванам.
Бэйцзинский ван сказал ему:
– Мы вызвали вас исключительно потому, что государь желает кое о чем вас расспросить.
Цзя Чжэн опустился на колени.
– Вы знаете, что ваш брат поддерживал связи с провинциальными чиновниками и притеснял народ, а племянник устраивал азартные игры и принуждал просватанную девушку стать своей наложницей, чем довел ее до самоубийства?
– После того как государь оказал мне милость, назначив уполномоченным по приему экзаменов в провинции, я проверял, как оказывается помощь пострадавшим от наводнения, и вернулся домой лишь в конце зимы прошлого года. Потом я имел честь быть начальником по сбору хлебного налога в провинции Цзянси. По возвращении я стал снова служить в ведомстве работ, ни днем, ни ночью не жалел сил, дабы меня не обвинили в нерадивости. Домашним делам я не мог уделять внимания из-за недостатка времени, не поучал младших членов нашего рода, не присматривал за ними, и выходит – не оправдал милостей, которые оказал мне государь. Поэтому я молю, чтобы меня за это наказали как можно строже.
Все слова Цзя Чжэна государю передал Бэйцзинский ван. Когда государь объявил свою волю, Бэйцзинский ван вышел и сообщил:
– Как явствует из доклада цензора на аудиенции, Цзя Шэ, вступив в сговор с чиновниками из провинции, помогал им притеснять слабых и беззащитных. Цензор прежде всего указал на правителя округа Пинъань, которого подкупил Цзя Шэ, и государь повелел с пристрастием допросить правителя округа. Но тот показал, что Цзя Шэ состоял с ним только в родственных отношениях и в его служебные дела не вмешивался. Таким образом, с Цзя Шэ осталось неснятым только обвинение в том, что он когда-то силой отнял веера у какого-то Ши. Но это не преступление, и поступок Цзя Шэ нельзя рассматривать как притеснение человека. Ши покончил с собой вскоре после этого происшествия, и поскольку он был умалишенным, никто не может утверждать, что именно Цзя Шэ довел его до смерти. Поэтому государь решил проявить милость и повелел Цзя Шэ отправиться на северную границу, дабы ревностной службой он искупил свою вину. Что же касается Цзя Чжэня, который хотел взять себе в наложницы чужую жену, то здесь производила расследование палата цензоров. В результате было вынесено заключение, что поскольку Ю Эр-цзе, помолвленная с Чжан Хуа, не была выдана за него замуж и ее мать пожелала расторгнуть брачный договор вследствие бедности жениха, предпочитая отдать свою дочь в наложницы младшему брату Цзя Чжэня, здесь и речи не может быть о каком-то принуждении или насилии. Затем покончила с собой Ю Сань-цзе, и ее похоронили, не сообщив ничего властям. По этому поводу тоже было произведено расследование и выяснилось, что Ю Сань-цзе сама решила выбрать себе мужа, и о ней пошли сплетни; девушка не могла вынести позора и покончила с собой, так что в смерти ее отнюдь нельзя винить Цзя Чжэня. Поскольку Цзя Чжэнь владеет наследственным титулом, он должен ревностнее других оберегать законы, и за то, что он тайком похоронил умершую, его следовало бы наказать вдвойне. Однако, памятуя о том, что он потомок заслуженного сановника, государь решил сделать ему снисхождение, ограничившись ссылкой его в приморские области, где он своей усердной службой должен искупить вину, а также лишением наследственной должности. Цзя Жуна, поскольку он молод и не имеет никакого отношения к делу, велено освободить. Цзя Чжэна, который длительное время занимал должность в провинции, где проявил себя старательным и усердным чиновником, велено наказанию не подвергать, а только вынести порицание за то, что он плохо следил за своей семьей.
Цзя Чжэн был растроган и взволнован, без конца кланялся Бэйцзинскому вану и просил заверить государя в своей преданности.
– Достаточно, что вы поблагодарили за милость, – сказал Бэйцзинский ван.
– Меня обвиняли в крупном преступлении, но благодаря милости государя не только не наказали, но и возвратили имущество, – отвечал Цзя Чжэн. – Я настолько этим тронут, что хочу передать в казну полученное мною наследство и отказаться от жалованья.
