Итак, Фын-цзе, увидев, что матушка Цзя и тетушка Сюэ расстроились из-за Дай-юй, решила их развлечь, заявив, что сейчас расскажет им интересную шутку. Но не успела она раскрыть рта, как сама расхохоталась.
– Бабушка и тетушка, вы догадываетесь, о ком я хочу рассказать? – спросила она. – О наших молодоженах!
– Что такое? – удивилась матушка Цзя.
– Один сидит вот так, а другой вот так стоит, – начала изображать Фын-цзе, – один поворачивается вот так, а другой отворачивается вот так, один опять…
– Да говори же толком, – упрекнула ее матушка Цзя, еле сдерживая смех. – Я не думаю, чтобы они так держались друг с другом! Тебе, наверное, захотелось зло над ними подшутить!
– Рассказывай прямо, не изображай, – попросила тетушка Сюэ.
– Только я подхожу к дверям комнаты Бао-юйя, как вдруг слышу чей-то смех, – продолжала рассказывать Фын-цзе. – Я незаметно подобралась к окну, желая узнать, кто же это, и заглянула внутрь, проделав сначала небольшую дырочку в оконной бумаге. Вижу, сестрица Бао-чай сидит на краю кана, а брат Бао-юй стоит перед нею на полу, дергает ее за рукав и восклицает: «Сестра Бао-чай! Почему ты перестала со мной разговаривать? Скажи хоть слово, и я ручаюсь, что болезнь моя пройдет!» Но сестрица Бао-чай отвернулась и отодвинулась в сторону. Бао-юй поклонился ей, затем взобрался на кан и опять ухватил Бао-чай за платье. Бао-чай дернула у него платье, а у Бао-юйя ноги после болезни слабые, он не устоял и повалился прямо на сестрицу. Бао-чай покраснела от волнения и говорит: «Ты стал еще нахальнее, чем раньше!»
Матушка Цзя и тетушка Сюэ рассмеялись.
– Потом Бао-юй поднялся, – продолжала Фын-цзе, – и говорит: «Вот спасибо! Наконец-то мне удалось вырвать у тебя слово!»
– Бао-чай странно себя ведет, – заметила тетушка Сюэ. – Что это значит? Раз они теперь супруги, чего ж они не разговаривают и не шутят друг с другом? Неужели Бао-юй никогда не видел, как второй старший брат Цзя Лянь держится с тобой?!
– Зачем вы так говорите? – краснея, промолвила Фын-цзе. – Я просто рассказала шутку, чтобы вас развлечь, а вы, тетушка, меня же начали высмеивать.
– Вот и хорошо, я очень рада, что они перестали стесняться друг друга, – с улыбкой заметила матушка Цзя. – Мужу с женой всегда следует жить в согласии, но, конечно, между ними должно быть понимание. Мне нравится, что Бао-чай с уважением относится к старшим. Меня огорчает только то, что Бао-юй еще не совсем выздоровел. Однако, раз уж он так заговорил, значит, рассудок возвращается к нему. Ну-ка, расскажи, было еще что-нибудь смешное?
– Вот когда у Бао-юйя прибавится семейство и нашей тетушке придется нянчиться с внуком, тогда совсем будет смешно! – улыбнулась Фын-цзе.
– Мартышка ты! – беззлобно выругалась матушка Цзя. – Мы здесь с тетушкой думаем о твоей бедной сестренке Линь, а ты нас смешишь глупыми шутками! Но это еще ладно, а вот бесстыдничать не следует! Неужто ты не хочешь, чтоб мы думали о сестрице Линь? Не слишком радуйся, она тебя ненавидела, теперь берегись ходить в сад одна – утащит она тебя!
– Она вовсе на меня не обижается, – засмеялась Фын-цзе. – Перед смертью она скорее скрежетала зубами от ненависти к Бао-юйю.
Но матушка Цзя и тетушка Сюэ сочли ее слова шуткой и пропустили их мимо ушей.
– Ладно, помолчи! – сказали они. – Лучше пойди да выбери счастливый день, когда можно будет разрешить молодым супругам жить вместе.
Фын-цзе кивнула, еще немного поболтала и удалилась. Но о том, как она приказала выбрать счастливый день для церемонии, как занималась приготовлениями к пиру, рассылала приглашения гостям и заботилась о театральных представлениях, мы здесь рассказывать не будем.
Между тем Бао-юй понемногу оправился от болезни. Когда у Бао-чай бывало настроение, она читала книги и заводила с ним разговор о прочитанном. Если речь шла о самых обыденных вещах, Бао-юй кое-что понимал, но его умственные способности были далеко не такими, как прежде. Бао-чай понимала, что этому причиной утеря «чудодейственной яшмы».
Однако Си-жэнь постоянно вопрошала юношу:
– Куда девались твои способности? Что ты избавился от своих пороков, это хорошо, но почему характер у тебя остался прежним и рассуждения твои о моральных принципах стали еще более глупыми?
Слушая ее, Бао-юй не сердился, а только хихикал.
Иногда, следуя порывам своей натуры, он начинал шуметь и скандалить, но благодаря уговорам Бао-чай постепенно научился сдерживать себя. Си-жэнь теперь тоже приходилось тратить меньше времени на убеждения, и она всецело могла заняться исполнением своих обязанностей служанки. Другие служанки, видя, что Бао-чай добра и ласкова, охотно подчинялись ей.
Однако Бао-юй по натуре был подвижным и непоседливым и постоянно рвался в сад. Матушка Цзя и другие не разрешали ему выходить, боясь прежде всего, как бы он не простудился, да и они думали, что, хотя гроб Дай-юй перенесли в один из загородных монастырей, Бао-юй при виде знакомых мест может снова расстроиться и заболеть. К тому же сестры уже разъехались из сада: Бао-цинь переехала к тетушке Сюэ, Ши Сян-юнь после возвращения Ши-хоу в столицу тоже стала жить дома и редко приезжала во дворец Жунго. Правда, во время свадьбы Бао-юйя она пробыла здесь два дня, но жила в комнатах матушки Цзя. Так как Бао-юй был женат, да и ей предстояло скоро выйти замуж, она уже не осмеливалась свободно и непринужденно шутить с юношей. Она разговаривала только с Бао-чай, а все ее отношения с Бао-юйем ограничивались лишь тем, что она справлялась о его здоровье.
Син Сю-янь, после того как Ин-чунь вышла замуж, перешла жить к госпоже Син. Сестры Ли Ци и Ли Вэнь жили со своей теткой вне дворца, лишь изредка приезжая вместе с нею справиться о здоровье госпожи и сестер, а после этого уходили к Ли Вань и, пожив у нее день-два, уезжали домой.
Таким образом, в саду остались только Ли Вань, Тань-чунь да Си-чунь. Матушка Цзя собиралась взять Ли Вань к себе, но так как после смерти Юань-чунь в доме следовало одно происшествие за другим, у нее не было свободного времени, чтобы этим заняться.
Сейчас, когда дни становились все более жаркими и в саду жить было удобнее, матушка Цзя отложила намерение о переселении Ли Вань до осени. Но не будем забегать вперед, ибо речь об этом пойдет ниже.
Цзя Чжэн вместе с несколькими чиновниками, взятыми им из столицы, направлялся к месту службы. Они ехали не торопясь, день проводили в пути, вечером останавливались на ночлег. Наконец Цзя Чжэн прибыл к месту назначения, представился начальству, затем принял дела и приступил к проверке состояния житниц в подведомственных ему округах и уездах.
Надо сказать, что Цзя Чжэн прежде все время служил в столице и не был знаком с обязанностями никаких должностных лиц, кроме ланчжуна. Иногда ему приходилось выезжать из столицы по делам государственных экзаменов, но это не имело отношения к делам управления. Поэтому, хотя он и слышал, что в дальних провинциях и округах чиновники по сбору хлебного налога занимаются взяточничеством и воровством, он старался держаться подальше от подобных дел и честно выполнять свои обязанности. Он наказывал своим подчиненным быть строгими и неподкупными и обо всех недостатках и упущениях докладывать ему.
В первое время после его приезда мелкие чиновники действительно его побаивались, всеми способами старались выслужиться перед ним, но со стороны Цзя Чжэна встречали полное равнодушие.
Что касается людей, приехавших с Цзя Чжэном из столицы, то они, не имея в столице никаких доходов, насилу дождались, пока их господина назначат на должность в провинции, надеясь, что им тоже удастся разбогатеть. Поэтому перед отъездом они, не стесняясь, делали долги, чтобы приобрести себе одежду и выглядеть поприличнее, ибо рассчитывали без труда возвратить взятые взаймы деньги сразу же по прибытии к месту службы. Однако Цзя Чжэн повел себя не так, как они предполагали. Он тщательно производил расследования и сурово наказывал за злоупотребления. Из того, что подносили ему начальники округов и уездов, он ничего не принимал. Подчиненные Цзя Чжэна думали:
«Если так пойдет и дальше, то через полмесяца нам придется закладывать свою одежду. А что будет, когда настанет время рассчитываться с долгами? Перед нами горы серебра, а нам в руки ничего не попадает».
Чиновники, приехавшие с Цзя Чжэном, тоже роптали:
– Здешним господам не пришлось тратить своих собственных денег, а мы оказались в дураках! Мы растратились, чтобы добиться протекции, а прошло уже больше месяца, и мы не получили ни копейки! Видимо, служа с таким начальником, мы даже своих денег не вернем! Придется пойти к нему и попросить, чтобы он нас отпустил.
На следующий день они собрались и все вместе явились к Цзя Чжэну с просьбой, чтобы он их отпустил. Не понимая, в чем дело, Цзя Чжэн только сказал:
– Вы же сами изъявили желание ехать сюда, а теперь заявляете, что хотите уйти! Впрочем, если вам здесь не нравится, поступайте как угодно!
Недовольные слуги ушли. Осталось лишь несколько человек, приехавших с Цзя Чжэном из дому; они стали советоваться между собой:
– Те, которым можно было уйти, ушли. Но нам уходить нельзя, нужно что-то придумывать.
Среди них был один наиболее находчивый, которого звали Ли Ши-эр.
– Эх вы, жалкие твари! – сказал он. – Чего испугались? Пока здесь находились эти, с позволения сказать, «старшие», стараться было бесполезно. А сейчас, когда они сбежали, увидите, на что я способен! Не будь я Ли Ши-эр, если не заставлю господина поступать по-моему! Лучше и вы соберите денег да уезжайте домой; если не хотите слушаться, пеняйте на себя – с вами-то я сумею справиться!
– Добрый господин Ши-эр! – воскликнули слуги. – Хозяин тебе верит, и если мы лишимся твоего покровительства, пожалуй, на самом деле передохнем с голоду!
– Но смотрите, когда я добьюсь своего и к нам потекут деньги, – предупредил Ли Ши-эр, – не вздумайте роптать, что я присваиваю себе большую долю, не то нам всем несдобровать!
– Не беспокойся! – заверили его. – Если даже нам мало перепадет, все равно это лучше, чем проживать свои собственные деньги!
Как раз в то время, когда они разговаривали, пришел писец из житниц искать второго господина Чжоу. Ли Ши-эр, сидевший на стуле, при его появлении гордо выпрямился, закинул ногу на ногу и спросил:
– А зачем он тебе?
Писец встал навытяжку и, почтительно опустив руки, произнес:
– Наш начальник лишь месяц как вступил в должность, но правители округов и уездов уже узнали, что он слишком строг, не осмеливаются открывать житниц и боятся об этом ему сообщать. Господа, скажите, что мы будем делать, если вовремя не соберем хлебный налог и сорвем перевозки хлеба?
– Не говори глупостей, – прервал его Ли Ши-эр. – Наш господин сам знает, что делает: как он говорит, так и должно быть. Он недавно хотел послать бумаги, чтобы поторопить задержавшихся с доставкой хлеба, но я попросил его повременить. Однако зачем понадобился тебе второй господин Чжоу?
– Говоря откровенно, мне хотелось у него узнать, разослали ли уже эти бумаги, – признался писец. – Больше никаких дел у меня нет.
– Вздор! – вспылил Ли Ши-эр. – Я же тебе только что говорил об этих бумагах, а ты не веришь и твердишь свое! Смотри, если ты вздумал мошенничать, я скажу начальнику, чтоб он велел отколотить тебя и выгнать!
– Три поколения нашей семьи служили в этом ямыне, – возразил писец. – Меня все здесь уважают, в доме у меня достаток, и я могу служить начальнику честно и добросовестно, не так, как другие, у которых нечего есть и которые вынуждены воровать!.. Честь имею кланяться! – насмешливо добавил он и направился к выходу.
– Неужели вы не понимаете шуток?! – вставая со стула, произнес Ли Ши-эр. – Я пошутил, а вы рассердились!
– Мне незачем сердиться. Но если я буду продолжать, это может запятнать ваше доброе имя, – заметил писец.
– Как ваша почтенная фамилия? – спросил Ли Ши-эр, взяв писца за руку.
– Моя фамилия Чжань, а имя Хуэй, – отвечал тот. – В молодости мне, как и вам, пришлось жить несколько лет в столице.
– Господин Чжань, – сказал Ли Ши-эр, – я давно слышал ваше имя. Ведь все мы братья. Если у вас есть какие-нибудь дела, приходите вечером, поговорим!
– Вы деловой человек, господин Ли Ши-эр! – воскликнул писец. – Вы так меня разыграли, что я растерялся!
Все, смеясь, разошлись. А вечером писец пришел к Ли Ши-эру, и они о чем-то шушукались до самой полуночи.
На следующий день Ли Ши-эр решил испытать Цзя Чжэна, но добился лишь того, что тот его обругал.
Через день Цзя Чжэну нужно было делать визиты. Цзя Чжэн приказал Ли Ши-эру позвать слуг. Прошло довольно длительное время, но никто не появлялся. Насилу удалось разыскать слугу, который должен был бить в барабан при выезде начальника.
Цзя Чжэн медленными шагами вышел из своих жилых покоев и увидел, что из служителей ямыня, которые должны были следовать перед его паланкином и расчищать дорогу, пришел только один. Даже не допытываясь, что случилось, Цзя Чжэн спустился с крыльца, занял место в паланкине и стал ждать носильщиков. Прошло довольно много времени, прежде чем они собрались, подняли паланкин и вынесли его за ворота ямыня. При выезде начальника раздался всего один выстрел из пушки. А из музыкантов лишь один бил в барабан да еще один играл на трубе.
– У нас всегда был порядок, – рассердился Цзя Чжэн, – почему сегодня собрались не все?
Цзя Чжэн поднял голову и посмотрел на регалии. Многих из них недоставало, а те, которые были, слуги несли кое-как.
Закончив визиты, Цзя Чжэн возвратился домой, созвал всех опоздавших и не явившихся на дежурство и хотел наказать их. Но те стали оправдываться: один уверял, что опоздал потому, что у него не было шапки, другой ссылался на то, что в это время закладывал в ломбард свою парадную одежду, а третий говорил, что уже несколько дней ничего не ел и не смог бы поднять паланкин. Цзя Чжэн вышел из себя, поколотил двух слуг, и на этом дело кончилось.
Через день старший повар пришел к Цзя Чжэну просить денег на покупку провизии, и тот дал ему деньги, привезенные с собой из столицы.
Через некоторое время Цзя Чжэн стал замечать неполадки: все шло не так, как во времена его службы в столице. Не зная, что делать, он вызвал к себе Ли Ши-эра и спросил его:
– Почему вдруг так переменились люди, которые приехали вместе со мной? Тебе бы следовало присмотреться к ним. Деньги, который я привез из столицы, уже израсходованы, казенное жалованье получать еще рано, так что надо послать кого-либо домой за деньгами.
– Ведь я каждый день напоминаю им, чтобы они были старательнее! – сказал в ответ Ли Ши-эр. – Но они совершенно равнодушны к моим напоминаниям! Я даже не понимаю почему? Впрочем, скажите, господин, сколько денег привезти вам из дому? Недавно я узнал, что через несколько дней правитель области празднует день своего рождения. Из других областей и округов начальники поприсылали ему подарки стоимостью в тысячу, а то и в десять тысяч лян серебра. Скажите, какой подарок можно послать от вашего имени?
– Почему ты не сказал мне об этом раньше? – заволновался Цзя Чжэн.
– А откуда мы сами могли об этом знать? – развел руками Ли Ши-эр. – Мы здесь новенькие, ни с кем связей не имеем – кто захочет нас извещать?! Лучше бы вам никуда не ехать, но только из-за этого могут быть неприятности! Вас могут лишить должности!
– Глупости! – возразил Цзя Чжэн. – Меня на эту должность назначил сам государь. Неужели меня могут отстранить только за то, что я не сделаю правителю области подарков на день рожденья?!
– Вы, конечно, говорите резонно, господин, – согласился Ли Ши-эр. – Но только не следует забывать, что столица отсюда далеко и о здешних делах там судят в первую очередь по докладам правителя области. Скажет он «хорошо», значит, хорошо, но если скажет – «плохо», не миновать беды. Надо делать что-то сейчас же, завтра будет поздно! Неужели вы думаете, что ваша матушка и супруга не желают, чтоб вы прославились на службе в провинции?!
Цзя Чжэн, выслушав Ли Ши-эра, разумеется, понял, к чему тот клонит, и сказал:
– Вот я и хочу спросить: почему ты не напомнил об этом раньше?
– Я не смел заводить об этом речь, – отвечал Ли Ши-эр, – но раз уж вы, господин, затеяли разговор, я был бы бессовестным, если бы промолчал. Вы тогда непременно на меня рассердились бы.
– Ладно, говори, но только правду, – махнул рукой Цзя Чжэн.
– Вы же знаете: все мечтают разбогатеть! – начал Ли Ши-эр. – Местные чиновники приобрели свои должности за деньги, и кто из них не хочет теперь разбогатеть?! Ведь у этих чиновников есть семьи, которые нужно кормить. Но с тех пор как вы прибыли на должность, они не замечают вашего бескорыстия, а все ваши указания толкуют по-своему…
– Что же говорят обо мне? – поинтересовался Цзя Чжэн.
– Говорят, что чем более строгие приказания отдает начальник, прибывая на должности, тем яснее он хочет показать, что ему нужны деньги, и тем большие подношения должны присылать ему из округов и уездов. А во время сбора хлебного налога в ямыне пошли разговоры, что новый начальник запрещает брать деньги, работать с ним трудно. Что касается населения, то оно само охотно дает деньги, лишь бы побыстрее рассчитаться с налогами. Поэтому вас не считают хорошим начальником, а, наоборот, все возмущаются, что вы не понимаете чаяний народа. Даже здешний правитель, с которым вы в самых лучших отношениях, за каких-то несколько лет достиг высокого положения лишь благодаря тому, что хорошо разбирается в делах, знает, когда и как действовать, и умеет жить в согласии со старшими и с младшими по чину.
– Вздор! – дослушав до этого места, не выдержал Цзя Чжэн. – Это я-то не разбираюсь, когда и как нужно поступать? Угодить одновременно и старшим и младшим по чину почти так же невозможно, как заставить «кошку спать с мышами»!
– Вот именно поэтому я не мог молчать и рассказал вам все без утайки, – заметил Ли Ши-эр. – Если вы будете делать все, как я говорю, господин, и не добьетесь славы и успеха, можете обвинять меня в нерадивости по службе и в неискреннем отношении к вам!
– Что же, по-твоему, я должен делать? – спросил Цзя Чжэн.
– Ничего особенного – просто позаботиться о себе, пока вы еще не состарились, пока семья ваша живет в достатке и старая госпожа здорова, – отвечал Ли Ши-эр. – Иначе не пройдет и года, как вы растратите все свое состояние, и когда у вас совершенно не будет денег, все, начиная от начальников и кончая подчиненными, будут вами недовольны и в один голос заявят, что вы присваиваете себе казенные деньги. И случись у вас тогда одно-два затруднения, кто согласится вам помочь?! Доказывать свою правоту будет бесполезно, раскаиваться – поздно!
– Выходит, я должен сделаться казнокрадом и взяточником? – возмутился Цзя Чжэн. – То, что я сам буду рисковать жизнью, еще ничего!.. Но разве это не значит, что я тем самым сведу на нет заслуги своего деда?!
– Господин, – не уступал Ли Ши-эр, – вы человек умный и образованный. Неужели вы не помните, как недавно привлекли к суду нескольких знатных господ за злоупотребления? А ведь некоторых из них вы считали своими друзьями и отзывались о них как о самых честных и неподкупных чиновниках! Где же сейчас их слава? Вот у вас есть родственники, о которых вы отзываетесь не совсем лестно. Но все же одни из них недавно получили повышение по службе, других перевели на службу в другие места, и все они на хорошем счету. Прежде всего вы должны знать, господин, что и народ, и чиновники требуют к себе внимания. Если же поступать так, как вы, то есть запретить всем чиновникам в округах и уездах принимать денежные подношения, разве они станут выполнять приказания начальства?! Надо только добиться, чтобы у вас внешне была репутация честного человека, все остальное я беру на себя и ручаюсь, что вы не будете внакладе. Ведь я уже давно служу вам. Можете быть уверены, что я вас не подведу.
Цзя Чжэн заколебался, не зная, что возразить Ли Ши-эру, и только произнес:
– Мне еще жить не надоело! Можешь делать что угодно, но смотри, в случае неприятностей меня не впутывай!
С этими словами он неторопливо вышел из комнаты.
С тех пор Ли Ши-эр приобрел необыкновенное влияние. Он установил связи с чиновниками, и они вместе обделывали свои делишки, без зазрения совести обманывая Цзя Чжэна, но тот ни о чем не догадывался, поскольку дела шли на лад, и во всем верил Ли Ши-эру. Старшему начальству поступило несколько доносов на Цзя Чжэна, но, зная, что Цзя Чжэн служит давно и известен своей честностью и бескорыстием, начальство не стало производить расследований.
Наиболее дальновидные чиновники, служившие в ямыне, видя такое положение дел, пытались открыть Цзя Чжэну правду, но тот им не верил. Тогда некоторые из них ушли со службы, а другие, искренне желавшие добра Цзя Чжэну, всячески поддерживали и оправдывали его.
Таким образом, сбор и перевозка хлеба были закончены в срок.
Однажды, когда Цзя Чжэну нечего было делать, он сидел у себя в кабинете и читал книги. Один из служителей принес ему письмо, запечатанное казенной печатью, на котором было написано:
«Градоначальник Хаймыня и других мест приказывает незамедлительно доставить сию бумагу в ямынь начальника по сбору хлебного налога провинции Цзянси».
Цзя Чжэн вскрыл конверт и стал читать:
«Наша дружба в Цзиньлине была искренней и глубокой.
Удостоенный в прошлом году вызова в столицу, я был необычайно рад, что получил возможность часто встречаться с вами. Вы не только подарили мне свое расположение, но и дали обещание породниться, за что я безгранично благодарен вам. Однако вскоре меня назначили на должность в приморские провинции, и я не осмеливался тревожить вас своими напоминаниями. Я только вздыхал о том, что судьба не дала мне счастья окончательно назвать себя вашим родственником.
Ныне, к счастью, вы прибыли в здешние края и вселили в меня надежду, что теперь желание всей моей жизни исполнится.
Уповая на это, я посылаю вам сие письмо, жду ваших указаний и надеюсь иметь честь лично приветствовать вас. Хотя нас разделяет большое пространство, я думаю, вы не оставите меня своей милостью, не погнушаетесь моей бедностью, и нас свяжут тесные родственные узы.
Что касается моего сына, который удостоился вашего благосклонного взгляда, то он давно почтительно взирает на благоуханную красоту вашей дочери.
Если вы подтверждаете данное вами когда-то обещание, присылайте сваху; и хотя дорога ко мне далека, я думаю, ваша дочь сможет доехать без особых трудов.
Я не смею обещать вам, что мы встретим невесту с сотней колесниц, но приготовить все необходимое для ее встречи я сумею.
Настоящим письмом выражаю вам свое уважение и жду вашего драгоценного согласия.
Бьет челом ваш младший брат Чжоу Цюн».
Прочитав письмо, Цзя Чжэн подумал:
«Брачные узы действительно предопределяются судьбою. В тот год, когда мой друг приезжал в столицу, я случайно увидел его сына, юноша мне понравился, и я как бы между прочим сказал, что охотно выдал бы за него Тань-чунь. Но окончательно о сватовстве мы не уговорились, и я до сих пор никому об этом не говорил. А потом он был назначен на должность в приморской провинции, и нам больше не приходилось вести об этом речь! Не ожидал я, что, как только меня повысят в чине, он пришлет мне такое письмо!! Семьи наши примерно одинаковы по положению, и его сын будет вполне подходящей парой для Тань-чунь! Жаль, что со мной нет жены, с ней надо было бы посоветоваться. Придется написать!..»
Когда Цзя Чжэн пребывал в нерешительности, привратник принес письмо, в котором содержалось требование немедленно явиться в провинциальное управление для обсуждения кое-каких дел. Цзя Чжэн тотчас же отправился в столицу провинции и стал там дожидаться приема у генерал-губернатора.
Однажды, когда Цзя Чжэн без дела сидел на казенном подворье для приезжающих чиновников, он увидел на столе целую кучу правительственных вестников. Цзя Чжэн стал просматривать их один за другим, и вдруг в вестнике ведомства наказаний ему бросилась в глаза фраза: «… Доводится до сведения дело уроженца Цзиньлина торговца Сюэ Паня…»
– Вот так дела! – взволнованно воскликнул Цзя Чжэн. – В правительственный вестник попал!
Он стал внимательно читать сообщение. В нем рассказывалось, как Сюэ Пань убил Чжан Саня, а потом подкупил свидетелей, которые показали, будто убийство было непреднамеренным.
– Все кончено! – вскричал Цзя Чжэн и даже хлопнул рукой по столу.
Дальше говорилось:
«На основании сообщения генерал-губернатора столичного округа, стало известно, что Сюэ Пань, уроженец Цзиньлина, проезжая через уезд Тайпин, остановился на ночлег в трактире, принадлежащем семье Ли. С трактирным слугой Чжан Санем он никогда не был знаком. В такой-то день, такого-то месяца, такого-то года Сюэ Пань велел хозяину трактира приготовить для него угощение и пригласил жителя уезда Тайпин, некоего У Ляна, вместе выпить вина. Когда У Лян явился, Сюэ Пань приказал Чжан Саню подать вино. Вино показалось Сюэ Паню разбавленным, и он велел Чжан Саню заменить его. Но поскольку вино было заказано, Чжан Сань не мог заменить его. Сюэ Пань рассердился и замахнулся чашкой, чтобы выплеснуть вино в лицо слуги. Однако он не рассчитал силы. Чашка выскользнула у него из руки, ударила по темени Чжан Саня, наклонившегося, чтобы накрыть на стол, и глубоко рассекла кожу. Открылось сильное кровотечение, и через некоторое время пострадавший скончался.
Хозяин трактира поспешил на помощь, но было поздно; тогда он сообщил о случившемся матери Чжан Саня.
Прибыв на место и увидев труп сына, мать Чжан Саня, урожденная Чжан Ван, сообщила сельскому старосте об убийстве и подала жалобу начальнику уезда. Из уездного управления прибыл следователь, который установил на черепе убитого трещину длиною в один вершок и три доли, а также рану на пояснице. Был составлен соответствующий протокол, и дело передали в областной суд. При рассмотрении дела суд признал, что Сюэ Пань, выплескивая вино, нечаянно выпустил из рук чашку, и вынес решение, что убийство было непреднамеренным.
Тщательно проверяя материалы этого дела, мы обратили внимание на то, что показания родственников убитого и свидетелей, которые они давали в начале следствия, не совпадают с их последующими показаниями. Мы сверились с соответствующей статьей уголовного закона, где сказано: «Смертельный исход всякой борьбы или драки определяется как убийство. Лишь действие, не подходящее под определение борьбы или драки, но результатом которого все же является смерть одного из участников, следует квалифицировать как непреднамеренное убийство». Тогда мы поручили вышеуказанному генерал-губернатору выяснить подлинные обстоятельства дела и представить нам соответствующее донесение.
Ныне, основываясь на донесении генерал-губернатора, сообщаем, что, когда Чжан Сань не согласился заменить вино, Сюэ Пань, находившийся в состоянии опьянения, схватил Чжан Саня за правую руку и нанес ему удар кулаком по пояснице. Чжан Сань отвечал бранью, тогда Сюэ Пань швырнул в него чашкой, которая попала в темя, в результате чего череп дал трещину и Чжан Сань умер. Разумеется, Сюэ Пань был взят под стражу по обвинению в убийстве, а У Лян взят на подозрение как его соучастник.
Начальников уезда и области за искажение фактов считаем необходимым…» В конце стояла приписка: «Настоящее дело еще не закончено». Цзя Чжэн, который по просьбе тетушки Сюэ в свое время обращался к начальнику уезда с ходатайством по этому делу, теперь очень волновался, ибо он понимал, что, если дело дойдет до государя, он тоже окажется вовлеченным в эту историю, что не может сулить ничего, кроме неприятностей.
Взяв следующий номер журнала, где перечислялись различные мелкие провинности чиновников, он только перелистал его и отложил в сторону. Больше ему ничего не хотелось читать: чем больше он думал о прочитанном, тем большая тревога охватывала его.
В таком состоянии его застал Ли Ши-эр.
– Прошу вас, господин, выйти в главный зал, – сказал он, – в ямыне правителя уже дважды ударили в барабан.
Однако Цзя Чжэн был настолько расстроен, что не слышал, о чем говорит Ли Ши-эр, и тот вынужден был повторить свои слова.
– К чему за это могут приговорить? – машинально произнес Цзя Чжэн.
– Чем вы обеспокоены, господин? – удивился Ли Ши-эр.
Цзя Чжэн рассказал ему, что он сейчас прочитал в правительственном вестнике.
– Не волнуйтесь, господин, если высшие инстанции вынесли подобное решение, это лишь на пользу господину Сюэ Паню! – заверил его Ли Ши-эр. – Когда я был в столице, я слышал, как старший господин Сюэ Пань позвал в трактир каких-то баб, всех напоил, а потом неизвестно почему разозлился и чуть не до смерти избил трактирного слугу. Из-за этого случая разгорелось такое дело, что вмешался не только начальник уезда, но и начальство повыше. Даже второму господину Цзя Ляню пришлось потратиться, чтобы замять дело. Я удивляюсь, как об этом не стало известно в ведомстве! Хотя дело получило огласку, все равно один чиновник покрывает другого. Предположим, они признаются, что вели дело неправильно, – в худшем случае за это могут уволить со службы, но разве кто-нибудь из них скажет, что ему за это заплатили?! Можете не беспокоиться, господин, вас ничто не коснется. