А сейчас речь пойдет о том, как Фын-цзе возвратилась домой и, так как Цзя Ляня еще не было, сама позвала служанок и приказала им немедленно приготовить все, что может понадобиться Тань-чунь на дорогу.

Когда наступил вечер, Фын-цзе вспомнила о Тань-чунь и захотела навестить ее. Взяв с собой Фын-эр и двух девочек-служанок, она приказала третьей девочке идти с зажженным фонарем впереди. Когда они вышли за ворота, на небе ярко светила луна, и Фын-цзе приказала:

– Пусть служанка с фонарем вернется обратно!

Вскоре они подошли к чайной и услышали через окно какие-то звуки: не то бормотание, не то плач. Фын-цзе подумала, что это старые служанки, чем-то обиженные, выражают недовольство, забеспокоилась и тут же велела Сяо-хун зайти в чайную и как бы невзначай постараться узнать, что случилось.

Фын-цзе в сопровождении Фын-эр подошла к воротам сада. Ворота не были заперты, а лишь прикрыты, и двое слуг, распахнув ворота, впустили их. Луна, казалось, светила еще ярче, резко вырисовывая тени деревьев; не слышно было ни звука, повсюду было пусто и безмолвно.

Фын-цзе и Фын-эр собирались свернуть на дорожку, ведущую к «кабинету Осенней свежести», как вдруг с шумом налетел порыв ветра и на землю посыпались листья. Весь сад наполнился шелестом, в ветвях деревьев послышался свист, и встревоженные птицы, устроившиеся было на ночлег, с криками взмыли кверху.

Фын-цзе недавно выпила вина и разгорячилась, но сейчас ее стало знобить. Фын-эр, шедшая позади, тоже поежилась:

– Ну и холодно!

– Принеси мне безрукавку на беличьем меху! – не выдержав, приказала Фын-цзе. – Я буду ждать тебя у третьей барышни!

Фын-эр только и ждала разрешения, как бы убежать, чтобы одеться потеплее, и когда Фын-цзе обратилась к ней, она поддакнула и тут же исчезла.

Фын-цзе пошла вперед и вдруг услышала позади себя шипение, словно кто-то с шумом втягивал в нос воздух. Фын-цзе невольно обернулась, и волосы на ее голове встали дыбом: перед ней было какое-то черное-черное существо, оно вытянуло нос по направлению к ней, и глаза его сверкали, как фонари. От страха у Фын-цзе душа ушла в пятки, и она громко вскрикнула.

Но это оказалась всего-навсего большая собака, которая, вильнув хвостом, взбежала на горку и уселась на задние лапы, словно приветствуя Фын-цзе.

Поджилки все еще тряслись у Фын-цзе, и она со всех ног бросилась в «кабинет Осенней свежести». Но едва она обогнула горку, как ей показалось, что впереди мелькнула человеческая тень.

Фын-цзе подумала, что это какая-нибудь из здешних служанок, и окликнула:

– Кто это?

Ответа не последовало. Фын-цзе окликнула снова, но тень не отозвалась, стремительно метнулась прочь и скрылась.

После этого Фын-цзе почудилось, что у нее за спиной кто-то говорит:

– Тетушка, неужели вы меня не узнали?

Фын-цзе стремительно обернулась и увидела неподалеку от себя красивую, изящно одетую женщину. Женщина показалась ей знакомой, но она не могла вспомнить, где ее видела.

– Тетушка, вы, как и прежде, наслаждаетесь богатством и роскошью, – продолжала женщина. – И как вы могли забыть мой наказ заботиться об укреплении благосостояния нашей семьи на многие годы?!

Фын-цзе слушала ее, опустив голову, но вспомнить, кто эта женщина, так и не могла.

– Ведь вы когда-то меня любили, – добавила женщина. – Как вы могли об этом забыть?

Только теперь Фын-цзе вспомнила, что это – первая жена Цзя Жуна – госпожа Цинь Кэ-цин.

– Ай-я-я! – воскликнула она. – Ведь ты же давно умерла! Как ты сюда попала?

Думая, что это наваждение, она плюнула и собралась уходить. Но, повернувшись, она споткнулась о камень и в это мгновение словно очнулась от сна и почувствовала, что вся покрыта холодным потом.

Хотя Фын-цзе была вне себя от пережитого ужаса, она сохраняла ясное сознание. Так как Сяо-хун и Фын-эр успели вернуться и приближались к ней, она, не желая стать посмешищем и предметом пересуд, поспешно поднялась и сказала:

– Почему вас так долго не было? Дайте скорее одежду!

Фын-эр тотчас подала ей теплую одежду, а Сяо-хун подхватила Фын-цзе под руку, собираясь вести ее дальше.