– Государь гуманно обращается со своими подданными, – заметил Бэйцзинский ван, – он очень осторожен в вынесении наказаний и объявлении наград. Поскольку вы удостоились высочайшей милости и вам возвратили имущество, мне незачем еще раз докладывать о вас государю!
Все присутствующие при этом чиновники тоже заявили, что ни о чем больше докладывать государю не следует.
Тогда Цзя Чжэн снова поблагодарил вана и вышел. Зная, что матушка Цзя беспокоится, он поспешил домой.
Все домашние, мужчины и женщины, молодые и старые, жаждали узнать, что сулит Цзя Чжэну визит во дворец. Когда Цзя Чжэн вернулся, они, сдерживая любопытство, не стали ни о чем расспрашивать.
Торопливыми шагами Цзя Чжэн прошел в комнату к матушке Цзя и рассказал ей, как удостоился милости Высочайшего и получил его прощение.
Выслушав его, матушка Цзя немного успокоилась, но все же потеря двух наследственных должностей и повеление Цзя Шэ отправиться служить на северные границы, а Цзя Чжэню – в приморские провинции огорчили ее.
Что касается госпожи Син и госпожи Ю, то они, слушая Цзя Чжэна, только плакали.
– Успокойтесь, матушка, – произнес Цзя Чжэн. – Хотя старшему брату предстоит уехать на северную границу, он будет служить государству, и страданий ему терпеть не придется. Нужно лишь, чтобы он проявил усердие, и тогда его скоро восстановят в должности. Цзя Чжэню тем более не нужно жалеть сил, чтобы заслужить прощение, ибо он еще молод. Если они оправдают доверие государя, мы сохраним наследие наших предков.
Он снова сказал матушке Цзя несколько утешительных слов.
Собственно говоря, матушка Цзя с давних пор недолюбливала Цзя Шэ, хотя он и был ее сыном, а Цзя Чжэня – тем более, ибо он приходился ей лишь родственником третьего поколения. Но госпожа Син и госпожа Ю целые дни проводили в слезах.
«Мы полностью лишились всего, чем владели, – думала госпожа Син. – Мой муж уже стар, и ему предстоит ехать в далекие края. Хотя со мной остается Цзя Лянь, но он во всем слушается Цзя Чжэна, как и его супруга, и они будут стараться угодить ему. А я осталась в одиночестве».
Что касается госпожи Ю, то она одна управляла хозяйством дворца Нинго, и, кроме Цзя Чжэня, никому не оказывали такого уважения, как ей. Каково же было ей от сознания, что ее супруг должен уехать на чужбину, а она, хотя ее и любит матушка Цзя, вынуждена жить на иждивении родственников?! Кроме того, на ее попечении остались Пэй-фын и Се-луань да жена Цзя Жуна, который до сих пор так и не сумел сделаться самостоятельным и жить с женой отдельно.
«Двух моих младших сестер погубил Цзя Лянь, – думала она, – а сейчас он живет спокойно и беззаботно, будто ничего и не случилось, и жена его рядом с ним. А как жить нам, покинутым всеми близкими?» И слезы снова полились из глаз госпожи Ю.
Однажды матушка Цзя не вытерпела и спросила Цзя Чжэна:
– Ведь решение по делу Цзя Шэ и Цзя Чжэня вынесено; сможет ли Цзя Шэ вернуться домой? А как Цзя Жун? Если он не виновен, его тоже должны отпустить!
– Судя по всему, мой брат пока не вернется домой, – сказал Цзя Чжэн. – Я попросил кое-кого из моих старых друзей добиться разрешения для брата и племянника побывать дома, прежде чем отправляться в дорогу. В ямыне дали на это согласие. Тогда же освободят и Цзя Жуна. Не беспокойтесь, матушка, я все сделаю!
– Я сильно одряхлела, – отвечала матушка Цзя, – и хозяйственными делами перестала интересоваться. Дворец Нинго конфискован, кроме того, Цзя Шэ и Цзя Лянь лишились всего своего имущества! Ты знаешь, сколько осталось серебра у нас в семейной казне и сколько земли в восточных провинциях? Сколько денег мы можем дать на дорогу Цзя Шэ и Цзя Чжэню?
