Когда Цзя Чжэн узнал, что матушке Цзя плохо, он бросился в ее покои и увидел, что у старухи от волнения и расстройства перехватило дыхание. Госпожа Ван и Юань-ян после долгих стараний привели ее в чувство, дали успокаивающее лекарство, и матушка Цзя стала чувствовать себя лучше, только по-прежнему плакала.
Цзя Чжэн пытался ее утешить:
– Ваши сыновья, матушка, оказались ни на что не годными, – говорил он, – накликали на себя беду, а вам за них приходится переживать! Успокойтесь, матушка, мы постараемся все уладить! Если вы заболеете, это еще более усугубит нашу вину!
– Я прожила на свете больше восьмидесяти лет, – ответила на это матушка Цзя. – С тех пор как я девочкой вошла в этот дом и стала женой твоего отца, благодаря счастью наших предков мне никогда не приходилось слышать о подобных делах! А сейчас, когда я совсем стара, каково мне услышать, что мои сыновья подвергнутся наказанию?! Разве я это перенесу?! Лучше мне навеки сомкнуть глаза и предоставить вас самим себе!
Она снова громко заплакала.
Цзя Чжэн сам был взволнован до крайности, но тут из-за двери раздался голос:
– Господин, получены вести из дворца!
Цзя Чжэн поспешно вышел и увидел перед собой старшего письмоводителя из дворца Бэйцзинского вана.
– Поздравляю вас с великой радостью! – воскликнул письмоводитель при появлении Цзя Чжэна.
Цзя Чжэн поблагодарил его, пригласил сесть и спросил:
– Какое повеление получил ван от государя?
– Мой господин вместе с Сипинским ваном прибыл во дворец и доложил государю о выполнении его повеления, не преминув при этом сообщить ему, как вы были напуганы и как вас тронула высочайшая милость. Государь сочувственно отнесся к вашему несчастью и в память о Гуй-фэй решил снять с вас обвинение и милостиво разрешил вам продолжать службу в ведомстве работ. Из всего описанного и опечатанного имущества в казну отходит только та часть, которая принадлежит Цзя Шэ. Все остальное государь велел возвратить вам, но при этом предупредил, чтобы впредь вы были старательны по службе. Кроме того, он приказал моему господину произвести тщательное расследование в связи с обнаруженными долговыми расписками. Все расписки, в которых значатся не дозволенные законом проценты, должны отойти в казну, а расписки, в которых сумма процентов не превышает дозволенную, будут возвращены вам. Цзя Ляня государь снял с должности, но велел отпустить без всякого наказания.
Выслушав письмоводителя, Цзя Чжэн стал низко кланяться и громко возносить благодарность государю за его небесную милость. Он просил письмоводителя передать вану глубокую благодарность за проявленную доброту.
– Поблагодарите от меня вана, – сказал Цзя Чжэн, – а завтра я съезжу поблагодарю государя и приеду лично поклониться вану!
Затем письмоводитель уехал.
Вскоре был официально объявлен императорский указ. В нем говорилось, что чиновники, выполняющие высочайшее повеление, должны тщательно проверить и описать имущество семьи Цзя: все, что подлежит передаче в казну, переходит в казну; все, что подлежит возвращению, возвращается владельцам; Цзя Лянь отпускается на свободу; все слуги и служанки, принадлежащие Цзя Шэ, переходят в собственность государства.
К несчастью, у Цзя Ляня, кроме бумаг, которые были ему возвращены, и кое-какой обстановки, ничего не осталось, ибо люди, производившие опись, растащили из его комнат все более или менее ценные вещи.
Цзя Лянь опасался, что его накажут, и, получив освобождение, был бесконечно счастлив, но ему было больно при мысли, что в одно мгновенье он лишился всех своих вещей и личных сбережений Фын-цзе, накопленных в течение многих лет и исчислявшихся стоимостью в пятьдесят-семьдесят тысяч лян. Отец его сидел под стражей в приказе Парчовых одежд, Фын-цзе была опасно больна, и все это усугубляло его горе. А тут еще Цзя Чжэн вызвал его к себе и набросился с упреками:
– Я все время был занят на службе и не вникал в хозяйственные дела, поручив их тебе и твоей жене. Конечно, чем бы ни занимался твой отец, останавливать его ты не мог, но скажи мне, кто занимался ростовщичеством и кому принадлежат эти долговые расписки с двойными процентами? Ведь заниматься ростовщичеством не приличествует таким людям, как мы. Не так уж важно, что эти расписки конфискованы и вместе с ними мы потеряли деньги, но о нас может пойти дурная слава – вот что страшно!