– Идемте обратно, – заторопилась Фын-цзе, – я только что там была, они уже спят.

С этими словами она торопливо направилась домой, и служанки последовали за нею.

Цзя Лянь уже вернулся. Фын-цзе заметила, что он очень бледен, и хотела расспросить его, в чем дело, но, зная характер мужа, не осмеливалась прямо задавать ему вопросы и легла спать.

На следующий день Цзя Лянь встал во время пятой стражи, собираясь идти к главному цензору Цю Ши-аню по служебным делам, но так как было еще рано, он решил сначала просмотреть вестник, присланный накануне и лежавший на столе.

В самом начале ведомство чинов сообщало, что государь распорядился избрать в ведомство достойного человека на должность чжунлана. Затем ведомство наказаний опубликовало сообщение генерал-губернатора Юньнани Ван Чжуна о том, что им поймано восемнадцать контрабандистов, провозивших через границу ружья и огневое зелье. Во главе шайки стоял Бао Инь – слуга гуна, Умиротворителя государства Цзя Хуа.

Немного подумав, Цзя Лянь стал читать дальше.

Цы-ши Ли Сяо из округа Сучжоу сообщал, что господа покровительствуют слугам, а те, пользуясь безнаказанностью, чинят беззакония, а один из них даже убил целомудренную женщину. Фамилия убийцы была Ши Фу; на допросе он признался, что принадлежит к слугам господина Цзя Фаня.

Когда Цзя Лянь прочел это сообщение, ему стало не по себе. Он хотел читать дальше, но боясь, что опоздает на свидание с Цю Ши-анем, даже не стал дожидаться завтрака и потребовал себе одежду.

В это время Пин-эр принесла чай. Цзя Лянь выпил два глотка, выбежал во двор, вскочил на коня и уехал.

Пин-эр стала убирать оставленную Цзя Лянем одежду; Фын-цзе хотела встать, но Пин-эр сказала ей:

– Госпожа, вы ночью почти не спали. Полежите немного! Если хотите, я разотру вам тело!

Фын-цзе ничего не ответила.

Пин-эр поняла, что она не возражает. Взобравшись на кан, она села возле Фын-цзе и принялась растирать ее. Фын-цзе стала засыпать, но тут послышался плач Цяо-цзе, и она снова открыла глаза.

– Мамка Ли, ты что там делаешь? – окликнула няньку Пин-эр. – Успокой девочку. Уж слишком ты любишь спать!

Нянька Ли проснулась и, услышав слова Пин-эр, осталась очень недовольной. Она несколько раз шлепнула девочку и проворчала:

– Дьявол! Чтоб ты подохла! Только и знаешь орать, словно твою мать хоронят!

Старуха заскрежетала зубами от злобы, но тут же спохватилась и начала ласково гладить девочку. Однако девочка еще громче расплакалась.

– Безобразие! – услышав крик дочери, воскликнула Фын-цзе. – Опять она бьет девочку! Пин-эр, поддай хорошенько этой дрянной бабе, а ребенка принеси сюда!

– Не сердитесь, госпожа, разве старуха смеет грубо обращаться с девочкой?! – произнесла Пин-эр. – Может быть, она по неосторожности толкнула девочку. Поколотить старуху, конечно, можно, но ведь завтра все начнут судачить, будто мы понапрасну бьем своих людей!

Фын-цзе ничего не ответила, а только тяжело вздохнула.

– Погляди на меня, во что я превратилась. Если я умру, моя девочка останется на произвол судьбы!

– Зачем вы так говорите, госпожа? – упрекнула ее Пин-эр. – Зачем расстраиваете себя с самого утра мыслями о смерти?

– Что ты понимаешь? – горько улыбнулась Фын-цзе. – Я давно знаю, что долго не протяну! Я прожила на свете всего двадцать пять лет, но за это время мне довелось увидеть и испытать столько, что другому и во сне не приснится. Я обладала всем, чем хотела! И если мне теперь будет отказано в том, что называют долголетием, мне все равно!..

Пин-эр не выдержала, ей захотелось плакать.

– Не притворяйся опечаленной! – усмехнулась Фын-цзе. – Для вас моя смерть будет только радостью. Все вы заодно! Я знаю, что вы будете жить в мире и согласии, как только у вас в глазу не будет такой колючки, как я! Но мне все равно! Единственно, о чем я прошу, – пожалейте мою дочь!

Пин-эр разрыдалась.

– Ладно, не распускай нюни! – оборвала ее Фын-цзе. – Что я, умерла, что ли? Чего ревешь?! Еще раньше меня подохнешь от слез!