Цзя Чжэн, который сам не знал, что делать, услышав вопрос матушки Цзя, стал колебаться:
«Если рассказать ей правду, она расстроится; если умолчать – возможно, все уладится. Как быть?»
– Матушка, – проговорил он наконец, – если б вы не спросили, я не осмелился бы вам рассказать. Но раз вас интересует это, да и Цзя Лянь здесь – могу сказать, что вчера я проверял, как он ведет хозяйство, и выяснил, что наша семейная казна опустела: мы не только израсходовали все наличные деньги, но и залезли в долги. Кроме того, если мы сейчас не потратимся, чтобы добиться покровительства брату и Цзя Чжэню, то, несмотря на всю доброту государя, им обоим придется плохо. Но где взять для этого деньги? С земель, которые находятся в восточных провинциях, арендная плата собрана и израсходована за год вперед, так что оттуда больше ничего не удастся получить. Остается лишь продать одежду и головные украшения, оставленные нам благодаря доброте государя, и вырученные за них деньги отдать Цзя Шэ и Цзя Чжэню на дорогу. Что касается того, как мы сами будем жить, тут придется подумать.
Матушка Цзя снова взволновалась, и глаза ее увлажнились.
– Что ж это такое?! – воскликнула она. – Неужели мы дошли до такого состояния? Я помню, семья моего отца была раз в десять могущественнее нашей нынешней семьи, а потом разорилась, и в течение нескольких лет ей приходилось создавать видимость богатства. Однако неприятностей у нас не было, и прошло много лет, прежде чем ее крах обнаружился! Если же судить по твоим словам, мы не сможем продержаться и двух лет.
– Если бы у нас не отняли наследственного жалованья, можно было бы взять денег в долг и как-нибудь вывернуться, – сказал Цзя Чжэн. – Но раз мы ничем не можем гарантировать, что вернем долг, кто согласится нам помочь?! – По щекам Цзя Чжэна покатились слезы. – Родственники, которые когда-то прибегали к нашей помощи, сейчас сами обеднели, а те, которые от нас помощи не получали, не захотят иметь с нами дела. Проверяя вчера состояние нашего хозяйства и даже не вдаваясь в мелочи, я ясно понял, что мы не только не можем содержать высокооплачиваемых слуг и служанок, но нам нечем оплачивать даже низшую прислугу.
В то время, когда матушка Цзя предавалась печали, неожиданно вошли Цзя Шэ, Цзя Чжэнь и Цзя Жун, чтобы справиться о ее здоровье. Матушка Цзя схватила за руки Цзя Шэ и Цзя Чжэня и опять расплакалась. Те, и так пристыженные, бросились перед ней на колени и стали молить о прощении.
– Мы виноваты, мы шли неправедным путем и растеряли заслуги своих предков! – восклицали они. – Мы причинили вам горе и заслужили, чтобы нас казнили и не дали места для погребения!
Все, кто видел эту картину, не выдержали и разразились горестными воплями.
Цзя Чжэну снова пришлось всех утешать:
– Прежде всего нужно подсчитать, сколько денег потребуется на дорожные расходы. Вероятно, дома им разрешат прожить день или два, не больше.
Сдерживая скорбь и подавляя слезы, матушка Цзя, наконец, сказала Цзя Шэ и Цзя Чжэню:
– Пойдите повидайтесь со своими женами! – А затем обратилась к Цзя Чжэну: – Тянуть с этим делом нельзя! Достать где-либо деньги невозможно! Но разве могут они задержаться и не уехать в назначенный государем срок?! Придется мне самой об этом подумать. Пусть у нас в доме беспорядки, но вечно так продолжаться не будет!
Матушка Цзя приказала позвать Юань-ян, чтобы отдать ей необходимые распоряжения.
Цзя Шэ и другие в это время вышли; они признались Цзя Чжэну, что очень раскаиваются в том, что своевольничали. Но так как расставание приближалось, они распрощались с Цзя Чжэном и поспешили к своим женам.
Как известно, Цзя Шэ был в преклонном возрасте, и расставаться с женой ему было не так тяжело, но что касается Цзя Чжэня, то он очень переживал предстоящую разлуку с госпожой Ю.
