Итак, госпожа Ван послала служанку за Бао-чай; когда та явилась и справилась о здоровье, госпожа Ван сказала:
– Нынче третья сестра Тань-чунь выходит замуж, и ты, как жена ее брата, обязана сделать ей наставления. Это тем более необходимо, что вы приходитесь друг другу сестрами. Тань-чунь девушка умная, и тебе легко будет разговаривать с ней. Я слышала, что, когда Бао-юй узнал, что третья сестра выходит замуж, он разрыдался. Постарайся его утешить! К сожалению, мое здоровье совершенно расстроилось, да и Фын-цзе почти все время болеет. Ты умница и должна понимать, что, присматривая за делами, нельзя допускать непорядки только потому, что не хочется обижать людей. Еще придет время, когда все хозяйственные дела в доме лягут на твои плечи.
Бао-чай только поддакивала госпоже Ван.
– Есть у меня к тебе еще одно дело, – продолжала госпожа Ван. – Вчера Фын-цзе привела ко мне дочку старухи Лю и сказала, что хочет назначить ее служанкой в ваши комнаты.
– Сегодня Пин-эр привела ее к нам. Она говорит, что вторая госпожа Фын-цзе так приказала, – поспешила вставить Бао-чай.
– Совершенно верно, – кивнула госпожа Ван. – Я подумала над тем, что сказала мне Фын-цзе, и решила, что никаких причин отказывать ей нет. Только, судя по внешнему виду, эта девочка не слишком скромна. Когда-то я прогнала из комнат Бао-юйя нескольких служанок, коварных, как лисицы-оборотни. Ты, разумеется, об этом знала и из сада переехала жить к себе домой. Но сейчас, когда ты здесь, я уверена, что ничего подобного не случится. Только прошу тебя, будь внимательнее! Из всех ваших служанок лишь на Си-жэнь можно вполне положиться.
Бао-чай снова поддакнула, произнесла несколько ничего не значащих фраз и ушла.
О том, как после обеда Бао-чай навестила Тань-чунь и напутствовала ее теплыми словами, мы здесь рассказывать не будем.
На следующий день Тань-чунь должна была отправляться в дорогу и пришла попрощаться с Бао-юйем. Юноше, конечно, тяжело было расставаться с нею. Когда Тань-чунь завела речь о высоком долге, Бао-юй опустил голову и умолк. Но потом печаль его вдруг сменилась радостью, словно он избавился от заблуждений и прозрел.
После этого Тань-чунь спокойно попрощалась с остальными родственниками, села в паланкин и отправилась в далекий путь.
Прежде все сестры жили в «саду Роскошных зрелищ», но после кончины Юань-чунь там перестали поддерживать порядок. Потом, когда Бао-юй женился, Дай-юй умерла, а Ши Сян-юнь уехала, Ли Вань, Тань-чунь и Си-чунь тоже переселились в свои комнаты. Только в ясные дни и лунные вечера они, как и прежде, встречались в саду, смеялись и шутили.
Однако сейчас Тань-чунь уехала, да и Бао-юй стал мрачным и равнодушным ко всему и не выходил из дому. Поэтому в саду было совершенно пустынно, и, кроме людей, присматривавших за садом, сюда никто не заглядывал.
В день отъезда Тань-чунь госпожа Ю пришла проводить ее. Когда она собралась возвращаться домой, было уже поздно. Она не стала дожидаться, пока подадут коляску, и решила пройти пешком через садовую калитку, которая в прошлые годы служила ближайшим проходом из дворца Нинго во дворец Жунго. Повсюду в саду чувствовалось запустение. Хотя террасы и беседки стояли на прежних местах, но госпожа Ю ощущала непонятную тревогу, словно что-то потеряла. Когда она вернулась домой, у нее вдруг появился жар. Два дня она держалась, но потом слегла. Днем ей бывало легче, а по ночам все тело горело, и она бредила.