– Занимаясь хозяйственными делами, я не смел злоупотреблять своим положением, – отвечал Цзя Лянь, опускаясь перед Цзя Чжэном на колени, – вам лучше всего позвать и допросить Лай Да, У Синь-дэна, Дай Ляна и остальных, которые вели запись приходов и расходов. За последние годы из общей семейной казны расходовалось слишком много серебра, а поступало мало, так что покрывать расходы было нечем и пришлось залезть в долги. Госпожа об этом знает, можете справиться у нее! Я и представления не имею, откуда брались деньги, которые отдавались в рост, нужно спросить Чжоу Жуя и Ван-эра.
– Где уж тебе знать, что творилось в доме, если, судя по твоим словам, тебе неизвестно, что делалось в твоих собственных комнатах! – воскликнул Цзя Чжэн. – Бесполезно у тебя что-либо спрашивать. Удивительно только – ты сейчас ничем не занят и даже не пытаешься разузнать, что с твоим отцом и старшим братом!
Слова Цзя Чжэна до глубины души обидели Цзя Ляня, но он не осмелился перечить и, едва сдерживая слезы, покинул комнату.
«Наши деды заслужили славу благодаря своему усердию на государственной службе, – с горечью думал оставшийся в одиночестве Цзя Чжэн, – а мой брат и племянник совершили преступления, и мы лишились обоих наследственных титулов и званий. Среди потомков не оказалось ни одного достойного человека! О Небо, великое Небо! Как могло ты допустить, чтобы семья Цзя разорилась до такой степени?! Хотя я и удостоился милости государя, который оказался добрым ко мне и вернул мне все мое достояние, но разве я один смогу содержать обе наши семьи?! Цзя Лянь говорит странные вещи: оказывается, в семейной казне не только нет денег, но мы еще влезли в долги. Выходит, уже несколько лет о нас шла лишь пустая слава богачей! Как я глуп, что ничего не замечал! Если бы жив был мой сын Цзя Чжу, у меня была бы какая-то опора. Бао-юй хотя и взрослый, но никчемное существо».
Из глаз Цзя Чжэна полились слезы, омочив полы его длинного халата.
«Матушка уже стара, я по-настоящему не заботился о ней, а, напротив, доставлял ей одни тревоги, – продолжал думать Цзя Чжэн. – Какое тяжкое преступление я совершил! И кого мне теперь обвинять, кроме самого себя?!»
Когда Цзя Чжэн предавался печальным размышлениям, вошел человек и доложил:
– Вас пришли навестить друзья!
Цзя Чжэн принял их, каждому выразил признательность за то, что они не забыли его в несчастье, и сказал:
– Беда обрушилась на нас только потому, что я не умел присматривать за своими детьми и племянниками и наставлять их.
– Нам давно было известно, что ваш старший брат Цзя Шэ ведет свои дела не так, как следует, а Цзя Чжэнь распутничает и самовольничает, – сказал кто-то из друзей. – Если б они были наказаны за служебный проступок, это было бы не так позорно. А то они не только сами попали в беду, но и на вас навлекли неприятности!
– Проступков у людей бывает много, но мы никогда не слышали, чтобы цензоры докладывали о них государю! – проговорил кто-то. – Если бы господин Цзя Чжэнь кого-то не обидел, разве дошло бы до этого?!
– Винить цензоров незачем, – заметил один из друзей Цзя Чжэна. – Мы слышали, что все это дело разгорелось из-за ваших слуг, которые связались с какими-то негодяями и своей болтовней помогали им распространять слухи! Цензор, не имея доказательств, ни о чем не стал бы докладывать государю; он сделал это, лишь получив показания ваших слуг. Но как слуги могли настолько бесчестно поступить по отношению к вам?! Ведь вы хорошо с ними обращаетесь!