Цзя Лянь и Цзя Жун, прощаясь со своими отцами, держали их за руки и громко плакали. Хотя их отцам, как говорится, предстояло меньше тягот, чем в военном походе, все же они чувствовали, что расстаться придется надолго. Однако все старались сдерживать обуревавшие их чувства.
Между тем матушка Цзя велела госпоже Син и госпоже Ван вместе с Юань-ян открыть сундуки и корзины, вынуть оттуда более или менее ценные вещи, которые она привезла из дому, когда выходила замуж, и приказала разделить их между Цзя Шэ, Цзя Чжэном и Цзя Чжэнем.
Вручив Цзя Шэ три тысячи лян серебра, матушка Цзя сказала:
– Из этих денег можешь взять себе две тысячи лян на дорожные расходы, а остальное отдай жене… Другие три тысячи лян – для Цзя Чжэня, но брать с собой я разрешаю ему только тысячу лян, а две тысячи пусть останутся у его жены – ведь ей сейчас не на что жить. Мы живем в одном доме, но нам приходится питаться отдельно. Что касается замужества Си-чунь, то это я беру на себя. Мне очень жаль Фын-цзе, она так старалась для нас, а у самой ничего нет. Поэтому я дарю ей тоже три тысячи лян серебра, пусть она хранит эти деньги у себя и не позволяет Цзя Ляню их расходовать. Но так как Фын-цзе больна, деньги я отдаю Пин-эр. У нас есть одежда, оставшаяся от деда, а также платья и головные украшения, которые я носила в молодости и которые мне сейчас не нужны. Что касается вещей, принадлежавших мужчинам, то пусть их возьмут и разделят между собой Цзя Чжэнь, Цзя Лянь и Цзя Жун. Женские вещи я отдаю жене Цзя Шэ, жене Цзя Чжэня и Фын-цзе. Пятьсот лян серебра, которые у меня еще остаются, пусть возьмет Цзя Лянь – они понадобятся ему на дорожные расходы, когда в будущем году он повезет на юг гроб с останками девочки Линь Дай-юй.
Покончив с распределением денег и вещей, матушка Цзя сказала Цзя Чжэну:
– Ты говорил, что тебе надо уплатить долги. Поскольку это неизбежно, придется продать мои золотые вещи. Вот до чего я дошла! Но ты тоже мой сын, и если я дала деньги другим, то и тебе отказать не могу. Оставшиеся золотые и серебряные вещи стоимостью, вероятно, в несколько тысяч лян серебром, я отдаю Бао-юйю. Жене твоего покойного сына Цзя Чжу и твоему внуку Цзя Ланю, которые почтительно относятся ко мне, я тоже кое-что выделю… Вот и все.
Точные и ясные распоряжения матери заставили Цзя Чжэна опуститься на колени.
– Вы в таком преклонном возрасте, – произнес он, – и мне очень стыдно, что я не проявил о вас заботы и не оказал вам должного уважения, а получаю от вас милости!
– Не говори глупостей! – прикрикнула на него матушка Цзя. – Если бы не случилось всей этой истории, я так бы и не знала, что делается в доме. Слишком много развелось у нас людей, но служишь по-настоящему ты один. Вполне достаточно, если у нас останется несколько слуг, которые будут лично прислуживать членам нашей семьи. Прикажи управляющим подумать, кого куда отправить. Если бы все наше имущество конфисковали, что бы мы делали? Ведь тогда слуг у нас вовсе не было бы. Надо подумать также о служанках: кого из них выдать замуж, а кого просто отпустить. Хотя в казну наши строения не отошли, но я бы советовала тебе позаботиться, чтобы у нас забрали «сад Роскошных зрелищ». Земли, которыми мы владеем, можно отдать в ведение Цзя Ляня, и пусть он наведет в них порядок. Если он сочтет нужным кое-что из них оставить – пусть оставит, а остальные можно продать, и нечего нам больше строить из себя богачей. Я еще хочу сказать, что у нас есть немного серебра, принадлежащего семье Чжэнь из Цзяннани, хранится оно у старшей госпожи Син, так что пусть она скорее отошлет его обратно. Если опять случится какая-нибудь неприятность, они, как говорится, «скрываясь от ветра, попадут под дождь…».
Цзя Чжэн не разбирался в хозяйственных делах и, услышав рассуждения матушки Цзя, воспринял их как приказ.