Врач сообщил Цзя Чжэню, что госпожа Ю простудилась, и так как болезнь, совершая цикл[127], перешла на желудок, у больной начался бред. Он заверил, что все будет благополучно и больная скоро поправится.
Госпожа Ю несколько раз принимала лекарство, но оно нисколько не помогало. У госпожи Ю начались приступы безумия.
Взволнованный Цзя Чжэнь позвал сына.
– Разузнай, есть ли поблизости хорошие врачи, – приказал он. – Если найдешь, пригласи сразу нескольких!
– Тот врач, который приходил, пользуется наибольшей славой, – отвечал Цзя Жун. – Мне кажется, что болезнь моей матери лекарствами не вылечишь.
– Вздор! – рассердился Цзя Чжэнь. – Может быть, по-твоему, ее вовсе лечить не нужно?
– Речь не о том, что не надо лечить, – возразил Цзя Жун. – Моя матушка недавно ходила во дворец Жунго, а возвратилась оттуда через сад. Я заметил, что, как только она пришла домой, у нее появился жар – не иначе как она повстречалась с каким-то оборотнем. Я слышал, что за городом живет некий уроженец юга Мао Бань-сянь, который замечательно гадает. Лучше всего пригласить его, пусть погадает. Если он сделает предсказание, которому можно верить, выполним все, что он скажет; если это не поможет – пригласим врача.
Выслушав сына, Цзя Чжэнь тотчас же велел привезти гадателя.
Цзя Жун принял Мао Бань-сяня в кабинете, предложил ему сесть и угостил чаем. Прихлебывая чай, гадатель говорил:
– Значит, это вы позвали меня?! Позвольте спросить, о чем я должен гадать?
– Мать моя тяжело заболела, – отвечал Цзя Жун, – просим вас погадать о ее дальнейшей судьбе.
– В таком случае дайте мне чистой воды, чтобы я мог вымыть руки, – первым долгом приказал гадатель, – и принесите столик с курильницей – я вытащу из стакана гадательную пластинку.
Вскоре слуги сделали все необходимые приготовления. Мао Бань-сянь вытащил из-за пазухи стакан с гадательными пластинками, подошел к столику, совершил низкий поклон и, встряхнув стакан, произнес:
– Почтительно кланяюсь Небу и Земле, взываю к сокрытым силам природы, дабы они помогли сделать правильное предсказание, а добрые духи исполнили его. Настоящий верующий из рода Цзя, вследствие болезни своей матери, почтительно обращается с просьбой к четырем мудрецам – Фу-си, Вэнь-вану, Чжоу-гуну и Кун-цзы, чтобы они обратили на него свое милостивое внимание. Прошу вас, великие мудрецы, дайте мне способность проникнуть в глубокие тайны судьбы, и если она предназначила больной несчастье, я сообщу о несчастье, если ее ждет счастье – объявлю о счастье. Прежде всего, прошу вас, пошлите мне триграммы, кои позволят предсказать, какие превращения ждут больную!
С этими словами он вытряхнул из стакана на блюдо одну пластинку.
– Первая триграмма, – сказал он, – «цзяо»!
Он снова потряс стакан и объявил, что выпала триграмма «дань». Третьей триграммой снова оказалась «цзяо».
Собрав гадательные пластинки, Мао Бань-сянь произнес:
– Итак, триграммы, говорящие о превращениях, объявлены, теперь прошу послать мне триграммы, по коим возможно предсказывать счастье и несчастье и составить гексаграмму.
Он снова вытащил три пластинки, и на всех оказались триграммы «дань».