– Своими словами вы совершенно расстроили меня, госпожа! – воскликнула Пин-эр, едва сдерживая слезы.

Пока они разговаривали, Пин-эр усердно растирала тело Фын-цзе, и та наконец уснула.

Пин-эр спустилась с кана, но тут снаружи послышались шаги.

Кто бы знал, что Цзя Лянь опоздает и Цю Ши-ань уже отправится ко двору?! Так и не повидавшись с ним, обозленный, Цзя Лянь вернулся домой.

– Что, еще не вставали? – спросил Цзя Лянь, появляясь на пороге.

– Нет, – отозвалась Пин-эр.

Цзя Лянь откинул занавеску на дверях, ведущих во внутреннюю комнату, перешагнул порог и с усмешкой воскликнул:

– Здо́рово! До сих пор валяются и в ус не дуют!

Он потребовал чаю. Пин-эр торопливо налила.

Случилось так, что, когда Цзя Лянь уехал, девочки-служанки, не рассчитывая на его быстрое возвращение, снова улеглись спать и ничего не приготовили, поэтому сейчас Пин-эр принесла Цзя Ляню едва теплый чай. Цзя Лянь вышел из себя и швырнул чашку на пол.

Встревоженная шумом, Фын-цзе проснулась вся в холодном поту, охнула и, широко раскрыв глаза, увидела рассвирепевшего Цзя Ляня и Пин-эр, собиравшую с пола осколки разбитой чашки.

– Что ты так быстро вернулся? – спросила мужа Фын-цзе.

Не получая ответа, она повторила свой вопрос.

– А ты хотела, чтоб я не вернулся и подох где-нибудь дорогой? – крикнул Цзя Лянь.

– Ну зачем так? – улыбнулась Фын-цзе. – Ты никогда так быстро не возвращался, вот я и спросила тебя. Сердиться незачем!

– Не застал его, вот и вернулся, – проворчал Цзя Лянь.

– Запасись терпением! Завтра поедешь пораньше и, разумеется, застанешь.

– Что, у меня ноги казенные? «Ем собственный рис, а приходится гоняться за дичью для других!» – вскричал Цзя Лянь. – Дома куча хлопот, дохнуть некогда, а приходится тратить время на кого-то! Зачем мне это? Тот, кого это касается, сидит себе дома и знать ничего не знает! Я даже слышал, что он собирается с пиром и спектаклями устроить день рождения! А мне за него приходится бегать как проклятому!

Цзя Лянь зло плюнул и принялся бранить Пин-эр.

От волнения у Фын-цзе пересохло в горле; она хотела возразить мужу, но потом подумала и сдержалась.

– Зачем кипятиться? – заставив себя улыбнуться, проговорила она. – Что ты на меня кричишь с самого утра? Кто велел тебе стараться за чужих? Но раз уж взялся, терпи! Не представляю себе, что это за человек, который вздумал устраивать театральные представления и пиры, когда ему грозят неприятности!..

– И ты еще болтаешь! – вспылил Цзя Лянь. – Сама можешь его спросить.

– Кого? – изумилась Фын-цзе.

– Кого? Своего старшего братца!

– Значит, ты о нем говорил?

– А о ком же?

– Что ж у него случилось, что тебе за него приходится бегать? – поинтересовалась она.

– Будто слепая и сама не видишь!

– Право же, мне ничего не известно! Ведь я совсем неграмотна!

– Разумеется! Как ты можешь знать? – усмехнулся Цзя Лянь. – Об этом ни госпожа, ни тетушка ничего не знают! Я постарался все замять, чтобы дома не знали, так как не хотел, чтобы госпожа и тетушка беспокоились, да и ты все время нездорова, и не хотелось тебя волновать. А вообще история возмутительная! Если б ты не спросила, я не стал бы рассказывать. Нечего сказать, хорошо себя ведет твой брат! Ты знаешь, как его прозвали?

– Нет!

– Не знаешь? – вскричал Цзя Лянь. – «Ван-жэнь» его прозвали!

Фын-цзе прыснула со смеху.

– Разве настоящее имя его не Ван Жэнь?

– Конечно – Ван Жэнь! Но только прозвище его пишут иероглифами «ван» – «забывать», а «жэнь» – «гуманность». Одним словом, этим прозвищем хотят подчеркнуть, что он забыл гуманность, долг и все правила приличия!..

– Кто осмеливается так бессовестно чернить человека? – возмутилась Фын-цзе.

– Никто его не чернит, – возразил Цзя Лянь. – Я сейчас расскажу тебе, в чем дело, ты тоже должна знать, что собой представляет твой старший братец! Знай же, что он устраивает день рождения своему второму дяде Ван Цзы-шэну.