«Матушка поистине хозяйственный человек, – подумал он, – а мы никчемные люди – все запутали!»
Заметив, что матушка Цзя устала, Цзя Чжэн попросил ее прилечь отдохнуть.
– Вещей у меня осталось немного, – сказала матушка Цзя. – Когда я умру, продайте их и устройте мне похороны! Остальное раздайте моим служанкам!
Слушая матушку, Цзя Чжэн еще больше расстроился. Все, кто был в комнате, опустились на колени и стали умолять:
– Почтенная госпожа, успокойтесь! Мы надеемся, что благодаря вашему счастью мы переживем трудное время, искупим свои грехи перед государем, и вы будете жить безбедно до ста лет.
– Я мечтаю, чтобы все было так, ибо мне хочется после смерти со спокойной совестью встретиться с вашими предками! – воскликнула матушка Цзя. – Не думайте, что я, долгое время пользуясь почетом и богатством, не знала, что такое бедность! Но глядя, как вы веселитесь, я позабыла обо всем, вместе с вами беззаботно развлекалась и думала, как бы пожить в свое удовольствие! Разве я представляла себе, что наша семья может до такой степени разориться?! Если бы я знала, что благополучие наше только внешнее, я бы не допустила никаких излишеств, и мы никогда не разорились бы. Однако раз уж так случилось, придется жить бережливее да лучше беречь свою репутацию. Ты ничего не понимаешь, мой сын, если думаешь, что, если бы я раньше узнала, что мы обеднели, я умерла бы от волнения! Это не так! Я давно знаю, что вы не настолько могущественны, как ваши деды, и все время думала, как поддержать наш род. Но кто бы мог представить, что мои сыновья окажутся замешанными в столь неблаговидных делах?!
В то время как матушка Цзя предавалась пространным рассуждениям, вбежала растерянная Фын-эр и доложила госпоже Ван:
– Моя госпожа все утро так плакала, что совершенно обессилела. Пин-эр послала меня сообщить об этом вам, госпожа!
Слова служанки достигли слуха матушки Цзя, но, не разобрав, о чем речь, она спросила:
– Что там случилось?
– Говорят, Фын-цзе не очень хорошо себя чувствует, – вместо служанки ответила госпожа Ван.
– Ох, эти несчастные грешники доведут меня до смерти! – сокрушенно вздохнула матушка Цзя и, поднявшись с места, велела служанкам вести себя к Фын-цзе.
– Вам сегодня пришлось пережить немало горя, – начал отговаривать ее Цзя Чжэн. – Потом вы занимались делами, так что нужно отдохнуть. Если с женой вашего внука что-либо случилось, пусть моя жена посмотрит – зачем вам ходить? Если вы снова расстроитесь и заболеете, каково будет мне?!
– Ладно, идите по своим делам, придете потом, я хочу кое о чем с вами поговорить, – приказала матушка Цзя.
Цзя Чжэн не осмеливался ей возразить и отправился заниматься подготовкой к отъезду Цзя Шэ и Цзя Чжэня. Цзя Ляню он велел назначить людей, которые будут сопровождать их.
Между тем матушка Цзя приказала отнести Фын-цзе предназначенные для нее вещи и сама отправилась к ней.
В это время Фын-цзе страдала от удушья. От бесконечных слез у Пин-эр припухли глаза и покраснели щеки. Услышав, что пришла матушка Цзя в сопровождении госпожи Ван, она поспешила им навстречу.
– Как она себя чувствует? – осведомилась матушка Цзя.
Боясь встревожить матушку Цзя, Пин-эр торопливо отвечала:
– Немного лучше.
Следом за матушкой Цзя она прошла в комнату Фын-цзе и, забежав вперед, торопливо откинула полог, скрывавший кровать.
Фын-цзе лежала с широко раскрытыми глазами, и когда увидела перед собой матушку Цзя, ее охватил стыд. Она думала, что матушка Цзя разгневалась на нее и перестала любить, покинув на произвол судьбы, но когда матушка Цзя против всех ожиданий пришла навестить ее, она так растрогалась, что ей сразу стало легче дышать, и она напрягла все силы, чтобы подняться и сесть.