– Всех этих негодяев только зря кормят, – сказал кто-то. – Здесь все свои, и я осмелюсь сказать: когда вы были на должности в провинции, я не поручился бы, что вы бескорыстны – настолько дурная молва о вас ходила. А виной всему ваши слуги! Вам следовало бы их остерегаться! Сейчас вашу семью не тронули, но если у государя еще раз возникнет подозрение, дело может кончиться плохо!
– Какая же обо мне ходила молва? – спросил взволнованный Цзя Чжэн.
– Точных сведений мы не имели, – отвечали друзья, – но толковали, что, когда вы были начальником по сбору хлебного налога, вы заставляли подчиненных вымогать деньги у населения.
– Могу поклясться самим Небом, что у меня и мысли подобной не было! – вскричал Цзя Чжэн. – Это все мои слуги безобразничали, и из-за них получился скандал! А отвечать приходится мне.
– Сейчас бояться нечего, – возразили ему. – Лучше проверьте своих управляющих и слуг, и если среди них окажутся такие, которые творят беззакония, накажите их!
Цзя Чжэн в знак согласия кивнул головой. Тут вошел привратник со словами:
– Прибыл человек от господина Суня. Господин Сунь сам не мог приехать. Он говорит, что старший господин Цзя Шэ должен ему деньги, и требует, чтобы вы заплатили долг.
– Ладно, знаю, – ответил Цзя Чжэн, которого это требование еще больше расстроило.
– Мы давно слышали, что ваш зять Сунь Шао-цзу – негодяй, – заметили друзья Цзя Чжэна. – Оказывается, он действительно такой! Когда у его тестя конфисковали имущество, он не только не приехал его навестить и посочувствовать, но еще осмелился требовать деньги! Право же, это возмутительно!
– Что о нем говорить? – с горечью произнес Цзя Чжэн. – Мой старший брат сам виноват, что выдал свою дочь за него замуж. Племянница достаточно от него терпит, но ему все мало – теперь он и на меня зубы точит.
В это время вошел Сюэ Кэ и сообщил Цзя Чжэну:
– Я только что узнал, что начальник приказа Парчовых одежд Чжао Цюань во что бы то ни стало хочет действовать в соответствии с докладом цензора, и я боюсь, что господину Цзя Шэ и господину Цзя Чжэню придется плохо.
– Господин Цзя Чжэн, придется вам поехать попросить вана, чтобы он уломал этого Чжао! – посоветовали друзья. – Иначе ваши семьи будут окончательно разорены.
Цзя Чжэн поблагодарил за совет, и после этого все друзья удалились.
Когда наступили сумерки, Цзя Чжэн справился о здоровье матушки Цзя и, убедившись, что ей лучше, вернулся к себе. Он был возмущен поведением Цзя Ляня и его жены, которые, ни с чем не считаясь, занимались ростовщичеством, в результате чего пострадала вся семья. Но так как Фын-цзе была опасно больна, да и ей было тяжело от того, что все ее имущество растащили, Цзя Чжэн счел неудобным объясняться с ней и постарался подавить свое возмущение.
За всю ночь не произошло ничего, достойного упоминания. А на следующее утро Цзя Чжэн отправился во дворец, чтобы отблагодарить государя за милость, после чего побывал во дворцах Бэйцзинского и Сипинского ванов и просил их помочь его старшему брату и племяннику.
Оба вана обещали сделать все, что в их силах. После этого Цзя Чжэн побывал у некоторых своих сослуживцев и попросил у них помощи и покровительства.
А сейчас вернемся к Цзя Ляню. Разузнав, что положение отца и старшего брата слишком серьезно и помочь им нельзя, он вынужден был ни с чем возвратиться домой. Здесь он застал плачущую Пин-эр, которая хлопотала возле Фын-цзе. Цю-тун у себя во флигеле громко выражала недовольство поступками Фын-цзе, которые принесли всем столько неприятностей.
Заметив, что Фын-цзе еле дышит, Цзя Лянь, который перед этим хотел высказать жене множество упреков, не осмелился этого сделать.
– Наши вещи пропали безвозвратно, и говорить о них не стоит, – со слезами на глазах сказала Пин-эр. – Но вот к госпоже, по-моему, следовало бы пригласить врача!
– Тьфу! – выругался Цзя Лянь. – Я за свою судьбу не могу поручиться, а тут еще надо возиться с ней!
Фын-цзе услышала слова мужа, бросила на него полный упрека взгляд, и из глаз ее ручьем потекли слезы.
Когда Цзя Лянь вышел, она с укоризной сказала Пин-эр:
– Ты ребенок – неужели ты не понимаешь нашего положения? Раз уж дело приняло такой оборот, зачем тебе еще обо мне заботиться? Как охотно я бы умерла! Только об одном молю: чтобы в память обо мне ты вырастила и воспитала Цяо-цзе! Тогда в загробном мире я с теплым чувством буду вспоминать о твоей доброте!
Пин-эр разрыдалась.
– Не будь глупой, – оборвала ее Фын-цзе. – Мною все недовольны, хотя об этом не говорят прямо. Все считают, что источником неприятностей являются слуги, которые распускали сплетни, но если б я не отдавала деньги в рост, меня ничто не касалось бы. Я старалась заслужить хорошую репутацию, а в результате оказалась хуже всех! Я очень смутно слышала об обвинениях, предъявленных старшему брату Цзя Чжэню, но говорят, будто он чужую жену пытался сделать своей наложницей, а она не захотела ему повиноваться и покончила с собой. В этом деле замешан Чжан. Ты понимаешь, о ком речь? Ведь если это дело раскроется, моему мужу не отвертеться. Да и как мне тогда смотреть в глаза людям?! Как мне хотелось бы умереть сейчас, но покончить с собой не хватает решимости. Зачем ты еще хочешь приглашать врача?! Не значит ли это, что ты не только меня не любишь, но, наоборот, еще желаешь причинить мне зло?
Пин-эр слушала ее и все больше расстраивалась; думая о нынешних затруднениях, она опасалась, что Фын-цзе действительно покончит с собой, и поэтому ни на минуту не оставляла ее без присмотра.
К счастью, матушка Цзя не знала всех подробностей дела, и самочувствие ее в последние дни немного улучшилось: убедившись, что Цзя Чжэну ничто не угрожает, да и глядя на Бао-юйя и Бао-чай, целыми днями не отходивших от нее, она постепенно успокоилась. Так как она очень любила Фын-цзе, то приказала Юань-ян:
– Возьми кое-что из моих вещей и отнеси Фын-цзе! Дай немного денег Пин-эр и прикажи ей, чтобы она хорошенько заботилась о своей госпоже, а я, чем смогу, буду помогать им! – Кроме того, она приказала госпоже Ван заботиться о госпоже Сид.
В это время все строения дворца Нинго перешли в казну, имущество, поместья и прислуга были переписаны и конфискованы. По приказанию матушки Цзя туда послали коляску за госпожой Ю и ее невесткой.
От обитателей некогда пышного дворца Нинго сейчас остались только эти две женщины, если не считать наложниц Пэй-фын и Се-луань. У госпожи Ю и ее невестки не было ни одной служанки. Матушка Цзя выделила для них дом, по соседству с тем, где жила Си-чунь, и назначила четырех пожилых женщин и двух девочек им в услужение. Пищу и все необходимое им приносили с главной кухни дворца Жунго. Одежду и другие вещи посылала матушка Цзя. Деньги на мелкие расходы выдавались из общей семейной казны в таком же количестве, как и всем живущим во дворце Жунго.
Цзя Шэ, Цзя Чжэню и Цзя Жуну, которые находились под стражей в приказе Парчовых одежд, из дому не могли ничего послать, так как семейная казна была пуста, у Фын-цзе ничего не было, а Цзя Лянь оказался в долгах. Цзя Чжэн в хозяйственные дела не вникал и заявил, что надеется на помощь друзей. Цзя Лянь подумал было о родственниках, но не нашел ни одного, кто мог бы ему помочь, так как тетушка Сюэ разорилась, а остальные и вовсе не шли в счет. Тогда он тайком заложил поместья и землю за несколько тысяч лян серебра, чтобы хоть как-нибудь помочь отцу и брату.
Наблюдая за действиями Цзя Ляня, слуги поняли, что их хозяева разорились, и без зазрения совести стали обманывать их, под разными предлогами присваивая себе часть денег, поступавших из поместий.
Но об этом мы рассказывать не будем.
Итак, род Цзя лишился наследственных должностей, Цзя Шэ, Цзя Чжэнь и Цзя Жун сидели в тюрьме, и по их делу велось следствие, госпожа Син и госпожа Ю целыми днями плакали, Фын-цзе находилась на грани смерти, а Бао-юй и Бао-чай, не покидавшие матушку Цзя, могли лишь утешать ее, но не в состоянии были разделить ее печаль. Поэтому дни и ночи матушка Цзя тревожилась, вспоминая о прошлом, пыталась представить себе будущее, и слезы не высыхали на ее щеках.
Однажды вечером, отослав Бао-юйя, она собралась с силами, села на постели и приказала распорядиться, чтобы на всех алтарях Будды в доме воскурили благовония. Кроме того, она приказала у себя во дворе зажечь благовония в большой курильнице и сама, опираясь на палку, вышла во двор. Поняв, что старая госпожа будет молиться Будде, Ху-по заранее разостлала перед курильницей красный молитвенный коврик.
Когда зажгли курения, матушка Цзя опустилась на колени, положила несколько поклонов, прочла сутру и, едва сдерживая слезы, обратилась к Небу и Земле со словами:
– Небесный владыка, бодисатва! Я – урожденная Ши, старшая в семье Цзя, искренне и чистосердечно обращаюсь с молитвой к тебе и прошу проявить милосердие! Наш род Цзя в течение нескольких поколений не причинял никому зла. Я сама помогала своему мужу и поддерживала детей, и хотя не умела творить добро, никогда не делала людям ничего дурного. Но сыновья и внуки сделались надменными и расточительными, распутными и праздными, не дорожили дарованными им Небом благами и в результате лишились всего, чем владели. Сейчас дети мои находятся в тюрьме, что уже само по себе представляет беду и сулит мало счастья, а во всем этом виновата я, грешная, ибо я не поучала как следует своих сыновей и внуков. Владыка Небо, молю тебя помочь моим детям вновь обрести счастье, а больным – здоровье. Пусть я грешна, но прошу тебя, воздай за это должное только мне одной и пощади моих детей! Владыка Небо, пожалей меня за мою искренность, с которой я к тебе обращаюсь, и даруй мне поскорее смерть, дабы я тем самым могла искупить грехи моих детей!
Матушка Цзя окончила молитву и, не скрывая больше скорби, во весь голос зарыдала.
Юань-ян и Чжэнь-чжу, утешая матушку Цзя, под руки увели ее в дом, где находились госпожа Ван, Бао-юй и Бао-чай, которые, как полагалось, вечером пришли справиться о ее здоровье. Глядя на матушку Цзя, они тоже заплакали.
Бао-чай была убита своим горем: она думала, что ее старший брат должен быть казнен и неизвестно, смягчат ли ему наказание; ее свекор и свекровь хотя не пострадали, но в их семье все резче ощущались признаки упадка; Бао-юй был по-прежнему болен и равнодушен ко всему. Подумав о своем будущем, Бао-чай зарыдала еще горше, чем матушка Цзя и госпожа Ван.
Бао-юй тоже расстроился. Он думал, что его бабушка уже стара, но до сих пор не имеет покоя, а отец и мать, глядя на нее, страдают; сестры рассеиваются словно облака. Он вспоминал, как многолюдно было у них в то время, когда они создали «Бегонию» и читали друг другу стихи в «саду Роскошных зрелищ». «С тех пор как умерла Дай-юй, – размышлял он, – я тоскую по ней, хотя и стараюсь скрыть свою тоску, так как рядом со мной Бао-чай. Ей тоже достается немало – она опечалена судьбой брата, беспокоится о матери и совсем перестала улыбаться». Думая о горе Бао-чай, Бао-юй плакал.
Глядя на них, Юань-ян, Цай-юнь, Ин-эр и Си-жэнь задумались о своей судьбе и тоже стали потихоньку всхлипывать. А вслед за ними заплакали и остальные служанки. Итак, все плакали, и некому было утешить их. Комната матушки Цзя наполнилась такими стенаниями, что казалось, дрожат небо и земля. Женщины-служанки, находившиеся снаружи, не понимая, в чем дело, переполошились и бросились к Цзя Чжэну.
Цзя Чжэн, в одиночестве сидевший у себя в кабинете и предававшийся печальным размышлениям, выслушав служанок, со всех ног бросился во внутренние покои. Еще издали услышав доносившиеся оттуда вопли и плач, он решил, что с матушкой Цзя плохо, и сильно разволновался.
Войдя в комнату, он увидел, что матушка Цзя сидит и рыдает. Это немного его успокоило.
– Если матушка скорбит, вы должны утешать ее, а не реветь! – строгим голосом сказал он присутствующим.
Плач тотчас прекратился, и все с недоумением переглянулись, не понимая, как могло получиться, что они все плачут. Цзя Чжэн подошел к матери, успокоил ее, а затем сказал еще несколько напутственных слов остальным.
«Ведь мы пришли утешить старую госпожу, – подумали все. – И как мы об этом позабыли и сами расплакались?»
Пока все смущенно переглядывались, вошла служанка с двумя женщинами из семьи Ши-хоу. Они первым долгом справились о здоровье матушки Цзя, поклонились ей и сказали:
– Наш старый господин, госпожа и барышня слышали о ваших злоключениях, но убеждены, что все окончится хорошо. Они просят господина Цзя Чжэна ни о чем не беспокоиться! Наша барышня сама хотела приехать к вам, но не могла, так как через несколько дней у нее свадьба.
Матушка Цзя поблагодарила женщин и сказала:
– Передайте своим господам от меня поклон! Видимо, все, что произошло с нами, предопределила судьба. Поблагодарите господина и госпожу за беспокойство и скажите, что я как-нибудь приеду сама поблагодарить их. Надеюсь, у вашей барышни будет хороший муж. Не знаете ли вы, каково положение его семьи?
– Семья жениха не очень богата, но он красив и покладист, – отвечали женщины. – Мы видели его несколько раз, и нам кажется, что он очень похож на вашего второго господина Бао-юйя. Кроме того, нам говорили, что он очень учен и талантлив.
– Это хорошо, – обрадовалась матушка Цзя, – вашей барышне повезло. Жаль, что у нее в доме придерживаются порядков, принятых на юге, и мы не могли ни разу взглянуть на ее будущего мужа! Из всей нашей семьи Ши я больше всего любила Сян-юнь, и надо сказать, что из трехсот шестидесяти дней в году она жила у меня более двухсот. Откровенно признаться, когда она выросла, мне хотелось выбрать ей мужа, но так как ее дядя все время был в отъезде, мне неудобно было это сделать. Однако, раз ей так повезло, я спокойна! Мне хотелось бы приехать к вам и осушить кубок вина на ее свадьбе, но, к сожалению, в доме у нас случилось несчастье, и теперь это невозможно. Разве я могу поехать, если сердце мое от горя обливается кровью?! Еще раз прошу, передайте своим господам от меня поклон и привет от всех наших! Кроме того, скажите своей барышне, чтобы она обо мне не беспокоилась. Я уже достаточно стара, и если даже умру – не беда, я прожила много и счастливо. Желаю ей жить с супругом в мире и согласии до самой глубокой старости! – При этих словах на глаза ее опять навернулись слезы.
– Не печальтесь, почтенная госпожа, – успокаивали ее женщины. – Через девять дней после свадьбы барышня со своим мужем приедет домой, а заодно навестит и вас. Тогда вы с нею свидитесь, и мы надеемся, останетесь довольны ее судьбой.
Матушка Цзя кивнула.
Женщины, наконец, вышли. Вести, принесенные ими, не произвели ни на кого впечатления, кроме Бао-юйя, который подумал:
«И почему так устроено, что, как только девушка делается взрослой, ее выдают замуж? Ведь она тогда становится совершенно другим человеком! Сестрица Сян-юнь была замечательной девушкой, а дядя принуждает ее выйти замуж! Наверное, когда мы с ней увидимся, она не удостоит меня взглядом. Ведь тогда и жить не стоит!»
Такая мысль опечалила Бао-юйя, но, глядя на матушку Цзя, успокоившуюся после визита служанок из семьи Ши-хоу, он не стал плакать, а только сидел, погруженный в раздумье.
Вскоре Цзя Чжэн, который никак не мог успокоиться, вновь пришел навестить матушку Цзя. Убедившись, что ей лучше, он приказал позвать Лай Да, велел принести список слуг и служанок и стал внимательно его просматривать. Кроме слуг и служанок, принадлежавших Цзя Шэ и сейчас отошедших в распоряжение казны, во дворце Жунго оставалось двести двенадцать человек. Прислуги мужского пола насчитывалось более сорока. Цзя Чжэн приказал всех позвать и стал расспрашивать, что им известно о доходах и расходах дворца Жунго за последние годы. Главный управляющий принес ему приходно-расходные книги.
Цзя Чжэн проверил книги и убедился, что доходы не могли покрыть расходов. Таким образом, приходилось делать долги, что и значилось в книгах. Он проверил также доходы, поступавшие из поместий, находившихся в восточных провинциях, но и они оказались наполовину меньше, чем во времена его деда, а расходы за это время увеличились почти в десять раз.
Не досмотрев книги до конца, Цзя Чжэн с досадой воскликнул:
– Безобразие! Я думал, что, раз Цзя Лянь ведет хозяйственные дела, у него все в порядке! Оказывается, уже несколько лет мы живем за счет будущих доходов! А внешне все как будто хорошо! Если бы мы не относились с пренебрежением к жалованью, которое нам выплачивают из государственной казны, а старались жить на него, разве мы дошли бы до разорения?! Если даже начать экономить, теперь уже поздно!
Заложив руки за спину, Цзя Чжэн в раздумье стал расхаживать по комнате.
Слуги, видя, что он не разбирается в делах и только зря горячится, говорили ему:
– Не волнуйтесь, господин, не только у вас такое положение. Даже у ванов не всегда хватает денег! Но они внешне стараются показать, будто богаты и живут в роскоши, пока совсем не разорятся. Вы все же удостоились милости государя, и вам оставили ваше имущество! А если бы оно все перешло в казну?!
– Глупости! – раздраженно говорил Цзя Чжэн. – Совести у вас нет! Пока ваши хозяева жили хорошо, вы тратили сколько вам вздумается и все промотали, а когда хозяевам стало туго, одни из вас сбежали, другие стали просить, чтобы их отпустили! Разве кто-нибудь подумал, что будет с хозяевами?! Вы говорите, что мое имущество не конфисковано! Что вы понимаете? О нас идет такая молва, что никакое состояние не сможет поддержать нашу репутацию! Что же могут сделать бахвальством и обманом? Раз уж пришла беда, валите все на хозяев! Все считают Бао Эра виновным в том, в чем обвиняют Цзя Шэ и Цзя Чжэня, а я этого Бао Эра не вижу ни в каких списках! Как это объяснить?
– Его в наших списках и не может быть, – отвечали ему слуги. – Он сначала значился в списках слуг дворца Нинго. Потом второй господин Цзя Лянь, убедившись, что Бао Эр честен, взял его к себе вместе с женой. Когда у Бао Эра умерла жена, он возвратился во дворец Нинго. Когда вы, господин, еще служили в ямыне, а старая госпожа и госпожи уехали сопровождать гроб Гуй-фэй, хозяйственными делами в доме управлял господин Цзя Чжэнь, и он опять привел сюда Бао Эра. А через некоторое время Бао Эр ушел от нас. Разве вы можете знать об этом, господин, если не занимаетесь домашними делами?! Неужели вы думаете, что списки всегда соответствуют тому, что есть на самом деле?! Как каждый человек имеет по несколько родственников, так и у каждого слуги есть по несколько других, подчиненных ему слуг! Но не всех их заносят в списки.
– Вот это и плохо! – заметил Цзя Чжэн.
Понимая, что не так легко разобраться в этих списках, Цзя Чжэн выгнал слуг. Он принял насчет них твердое решение, но осуществление его отложил до тех пор, пока не освободят Цзя Шэ.
Однажды, когда Цзя Чжэн сидел у себя в кабинете и предавался размышлениям, к нему вбежал человек:
– Господин, вас немедленно требуют ко двору, государь хочет вас о чем-то спросить.
Взволнованный Цзя Чжэн стал собираться.
Кто не знает, зачем его вызывали, пусть прочтет следующую главу.