– Ай-я! – воскликнула Фын-цзе. – В самом деле? А я все хотела спросить тебя, разве не зимой день рождения второго дяди? Помню, что Бао-юй из года в год ездил к нему. Когда господин Цзя Чжэн был повышен в чине, второй дядя Ван Цзы-шэн присылал труппу актеров, и я еще говорила: «Второй дядя очень скуп, не то что старший дядя Ван Цзы-тэн, и живут они как кошка с собакой. Если б они жили дружно, разве он отказался бы помочь в устройстве похорон, когда умер Ван Цзы-тэн?! Поэтому я предложила в день его рождения послать к нему труппу актеров, чтобы не остаться перед ним в долгу. Не могу понять, почему Ван Жэнь решил раньше времени устроить день рождения дяди.

– Ты, видно, все еще спишь и видишь сны! – сказал Цзя Лянь. – В первый же день по приезде в столицу твой брат Ван Жэнь под предлогом устройства похорон постарался захватить все состояние своего дяди Ван Цзы-тэна. Он боялся, что мы помешаем ему осуществить его замысел, поэтому ничего не сообщил нам, а потихоньку присвоил себе несколько тысяч лян серебра. Твой второй дядя возмутился его поступком и заявил, что он не имеет права забирать все полностью. Поняв, что все прибрать к рукам не удастся, Ван Жэнь прибегнул к хитрости, решил устроить день рождения дяди, рассудив, что это обойдется куда дешевле, чем отдать дяде присвоенные деньги! Бессовестный! Он даже не подумал, как о нем будут отзываться родные и друзья!.. Но все это пустяки! Ты знаешь, почему я так рано встал? В связи с историей, происшедшей на морском побережье, цензор сообщил мне, что у старшего дяди Ван Цзы-тэна обнаружилась какая-то задолженность, но поскольку он умер, ее должны возместить его младший брат Ван Цзы-шэн и племянник Ван Жэнь. Вот они оба и переполошились и попросили меня похлопотать за них. Когда я увидел, как они волнуются, я согласился, и то лишь потому, что они приходятся родственниками тебе и нашей госпоже. Я подумал, что цензор Цю Ши-ань сможет все устроить, и поехал к нему, но опоздал – он уже отправился ко двору. Вот и выходит, что я зря бегаю, а они веселятся и пируют! Ну как после этого не сердиться?!

Только теперь Фын-цзе поняла, что натворил Ван Жэнь. Хотя она не хотела показать своего пристрастия по отношению к родственникам, но все же с упреком сказала Цзя Ляню:

– Какой бы он ни был, все равно он сын твоего дяди. Кроме того, дело касается и покойного дяди Ван Цзы-тэна, и второго дяди Ван Цзы-шэна, которым ты многим обязан. Что ни говори, а речь идет о нашей семье, поэтому мне приходится смиренно просить тебя о помощи, ибо, если я обращусь к чужим, они будут злорадствовать и за глаза ругать меня.

Слезы так и потекли из глаз Фын-цзе. Она сбросила с себя одеяло, села на постели и начала одеваться.

– Зря ты так говоришь, – сразу смягчился Цзя Лянь. – Это твой брат нехороший человек, а о тебе я ничего не сказал. Все получилось из-за того, что мне надо было ехать, тебе нездоровилось, я встал, а служанки спят! Неужели у старших членов нашего рода существует порядок, чтобы хозяева вставали раньше прислуги?! А ты стала изображать какую-то добрую тетушку и все им спускаешь! Стоило мне сказать слово, как ты сразу вставала! А если я завтра снова стану ругать этих лентяек, так ты, может быть, захочешь сама вместо них прислуживать? На что это будет похоже?

Услышав последние слова мужа, Фын-цзе успокоилась и перестала плакать.

– Уж поздно, все равно надо вставать, – проговорила она. – Очень любезно с твоей стороны, что ты так стараешься помочь родственникам. Если это тебе удастся, не только я – впрочем, я не в счет, – но и госпожа Ван обрадуется, когда узнает.

– Без тебя понимаю! – буркнул Цзя Лянь. – Не учи!

– Госпожа, зачем вы так рано встаете? – вмешалась Пин-эр. – Вы всегда вставали в определенный час!.. И вы, господин, тоже хороши! Кто-то вас разозлил, а вы пришли срывать на нас свою злость! Разве госпожа мало для вас сделала? Или она отказывала вам когда-нибудь в помощи в трудный момент? Сколько раз вы приходили и пользовались всем готовеньким! А сейчас стоило вам сделать для госпожи какую-то мелочь, как вы расшумелись. И не стыдно вам?.. К тому же дело, о котором вы говорили, касается не только госпожи, но и всех родственников. А если мы встаем поздно, вы должны сердиться на нас, потому что мы ваши служанки! Не к чему сердиться на госпожу, которая никогда для вас сил не жалеет и даже заболела от переутомления и напряжения.