Матушка Цзя сделала знак Пин-эр, чтобы та не давала ей двигаться.
– Тебе лучше?
– Лучше, – стараясь сдержать слезы, ответила Фын-цзе. – Вы и госпожа любите меня с самого детства! Кто бы знал, что я, несчастная, окажусь неспособной до конца проявить перед вами свою дочернюю почтительность?! Вы благоволили ко мне, поручили вести хозяйство, а я все запутала! Разве после этого мне не совестно смотреть вам в глаза?! Мне очень неудобно, что вы, бабушка, и госпожа так обо мне беспокоитесь и даже сами пришли навестить меня! Боюсь, что такое незаслуженное уважение сократит мою жизнь!
Фын-цзе всхлипнула.
– Наши неприятности произошли вне дома, – сказала матушка Цзя. – Какое отношение они имеют к тебе? А то, что у тебя забрали вещи, это пустяки! Я принесла тебе кое-что из своих вещей. Вот, погляди!
Матушка Цзя приказала служанке поднести вещи и показать Фын-цзе.
По натуре Фын-цзе была жадной, поэтому, лишившись своих вещей, она, разумеется, была очень опечалена; кроме того, она боялась, что родные ею недовольны. В результате всего этого она утратила интерес к жизни. Однако сейчас она воочию убедилась, что матушка Цзя любит ее по-прежнему и госпожа Ван на нее не сердится, так как вместе с бабушкой пришла навестить ее. Думая о том, что с Цзя Лянем тоже ничего не случилось, она почувствовала успокоение. Поднявшись с подушки, она поклонилась матушке Цзя и промолвила:
– Не беспокойтесь, пожалуйста, бабушка! Если, благодаря вашему счастью, я оправлюсь от болезни, то охотно буду выполнять самую грубую, черную работу и, не жалея сил, прислуживать вам и госпоже!
В голосе Фын-цзе звучала такая неподдельная скорбь, что матушка Цзя невольно расплакалась.
Что касается Бао-юйя, то он прежде знал только одни удовольствия и развлечения, ему никогда не приходилось испытывать больших волнений, поэтому сейчас, видя, что все вокруг него то и дело плачут, он плакал всякий раз, когда плакали другие.
Печаль близких заставила Фын-цзе собраться с силами; она даже сказала матушке Цзя несколько утешительных слов.
– Бабушка, госпожа, идите! – просила она. – Как только мне станет лучше, я приду вам поклониться.
С этими словами она приподняла голову.
– Хорошенько ухаживай за своей госпожой, – наказала Пин-эр матушка Цзя. – Если что-нибудь понадобится, обращайся прямо ко мне!
Когда сопровождаемая госпожой Ван и остальными матушка Цзя подходила к своему дому, она вдруг услышала громкие рыдания, доносившиеся из нескольких мест. Она уже больше не в силах была видеть горестных сцен, поэтому, отпустив госпожу Ван, она приказала Бао-юйю:
– Пойди проводи дядю и двоюродного брата и поскорее возвращайся!
Матушка Цзя прилегла на тахту и опять заплакала. Юань-ян и другим служанкам насилу удалось ее успокоить, и старуха, наконец, уснула. Но об этом мы рассказывать не будем.
Цзя Шэ и другие отъезжающие не скрывали своего горя, прощаясь с родным домом. Что касается слуг, которые должны были их сопровождать, то среди них не было ни одного, который отправлялся бы в путь по собственной воле. Все они считали себя обиженными и жаловались на свою судьбу.
Поистине, расставание иногда бывает тяжелее, чем прощание с покойником, поэтому провожающие были опечалены больше, чем уезжавшие. Весь дворец Жунго был наполнен горестными воплями и стенаниями.
Цзя Чжэн, который больше других заботился о соблюдении обычаев и правил приличия, обменявшись с братом и племянником прощальными рукопожатиями, вскочил на коня и помчался за город, чтобы устроить на первой почтовой станции прощальный пир для уезжавших. Здесь он еще раз убеждал их, что государство никогда не забывает своих заслуженных сановников, и просил не жалеть сил на службе императору.
Утирая слезы, Цзя Шэ и Цзя Чжэнь попрощались с провожавшими.
Сопровождаемый Бао-юйем, Цзя Чжэн возвращался домой. Подъезжая к воротам, он вдруг заметил, что там собралась толпа и люди о чем-то спорят. Можно было различить возгласы:
– Государь велел передать наследственную должность Жунго-гуна господину Цзя Чжэну!..
Оказывается, люди собрались в надежде получить денежные подачки, раздаваемые обычно в богатых домах в связи с различными радостными событиями, но привратник не хотел их впускать, кричал и доказывал:
– Какое же тут радостное событие? Наши господа давно занимают эту должность, она досталась им по наследству…
– Иметь наследственную должность – большой почет! – возражали люди. – А ныне ваш старший господин Цзя Шэ лишился ее и не думал, что ее вернут вашей семье. Но государь оказался так милостив, что велел пожаловать ее господину Цзя Чжэну. Подобные события происходят раз в тысячу лет! Разве можно обойтись без раздачи денежных наград?!
Цзя Чжэн подъехал к воротам, и привратник поспешил доложить ему о случившемся. Цзя Чжэн, конечно, обрадовался, но вспомнив, что подобное счастье досталось ему лишь благодаря преступлению старшего брата, он почувствовал, как комок подступает к горлу. Он торопливыми шагами направился во внутренние покои, чтобы сообщить новость матушке Цзя.
Разумеется, весть, принесенная Цзя Чжэном, доставила матушке Цзя неописуемую радость, и она завела речь о том, что теперь нужно особенно стараться, чтобы отблагодарить государя за оказанную милость. Госпожа Ван, которая опасалась, что матушка Цзя тяжело переживает расставание с сыном и пришла ее утешить, тоже просияла от радости, как только услышала, что их семье возвращена наследственная должность. Только у госпожи Син и госпожи Ю было тяжело на душе, но они не решались открыто проявлять свое горе.
Как мы помним, друзья и дальние родственники семьи Цзя, старавшиеся всегда держать сторону тех, в чьих руках было богатство и влияние, попрятались, когда произошли неприятности во дворце Нинго и Жунго. Но как только до них дошел слух, что государь по-прежнему милостиво относится к Цзя Чжэну и даже передал ему наследственную должность, они поспешили во дворец Жунго принести свои поздравления.
Цзя Чжэн, как человек честный и благородный, получив должность, по праву принадлежавшую его старшему брату, был очень удручен, и милость государя казалась ему незаслуженной. Отправившись на следующий день ко двору благодарить государя, он объявил, что желает передать в казну «сад Роскошных зрелищ» со всеми строениями, дабы искупить вину. Лишь когда прибыл ответ государя, который возражал против этого, Цзя Чжэн немного успокоился и вернулся домой. Отныне он с особым рвением принялся исполнять свои служебные обязанности. Но, несмотря ни на что, в доме чувствовался упадок и запустение и доходы не покрывали расходов. Цзя Чжэн уже не мог поддерживать широких связей и знакомств как прежде.
Все домашние прекрасно видели, что Фын-цзе не может управлять хозяйством, а Цзя Лянь с каждым днем все больше запутывается в долгах, для уплаты которых приходится закладывать дома и продавать земли. Надо сказать, что некоторым управляющим за годы службы удалось сколотить порядочное состояние, и они боялись, как бы Цзя Лянь сейчас не стал докучать им просьбами о деньгах, поэтому они притворялись бедными и всячески отлынивали от дел, а некоторые просили отпуск, уезжали и больше не возвращались. Одним словом, каждый устраивался как мог.
Только Бао Юн, хотя он и недавно попал во дворец Жунго, да и то в тяжелое для семьи Цзя время, честно выполнял свои обязанности и возмущался, когда видел, как слуги обманывают хозяев. Но так как он был в доме новичком и никто не давал ему и слова сказать, он, наконец, рассердился, перестал интересоваться делами, а заботился лишь о том, как бы поесть да поспать. Другие слуги были недовольны тем, что он не желает действовать с ними заодно, и стали наговаривать Цзя Чжэну, будто Бао Юн пьянствует, скандалит, не выполняет своих обязанностей.
– Пусть делает что хочет, – отвечал на это Цзя Чжэн. – Мне его прислали из семьи Чжэнь, и наказывать его неудобно! Хотя у нас прибавился лишний рот, мы еще в состоянии его прокормить.
И он не разрешил прогнать Бао Юна.
Тогда злые языки стали наговаривать Цзя Ляню на Бао Юна, однако Цзя Лянь тоже не осмелился проявлять строгость и только махнул рукой.
Однажды Бао Юн напился пьяным и стал слоняться по улице перед дворцом Жунго. Навстречу ему попались двое мужчин, разговаривавших между собой.
– Подумай только! – воскликнул один. – В этом огромном дворце жила такая влиятельная семья, а у них конфисковали имущество. Представляю, каково им теперь!
– Да разве такая семья может разориться?! – возразил другой. – Я слышал, что одна из государынь была когда-то здешней барышней, и хотя ее нет в живых, опора все-таки осталась. К тому же я сам видел, что они водят знакомство с ванами и гунами, так неужели те им не помогают?! Даже нынешний начальник нашего округа, прежде служивший в военном ведомстве, приходится им родственником. Неужели эти люди им не покровительствуют?
– Эх ты! Живешь здесь, а ничего не знаешь! – воскликнул первый. – О других говорить не будем, но этот Цзя Юй-цунь – негодяй! Он давно имел связь с дворцами Жунго и Нинго, а недавно, когда цензор доложил государю о нарушениях законов, допущенных семьей Цзя, и государь распорядился, чтобы правитель нашего округа сначала проверил факты, а потом действовал, ты представляешь, что сделал этот Цзя Юй-цунь?.. Так как во дворцах Нинго и Жунго ему оказывали благодеяния, он, боясь, как бы его не обвинили в кумовстве, поспешил отвернуться от своих родственников. В результате было конфисковано имущество в обоих дворцах! Видишь, какие дела случаются в нынешнем мире!
Прохожие болтали, не подозревая, что их подслушивают. Их слова заставили Бао Юна призадуматься: «И бывают в Поднебесной такие подлецы! В каких же отношениях этот Цзя Юй-цунь состоит с нашим господином Цзя Чжэном? Клянусь, если б я его встретил, я бы убил его! Пусть будет что угодно, всю вину возьму на себя!»
Вот какие безумные мысли возникли в голове Бао Юна потому, что он был пьян. Но тут вдруг в конце улицы появилась толпа людей и послышались крики:
– Дорогу, дорогу!..
Бао Юн услышал, как один из прохожих сказал:
– Вот как раз едет его превосходительство господин Цзя Юй-цунь.
Волна ненависти всколыхнулась в груди Бао Юна. Вино придало ему смелости, и, обернувшись к приближавшемуся паланкину, он во все горло заорал:
– Бессовестный! Как ты мог забыть о милостях, которые тебе оказывала семья Цзя?
Услышав слово «Цзя», Цзя Юй-цунь выглянул из паланкина и, заметив перед собой пьяного, не обратил на него внимания.
Бао Юн, весьма довольный собой, возвратился во дворец Жунго и стал расспрашивать слуг, известно ли им, что проезжавший только что в паланкине по улице начальник округа и есть тот самый Цзя Юй-цунь, который возвысился лишь благодаря покровительству, оказанному ему семьей Цзя…
– Но он не помнит о прежних милостях! – шумел Бао Юн. – У него хватило совести позорить наших господ! Я его обругал, и он даже не осмелился мне ответить!..
Слуги из дворца Жунго, не любившие Бао Юна, молчали, пока к нему не за что было придраться, но сейчас, когда Бао Юн затеял скандал, который мог принести крупные неприятности, они побежали к Цзя Чжэну и рассказали ему, что натворил Бао Юн.
Цзя Чжэн сейчас особенно боялся каких бы то ни было происшествий, он рассердился, велел позвать Бао Юна и отругал его. Затем он послал Бао Юна присматривать за «садом Роскошных зрелищ», строго-настрого запретив выходить за пределы дворца Жунго.
Обладая прямым и открытым характером, Бао Юн, попав к новому хозяину, старался искренне защищать его – разве он мог представить себе, что Цзя Чжэн, наслушавшись клеветы, станет его ругать? Но не решаясь возражать хозяину, он собрал свои вещи и отправился в сад, как ему было приказано.
Если вы не знаете о том, как развертывались дальнейшие события, прочтите следующую главу.