Собрав пластинки, Мао Бань-сянь сел и сказал:
– Садитесь, садитесь, пожалуйста! Позвольте мне теперь подумать, что же получилось. В целом гексаграмма указывает, что «счастье еще не пришло». Триграмма, относящаяся к лицу, которое гадает, то есть к вам, выпала третьей, и предвещает она, что вы, брат, лишитесь богатства. Но сейчас вы гадаете о судьбе матери, поэтому нужно обращаться к первой триграмме. Эта триграмма показывает, что ваши родители повстречали какого-то злого духа. Пятая триграмма тоже связана со злым духом, а это значит, что у вашей матушки серьезная болезнь. Нет-нет! Ничего опасного не случится, так как стихия воды под первым циклическим знаком «цзы» и двенадцатым циклическим знаком «хай» скована, в действие вступила стихия дерева под третьим циклическим знаком «инь», в результате чего возник огонь. Триграмму, относящуюся к лицу, на которое гадают, можно истолковать в том смысле, что сын или внук все же победят злого духа. Через два дня злой дух из стихии воды под циклическим знаком «цзы» будет изгнан, и в день, обозначаемый одиннадцатым циклическим знаком «сюй», ваша матушка поправится. Только в триграмме, относящейся к отцу, есть измененное изображение злого духа, а это значит, что вашему батюшке тоже грозит что-то неприятное. Триграмма же, относящаяся к вам, предвещает несчастье более тяжелое, чем ограбление. В день, когда будет процветать стихия воды, а стихия земли придет в упадок, должна случиться неприятность для вас.
Мао Бань-сянь умолк и стал теребить бородку.
Сначала рассуждения гадателя казались Цзя Жуну нелепыми, и ему хотелось смеяться. Но уверенный тон Мао Бань-сяня смутил его. Испугавшись за судьбу отца, Цзя Жун с тревогой спросил гадателя:
– О том, что произошло, вы сказали совершенно точно, но все же чем больна моя мать?
– Судя по гескаграмме, болезнь вашей матушки вызвана борьбой стихии воды со стихией огня, а это значит, что в ее теле соединились жар и холод. Если вы хотите знать точно, чем она больна, придется погадать по книге «Взаимодействие стихий», потому что гадание на стеблях травы здесь не поможет.
– И вы знакомы со всеми этими видами гаданий? – поинтересовался Цзя Жун.
– Немного знаком.
Цзя Жун попросил его погадать и сообщил ему гороскоп матери. Тогда Мао Бань-сянь нарисовал круг, расставил символы духов и начал гадать. Оказалось, что на циклический знак «сюй» приходится дух белого тигра, в связи с чем гадатель сказал:
– Гадание говорит о «рассеянии души разума». Белый тигр является злым духом, но в периоды общего процветания действия его ограничены и он не может творить зла. Когда же начинает властвовать дух смерти, он, как настоящий голодный тигр, причиняет людям беды. При столкновении с ним душа разума в страхе стремится убежать и рассеяться. Получившееся у нас сочетание символов указывает, что душа разума улетела из тела, а печаль и сомнения остаются в нем. Если речь идет о болезни, то здесь можно предсказать смертельный исход, в отношении же судебной тяжбы – проигрыш дела. Обычно тигр выходит на добычу на закате солнца, из этого можно заключить, что болезнь возникла незадолго до наступления вечера. В толкованиях на подобное сочетание знаков сказано: «У всякого, кому при гадании выпало такое сочетание знаков, в жилище водится оборотень тигра или же имеется его образ». Если бы вы гадали о своем батюшке, я опять-таки сказал бы, что и ему грозит опасность. Об этом говорит сочетание знаков «тигр» и «солнце», ибо тигр при солнце причиняет зло мужчинам, а при луне – женщинам. Одним словом, гадание предвещает несчастье.
Не дослушав гадателя до конца, Цзя Жун от страха побледнел.
– Вы сказали правильно, учитель, – произнес он, – но только мне кажется, что это гадание не очень согласуется с первым. Все-таки грозит нам что-нибудь?
– Не торопитесь, – остановил его Мао Бань-сянь, – позвольте мне еще раз внимательно посмотреть!
Гадатель опустил голову, долго бормотал что-то себе под нос и вдруг воскликнул:
– Все обойдется хорошо, есть спасительная звезда! Гадание показывает, что добрый дух, которого вы видите над циклическим знаком «сы», принесет вам спасение. О таком сочетании знаков сказано: «Душа разума рассеивается, а душа тела возвращается». Сначала у вас будет горе, но оно сменится радостью. Ничего опасного не случится, нужно только быть настороже!
Цзя Жун уплатил гадателю, проводил его, а затем сообщил отцу, что, как показало гадание, болезнь госпожи Ю началась под вечер вследствие встречи с духом белого тигра.
– Ты же говорил, что позавчера вечером мать возвращалась домой через сад, – произнес Цзя Чжэнь. – Разве это не значит, что она и столкнулась там с тигром? Помнишь, вторая тетушка Фын-цзе ходила в сад, а по возвращении оттуда заболела? Она ничего особенного там не видела, но служанки, сопровождавшие ее, утверждали, будто видели на горке лохматое чудовище с огромными, как фонари, глазами, которое даже разговаривало с Фын-цзе и сильно напугало ее.
– Как же не помнить?! – воскликнул Цзя Жун. – Я еще слышал, как Бэй-мин рассказывал, будто Цин-вэнь после смерти стала духом-хранителем лотосов, растущих в саду, и потом, когда умирала барышня Линь Дай-юй, откуда-то слышалась музыка. Дай-юй наверняка стала духом-покровителем цветов. Плохо дело, если в нашем саду завелось столько привидений! Прежде, когда там находилось много людей и преобладала сила «света», они не могли причинить вреда; но сейчас сад обезлюдел, и, видимо, матушка, проходя по саду, растоптала какой-нибудь цветок, чем вызвала недовольство его духа-хранителя, или же повстречалась с нечистой силой. Предсказание все-таки точное.
– А не говорил гадатель, грозит ли нам какая-нибудь опасность? – спросил Цзя Чжэнь.
– Судя по его словам, матушка должна выздороветь в день, обозначаемый циклическим знаком «сюй», – ответил Цзя Жун. – Но он предупредил, что выздоровление может наступить на два дня раньше либо на два дня позже.
– В этом тоже есть какая-нибудь причина? – спросил Цзя Чжэнь.
– Нет, он просто сказал это из опасения, что слишком точное предсказание может вызвать у вас недоверие, – ответил Цзя Жун.
На этом разговор прервался, так как из внутренней комнаты послышался голос:
– Госпожа рвется в сад, служанки не могут с ней справиться.
Цзя Чжэнь и Цзя Жун бросились во внутреннюю комнату, чтобы успокоить госпожу Ю, но та металась в бреду и кричала:
– Одетая в красное зовет меня! Одетая в зеленое прогоняет меня!
Людям, стоявшим перед ее постелью, хотелось смеяться, и вместе с тем им было страшно.
Цзя Чжэнь немедленно приказал служанкам купить жертвенных денег и сжечь их в саду. Приказание его было исполнено. В эту ночь госпожа Ю пропотела, и ей стало немного легче. Когда же наступил день под циклическим знаком «сюй», она почувствовала себя почти здоровой.
Молва о случившемся быстро распространилась вокруг: один человек рассказал десятерым, десять рассказали сотне, в конце концов не только во дворцах Нинго и Жунго, но и далеко за их пределами узнали, что в «саду Роскошных зрелищ» появилась нечистая сила. Напуганные слухами, люди, которые присматривали за садом, перестали ухаживать за цветами и деревьями, поливать их и собирать плоды. Они боялись ходить в сад по вечерам, и теперь в нем безраздельно властвовали одичавшие звери и птицы. А впоследствии люди решались появляться в саду только днем, группами, да еще имея при себе оружие.
Через некоторое время заболел Цзя Чжэнь. Он не приглашал врачей, но когда ему становилось легче, ходил в сад, сжигал там жертвенные бумажные деньги и давал обеты; когда же состояние его ухудшалось, он только молился звездам и кланялся Ковшу.
Когда Цзя Чжэнь поправился, заболел Цзя Жун.
Так продолжалось несколько месяцев, и все это время обитатели обоих дворцов жили в страхе и тревоге; с этих пор широко распространилась молва, что все травы и деревья в саду не что иное, как оборотни!
Доходы от сада больше не поступали, и в результате снова пришлось выплачивать из общей казны жалованье слугам и служанкам, а это еще больше подрывало и без того расстроенное благосостояние хозяев дворца Жунго. Но люди, присматривавшие за садом, уже не мечтали о каких-то выгодах, единственным их желанием было поскорее уйти оттуда. Они сами распускали ужасные слухи об оборотнях, а затем просили, чтобы их отпустили из сада. Ворота сада теперь были накрепко заперты. В величественных башнях и высоких покоях, в украшенных рубинами павильонах и на отделанных яшмой террасах поселились птицы и животные.
Сейчас речь пойдет о двоюродном брате Цин-вэнь, которого звали У Гуй. Он жил у самого входа в «сад Роскошных зрелищ».
После смерти Цин-вэнь жена У Гуя, прослышав о том, что девушка стала духом-покровителем цветов, по вечерам не отваживалась выходить из дому.
Однажды У Гуй отправился за покупками и задержался. Его жена как раз была больна и в его отсутствие выпила лекарство, но не то, которое следовало; вечером, возвратившись домой, муж нашел ее мертвой. Люди недолюбливали эту распущенную женщину и стали распускать слухи, будто привидение перебралось через стену сада и утащило ее душу.
Эти слухи достигли ушей матушки Цзя и страшно взволновали ее. Она велела еще нескольким служанкам жить в доме Бао-юйя, а слугам приказала по ночам ходить дозором по дворцу и отбивать стражи. Одни служанки рассказывали Бао-юйю, будто видели краснолицего оборотня, другие уверяли, что им повстречалась красавица-девушка, и юноша, слушая их, дрожал от страха.
К счастью, у Бао-чай была твердая рука. Понимая, что служанки болтают вздор, она пригрозила поколотить их, и подобные разговоры прекратились, но обитатели дворца не чувствовали себя спокойно – всюду им мерещились духи. Было увеличено количество сторожей, а следовательно, возросли расходы.
Один лишь Цзя Шэ ничему не верил:
– Такой великолепный сад! Откуда там могут быть привидения?
Однажды в ясный солнечный день в сопровождении нескольких вооруженных слуг он отправился в сад. Его пытались отговорить от опасной затеи, но он и слушать не хотел.
В саду все было запущено и мрачно и производило гнетущее впечатление. Цзя Шэ крепился, упорно шел вперед, и слуги, дрожа от страха, следовали за ним.
Среди слуг, сопровождавших Цзя Шэ, был молодой парнишка, который трусил больше остальных. По дороге в сад он все время дрожал, а тут еще вдруг он услышал, как рядом в кустах что-то зашуршало. Он пугливо оглянулся и, заметив что-то пестрое и яркое, закричал от ужаса и рухнул на землю.
Цзя Шэ повернулся и спросил, в чем дело. Паренек прерывающимся голосом стал рассказывать ему:
– Я только что своими глазами видел, как оборотень с желтым лицом и красной бородой, одетый в зеленую одежду, побежал в грот за рощицей!..
– Кто еще видел? – спросил Цзя Шэ, сам порядком струсив.
Нашлось несколько слуг, которые, как говорится, «постарались держать лодку по течению».
– Мы видели!! – в один голос воскликнули они. – Только не осмелились вас тревожить, потому что вы шли впереди.
Это было сказано настолько убедительно, что Цзя Шэ испугался не на шутку и не решился идти дальше. На обратном пути он строго-настрого наказал слугам в случае расспросов домашних отвечать, что ничего подозрительного в саду не обнаружили. Но в душе он теперь уверовал, что сад заколдован, и решил пригласить даосов, состоявших на государственной службе, чтобы они изгнали нечистую силу.
Однако Цзя Шэ ошибся в слугах. Он даже не предполагал, что они из пустяка могут раздуть целое дело!
Едва слуги поняли, что Цзя Шэ струсил, они, вопреки его приказанию, принялись сочинять всякие небылицы, и те, кто слушал их, только уши развешивали и диву давались.
Цзя Шэ между тем пригласил даосов для изгнания из сада наваждений и нечистой силы.
Когда настал счастливый день для совершения церемонии, в «зале Свидания с родными» был воздвигнут алтарь. На возвышении поставили статуи владык трех высших миров, рядом с ними – изображения двадцати восьми небесных созвездий и четырех великих полководцев – Ma, Чжао, Вэня и Чжоу, а пониже развесили портреты тридцати шести небесных полководцев. По обе стороны стояли даосские ритуальные сосуды и курильницы с благовониями, над алтарем высились знамена и знаки пяти стран света.
Из даосского ведомства прибыло сорок девять монахов, которые весь день совершали церемонию очищения алтаря. Потом три старших даоса-наставника воскурили благовония и ударили в барабаны. Даосские наставники в шапках с изображением семи звезд и облаченные в одеяния девяти небесных духов и восьми гадательных триграмм, обутые в туфли, в каких бессмертные возносились к облакам, держа в руках таблички из слоновой кости, совершили поклоны и вознесли молитвы божествам. Целый день длилось чтение «Канона познания первоначальной истины», чтобы оградить людей от несчастий, изгнать наваждения и привлечь в дом счастье, и лишь после этого вывесили обращение к духам, на котором крупными иероглифами было написано:
«Просим великих владык Тай-и[128], Хунь-юаня[129] и Шан-цина[130], творящих чудеса, наставляющих и поучающих, повелеть духам подвластных им миров снизойти к нашему алтарю и выслушать обращенную к ним смиренную просьбу».
В этот день все обитатели дворцов собрались в саду, чтобы поглядеть на торжественную церемонию, совершаемую даосами, и с восхищением говорили:
– Вот это заклинание! Оборотни и привидения убежали без оглядки, если против них призвали таких духов и полководцев!
Все сгрудились перед алтарем, когда даосские послушники подняли флаги и расставили их соответственно пяти странам света, ожидая, пока их наставники произнесут заклинанье. Три даосских наставника, один из которых держал в руках драгоценный меч и сосуд с наговорной водой, другой – черный флаг с изображением семи звезд, а третий – плеть с рукояткой из персикового дерева[131], – встали перед алтарем. На алтарь поставили ритуальный даосский сосуд, в котором лежали три пластинки с написанными на них повелениями духам; наставники прочитали повеления, и знамена раздвинулись. Тогда наставники спустились с возвышения и приказали людям из дворца Жунго провести их по всем башням, покоям, залам, беседкам, домам и террасам, павильонам и дворцам, по склонам горок и берегам ручьев, и всюду они кропили наговорной водой и чертили знаки мечом. Затем все даосы снова собрались у алтаря. Старший даосский наставник поднял плеть и нанес несколько ударов по воздуху.
Обитатели дворцов решили, что он поймал беса, и бросились к нему, надеясь увидеть беса своими глазами, но, как ни вглядывались, ничего им заметить не удалось.
Между тем наставник велел подать кувшин, загнал в него всю нечистую силу и запечатал печатью. Красной тушью он написал на кувшине заклинание, велел отнести кувшин в храм, а сам спустился с алтаря и возблагодарил полководцев.
Цзя Шэ приблизился к даосскому наставнику и почтительно поклонился ему.
Цзя Жун посмеивался и потихоньку говорил своим сверстникам:
– Какая торжественная церемония! Мы-то думали поглядеть на нечистую силу, а ее приходится искать! Никак не поймешь, изловили ее или нет?
– Дурень! – выругался Цзя Чжэнь, случайно услышавший слова сына. – Привидения и нечистая сила принимают видимую форму только тогда, когда собираются вместе, а если они рассеиваются, то превращаются в пар. Разве они посмеют принять форму, если здесь собралось столько грозных небесных полководцев?! Главное – всю эту мерзость посадить в кувшин, чтобы она не причиняла зла.
Слова Цзя Чжэня были не особенно убедительны, но возражать никто не стал.
Что касается слуг, то как только они узнали, что все привидения пойманы, их сомнения бесследно исчезли, страхи прошли, и все нелепые слухи сразу же прекратились. Цзя Чжэнь, который теперь уже совершенно оправился от болезни, более других восхвалял даосских наставников.
Только молодой слуга, который перепугался, когда сопровождал Цзя Шэ во время его выхода в сад, во всеуслышание рассказывал:
– Не знаю, из-за чего произошел весь этот переполох! В тот день, когда мы со старшим господином ходили в сад, я ясно заметил, как мимо нас пролетел большой фазан, а Шуань-эр так перепугался, что стал уверять старшего господина, будто видел оборотня! Мы знали, что он врет, но поддержали его, и старший господин поверил. И вот нам удалось увидеть веселую церемонию!
Люди не верили этому рассказу, но молчали.
Однажды Цзя Шэ подумал, что следовало бы назначить несколько слуг для присмотра за садом, чтобы там не устроили себе прибежище всякие мошенники и воры. Он уже собирался об этом распорядиться, как вдруг вошел Цзя Лянь. Справившись о здоровье отца, он сказал:
– Сегодня у дяди я слышал нелепую весть, будто генерал-губернатор провинции, в которой служит дядюшка Цзя Чжэн, прислал государю жалобу о том, что Цзя Чжэн перепоручил сбор хлебного налога подчиненным, а те, злоупотребляя властью, взимали налог в двойном размере. Ныне генерал-губернатор просит о снятии дядюшки с должности.
Цзя Шэ не на шутку встревожился.
– Может быть, это сплетни? – с надеждой в голосе спросил он. – Ведь только недавно Цзя Чжэн прислал письмо, где писал о приезде Тань-чунь, о ее свадьбе и просил не беспокоиться. Он даже сообщал, что генерал-губернатор лично поздравлял его и устроил в честь него угощение. Где это видано, чтобы человек, выразивший желание с кем-то породниться, стал жаловаться на своего родственника?! Ты пока никому ничего не рассказывай, а постарайся обо всем узнать в ведомстве чинов.
Цзя Лянь удалился. Но не прошло и половины дня, как он вернулся и сообщил:
– Я только что был в ведомстве чинов и узнал, что на дядю Цзя Чжэна действительно подана жалоба государю. Генерал-губернатор обвинил дядю в злоупотреблениях, но государь оказался столь милостивым, что не велел передавать дело на рассмотрение ведомства, а издал указ, в котором говорится: «Чиновник, который не следит за своими подчиненными и позволяет им в нарушение закона взимать двойной налог, должен быть уволен со службы. Но принимая во внимание, что вышеупомянутый чиновник служит в провинции недавно и был обманут своими подчиненными, повелеваем понизить его в звании на три ступени и милостиво разрешаем ему возвратиться в столицу, дабы снова приступить к выполнению обязанностей в ведомстве работ». Эти сведения достоверны. Как раз в то время, когда в ведомстве чинов происходил этот разговор, начальник одного уезда приехал просить аудиенции у государя и рассказывал, что дядя очень волнуется. Он отзывался о дяде как о хорошем начальнике, но только считает, что дядя не умеет использовать людей, поэтому они начали мошенничать и погубили его доброе имя. Об этом давно было известно генерал-губернатору, но он защищал дядю, считая его честным человеком, и никто не понимает, почему он вдруг вздумал пожаловаться государю. Возможно, он это сделал нарочно, чтобы предупредить скандал. Видимо, этим он хотел добиться для дяди более легкого наказания.
Цзя Шэ перебил Цзя Ляня:
– Пойди и расскажи все своей тете, но только так, чтобы старая госпожа не слышала.
Цзя Лянь кивнул и отправился к госпоже Ван.
Если вы хотите знать, о чем он разговаривал с госпожой Ван, прочтите следующую главу.