На глазах Пин-эр показались слезы.

Цзя Лянь и без того был удручен. Он не мог вынести мягких и в то же время колких замечаний жены и наложницы.

– Хватит! – произнес он наконец. – Она сама умеет за себя постоять, обойдется и без твоей помощи! Я для вас совсем чужой! Лучше бы мне поскорее умереть!

– Не говори так! – оборвала его Фын-цзе. – Еще неизвестно, что с кем будет! Ты-то не умрешь, а я умру! И чем раньше, тем скорее моя душа обретет покой.

Фын-цзе опять разразилась рыданиями, и Пин-эр снова пришлось ее утешать.

Между тем стало совершенно светло, и лучи солнца через окно проникли в комнату. Цзя Ляню неудобно было продолжать спор, и он вышел.

Фын-цзе поднялась с постели и занялась утренним туалетом, как вдруг вошла девочка-служанка госпожи Ван.

– Госпожа послала меня узнать, поедете ли вы сегодня к дядюшке. Если поедете, она просит взять с собой вторую госпожу Бао-чай.

Фын-цзе была расстроена разговором с мужем и очень досадовала, что некому заступиться за ее родных; кроме того, накануне вечером в саду она натерпелась страху и сейчас чувствовала себя подавленной.

– Передай госпоже, – сказала она, – что я не могу поехать, так как у меня неотложные дела. Да и у дядюшки ничего интересного не будет. Если вторая госпожа Бао-чай хочет поехать, пусть едет сама!

Девочка вернулась и передала ее ответ госпоже Ван. Но это не столь существенно.

Между тем Фын-цзе причесалась, переоделась и вдруг подумала, что, поскольку она к дяде не едет, нужно передать ему поклон. Кроме того, Бао-чай была слишком молода, и надо было позаботиться, чтобы она хорошенько подготовилась к такому визиту. Вследствие этого Фын-цзе повидалась с госпожой Ван, извинилась, что не может поехать, а затем отправилась в дом Бао-юйя.

Когда она вошла в комнату, Бао-юй одетый лежал на кане и с безразличным видом наблюдал, как Бао-чай причесывается.

Фын-цзе остановилась у дверей, но Бао-чай, случайно повернув голову, заметила ее, торопливо вскочила и пригласила сесть. Бао-юй тоже приподнялся и повторил приглашение, и тогда Фын-цзе присела.

Бао-чай недовольно сказала Шэ-юэ:

– Ты что, не заметила, как вошла вторая госпожа? Почему не предупредила?

– Вторая госпожа сделала мне знак молчать, – улыбаясь, ответила Шэ-юэ.

– Чего ты ждешь? Или не собираешься ехать? – спросила Фын-цзе у Бао-юйя. – Взрослый человек, а ведешь себя как ребенок! Ты не видал, как причесываются? Целыми днями вы вместе, неужели на нее еще не нагляделся? И как ты не боишься, что служанки будут над тобой смеяться?

Она хихикнула и, глядя на Бао-юйя в упор, причмокнула губами. Бао-юйю стало неудобно, но он не придал значения намекам Фын-цзе, зато Бао-чай смутилась и покраснела.

Си-жэнь, которая в это время принесла чай, сделала вид, будто ничего не слышала и не заметила.

– Вторая сестрица, не обращай на нас внимания, – тотчас же сказала Фын-цзе, подымаясь с места и принимая чай, – скорее одевайся!

Бао-юй тоже засуетился и бросился помогать жене.

– Ты бы лучше шел вперед, – предложила юноше Фын-цзе. – Разве мужья ожидают жен?

– Мне не очень нравится мой халат, – проговорил Бао-юй. – Он куда хуже, чем тот плащ из павлиньего пуха, который бабушка подарила мне в позапрошлом году.

– Почему ж ты не надеваешь его? – решила поддразнить его Фын-цзе.

– Слишком рано.

Фын-цзе вдруг вспомнила историю с этим плащом и стала раскаиваться, что завела этот разговор. Бао-чай принадлежала к семье Ван и приходилась ей родственницей, так что ее можно было не стесняться, но здесь были служанки, и Фын-цзе чувствовала себя неловко.

– Вторая госпожа, вы ничего не знаете, – вмешалась в разговор Си-жэнь. – Если б этот плащ даже можно было надеть, он все равно не надел бы его!

– Почему? – удивилась Фын-цзе.

– Скажу вам прямо, вторая госпожа: что бы ни делал наш господин, у него всегда какие-то странности, – отвечала Си-жэнь. – Когда-то, на день рождения его второго дяди, старая госпожа подарила ему плащ, но он прожег его в первый же раз, как надел. В то время была больна моя мать и меня здесь не было, но я слышала, что Цин-вэнь, которая в то время была еще жива, несмотря на тяжелое недомогание, за ночь заштопала дыру, и старая госпожа так ничего и не заметила. Как-то, в прошлом году, господин Бао-юй шел в школу, день был холодный, и я велела Бэй-мину взять для него этот плащ. Увидев плащ, он сразу вспомнил о Цин-вэнь и заявил, что больше никогда его не наденет. Он приказал мне убрать этот плащ куда-нибудь подальше.

– Ты напомнила о Цин-вэнь, мне так ее жаль! – прерывая ее, воскликнула Фын-цзе. – Эта девочка была очень красива, и руки у нее были золотые, но только уж чересчур она была остра на язык! И нужно же было, чтобы наша госпожа, наслушавшись каких-то сплетен, так жестоко обошлась с ней! Я давно хотела сказать: однажды я была на кухне и видела дочку старухи Лю – зовут ее как-то вроде У-эр, – совершенная копия Цин-вэнь! Мне сразу захотелось сделать ее служанкой Бао-юйя, и я решила спросить мнение ее матери. Та ответила, что очень желала бы этого. Тогда я подумала, что поскольку Сяо-хун из дома второго господина Бао-юйя перешла служить ко мне, а другую служанку я ему не назначила, можно послать на ее место У-эр. В это время Пин-эр мне говорит: «Госпожа распорядилась, чтобы ни одной служанки, которая хоть чем-то напоминает Цин-вэнь, возле Бао-юйя не было». Тогда мне пришлось отказаться от своего намерения. А сейчас, когда второй господин Бао-юй женат, бояться нечего! Я ее пришлю… Только не знаю, пожелает ли этого сам второй господин! Если он до сих пор тоскует о Цин-вэнь, то пусть смотрит на У-эр, и ему будет легче…

Бао-юй собрался было уходить, но когда услышал эти слова, то будто снова помешался.

– Почему ж он не пожелает? – вмешалась Си-жэнь. – Он давно взял бы ее, если бы матушка разрешила.

– В таком случае я завтра же пришлю сюда У-эр, – заявила Фын-цзе. – Если госпожа будет недовольна, я за все отвечаю.

Бао-юй не мог скрыть своей радости и тут же побежал к матушке Цзя.

Между тем Бао-чай успела одеться. Фын-цзе, которая все время наблюдала, как сильно любит Бао-юйя его супруга, вдруг вспомнила, как с нею только что обошелся Цзя Лянь, и ей стало тяжело.

– Пойдем к госпоже, – сказала она Бао-чай, едва сдерживаясь, чтобы не выдать своих страданий.

Они вышли из дому и направились к матушке Цзя.

Бао-юй в это время рассказывал матушке Цзя, что собирается ехать к дяде.

– Хорошо, поезжай, – сказала ему матушка Цзя, – только не пей много и поскорее возвращайся! Ты ведь недавно поправился!

Бао-юй поддакнул ей. Едва он вышел во двор, как вдруг снова вернулся и, приблизившись к Бао-чай, что-то зашептал ей на ухо.

– Да, да, иди скорее, – улыбнулась Бао-чай.

Бао-юй ушел. Матушка Цзя принялась болтать с Фын-цзе и Бао-чай, как вдруг вошла Цю-вэнь и доложила:

– Второй господин Бао-юй через Бэй-мина велел мне передать, что он просит вторую госпожу Бао-чай выйти.

– Бао-юй что-то позабыл? – спросила девушку Бао-чай.

– Я велела девочке-служанке расспросить Бэй-мина, в чем дело, – сказала Цю-вэнь. – Он говорит, что второй господин Бао-юй забыл сказать второй госпоже Бао-чай, что если она поедет, то пусть скорее приходит, а если не поедет, пусть не стоит на ветру, чтобы не простудиться.

Матушка Цзя, Фын-цзе и стоявшие перед ними девочки и старухи служанки рассмеялись.

Лицо Бао-чай покрылось густым румянцем и, повернувшись к Цю-вэнь, она тихо ругнулась:

– Ну и дура! Стоило из-за этого бежать сюда сломя голову!

Цю-вэнь, давясь от смеха, вышла и, позвав девочку-служанку, велела ей хорошенько выбранить Бэй-мина. Однако Бэй-мин только отмахнулся от нее и убежал, крикнув на ходу:

– Второй господин Бао-юй велел мне сойти с коня и вернуться, чтобы это передать! Если б я не передал, он стал бы меня ругать! Я передал его приказание, а меня опять ругают!

Девочка-служанка засмеялась и, убежав в дом, передала эти слова матушке Цзя.

– Иди, – сказала матушка Цзя, обращаясь к Бао-чай, – не нужно, чтобы он беспокоился!

Бао-чай было не по себе, да и Фын-цзе стала поддразнивать ее, и ей ничего не оставалось, как уйти.

Но тут появилась монахиня Да-ляо из «кумирни Осыпающей цветами»[125]. Она справилась о здоровье матушки Цзя, поклонилась Фын-цзе и села пить предложенный ей чай.

– Почему ты так долго не приходила? – спросила монахиню матушка Цзя.

– У нас было много дел, – отвечала монахиня. – Все время приезжали знатные женщины, и мы были заняты. Я пришла сообщить вам, почтенная госпожа, что завтра еще одна знатная семья собирается совершить доброе дело, и хочу спросить, есть ли у вас настроение побывать у нас? Если есть – можете приехать развлечься!

– О каком добром деле идет речь? – осведомилась матушка Цзя.

– В позапрошлом месяце в доме жены его превосходительства господина Ван Цзы-тэна появились оборотни, – отвечала Да-ляо, – а однажды среди ночи госпоже привиделся ее покойный супруг. Вследствие этого госпожа недавно приезжала в наш храм и сказала мне, что собирается воскурить благовония перед статуей бодисатвы, осыпающей цветами, и дать обет устроить сорокадевятидневные молебствия, дабы испросить спокойствия для всех членов семьи, помочь умершим вознестись на небо, а живым – обрести счастье. Вот почему я и не имела свободного времени, чтобы прийти справиться о вашем здоровье, почтенная госпожа!

Надо сказать, что Фын-цзе никогда не была суеверной, но со вчерашнего вечера, когда она увидела привидение, душу ее охватили сомнения. Когда она услышала слова Да-ляо, ее неверие в чудеса было совсем поколеблено, и она спросила монахиню:

– Кто эта бодисатва, осыпающая цветами? Каким образом она избавляет людей от наваждений и изгоняет нечистую силу?

Услышав вопрос Фын-цзе, Да-ляо поняла, что молодая женщина почти поверила ее рассказу.

– Если вы задали мне вопрос о бодисатве, госпожа, я вам отвечу, – сказала монахиня. – Бодисатва, осыпающая цветами, творит необыкновенные чудеса. Она родилась в стране великого дерева бодхи под западным небом Индии. Родители ее рубили хворост и этим зарабатывали себе на пропитание. Бодисатва родилась с тремя рогами на голове и четырьмя глазами, ростом в восемь чи, с длинными руками, почти достигающими земли. Родители подумали, что это оборотень, отнесли ее за ледяные горы и бросили там. Но на горах жила старая обезьяна, познавшая великую истину. Однажды, выйдя на поиски пищи, она увидела, что от младенца к небу поднимается белый пар, от него прячутся тигры и волки, и поняла, что у него необычное происхождение; она унесла ребенка к себе в пещеру и стала вскармливать. Бодисатва оказалась очень мудрой – умела рассуждать о прозрении, и они с обезьяной изо дня в день беседовали о сокровенных таинствах буддийской веры. Через тысячу лет, когда осыпались небесные цветы, бодисатва вознеслась на небеса. До сих пор на той горе сохранилось место, где велись святые беседы и рассыпались небесные цветы. Когда кто-нибудь обращается с просьбой к бодисатве, она являет свою мудрость и избавляет от горестей и страданий. Вот почему люди построили в честь нее храм и делают ей подношения.

– Какие есть доказательства, что эта бодисатва помогает людям? – спросила Фын-цзе.

– Опять вы выражаете сомнение, – возразила Да-ляо. – А какие есть доказательства, что бодисатвы существуют? Можно обмануть одного-двух человек, но неужели удалось бы обмануть так много умных людей в древности и ныне?! Подумайте сами, госпожа: из века в век бодисатве воскуривают благовония. Она хранит государство и оберегает народ, творит чудеса, поэтому в нее веруют!

Слова монахини показались Фын-цзе справедливыми и разумными.

– Если так, – заявила она, – завтра я приеду и попробую помолиться. Есть у вас в храме гадательные пластинки? Я хочу вытащить одну, и если получу ответ на то, что меня тревожит, я безраздельно уверую в могущество этой бодисатвы.

– Гадательные пластинки у нас чудодейственные! – заверила ее Да-ляо. – Приходите, госпожа, погадайте и убедитесь!

– А по-моему, надо подождать до начала нового месяца, – сказала матушка Цзя. – В первый день месяца гадать лучше.

Да-ляо выпила чай, пошла к госпоже Ван, справилась о ее здоровье, а затем ушла. Но об этом мы рассказывать не будем.

* * *

Между тем Фын-цзе насилу дождалась первого дня нового месяца. В этот день она встала рано, приказала подать коляску и в сопровождении Пин-эр, нескольких слуг и служанок отправилась в «кумирню Осыпающей цветами».

Да-ляо и другие монашки встретили ее у входа и провели в келью. Выпив чаю, Фын-цзе вымыла руки, затем прошла в храм и воскурила благовония.

Не имея желания молиться на статую бодисатвы, Фын-цзе лишь отвесила ей земной поклон, подняла стакан с гадательными пластинками, мысленно пожаловалась на беспокойство, причиненное ей встречей с привидением, и на нездоровье и три раза встряхнула стакан. Одна пластинка вывалилась из стакана и со стуком упала на пол. Фын-цзе еще раз низко поклонилась, подняла пластинку и прочла начертанные на ней слова: «Пластинка тридцать третья предвещает великое счастье».

В гадательной книге, которую раскрыла Да-ляо, в месте, соответствующем тридцать третьей пластинке, говорилось: «Ван Си-фын в парчовых одеждах возвратится в родные места».

Фын-цзе была ошеломлена.

– Неужели в древности жил еще кто-то, носивший имя Ван Си-фын? – спросила она у Да-ляо.

– Госпожа, вы же сведущи в событиях древности и современности, – отвечала монахиня, – неужто вы не знаете, что существует рассказ «Ван Си-фын домогается чиновничьей должности»?

– В позапрошлом году рассказчица Ли упоминала об этом рассказе, – сказала стоявшая рядом жена Чжоу Жуя. – Мы запретили ей пересказывать эту историю из уважения к вашему имени.

– Совершенно верно, – вспомнила Фын-цзе. – А я совсем забыла.

Она стала читать дальше:

Фын-цзе не совсем поняла.

– Вам предстоит великая радость, госпожа, – пояснила Да-ляо, – недаром выпала эта пластинка. Ведь вы выросли здесь, и вам никогда не приходилось ездить в Нанкин! Ныне господин Цзя Чжэн получил должность в провинции, – может быть, он возьмет к себе семью и вы по пути сможете побывать у себя на родине. Разве это не означает, что вы «в наряде из парчи домой спешите»?

Она выписала предсказание из книги на бумажку и отдала девочке-служанке. Фын-цзе все-таки сомневалась в предсказании.

Да-ляо накрыла на стол. Так как блюда были не мясные, Фын-цзе едва прикоснулась к ним, сразу отставила чашку и, дав монахине денег на благовония, собралась уходить. Да-ляо не стала ее удерживать.

Возвратившись домой, Фын-цзе первым долгом навестила матушку Цзя и госпожу Ван. Те стали спрашивать ее, как прошло гадание, и когда Фын-цзе растолковала им предсказание, они радостно воскликнули:

– Может быть, у Цзя Чжэна действительно есть такое намерение! Как хорошо было бы поехать к нему!

Только теперь Фын-цзе, наконец, уверовала в предсказание. Но это уже выходит за пределы повествования.

Сейчас речь пойдет о том, как Бао-юй, встав после полуденного сна, не увидел возле себя Бао-чай и хотел спросить о ней у служанок. Но в этот момент Бао-чай появилась на пороге.

– Куда ты ходила? – спросил ее юноша. – Почему тебя так долго не было?

– Ходила узнавать о результатах гадания сестры Фын-цзе, – отвечала Бао-чай.

Бао-юй поинтересовался, каково предсказание. Тогда Бао-чай по памяти прочла ему все, что было написано на гадательной пластинке, и добавила:

– Все говорят, что это предвещает счастье, но мне кажется, что в выражении «в наряде из парчи спешить домой» кроется еще какой-то смысл. Поживем – увидим!

– Опять ты сомневаешься! – воскликнул Бао-юй. – Всегда ты видишь в предсказаниях святых какой-то зловещий смысл! Всем известно, что слова «в наряде из парчи спешить домой» говорят о чем-то хорошем. Почему ты думаешь, что это выражение имеет еще другое толкование?

Бао-чай хотела объяснить ему, что она имеет в виду, но в этот момент за ней пришла служанка госпожи Ван. Бао-чай тотчас собралась и ушла.

Если вы не знаете, в чем было дело, прочтите следующую главу.

章节结束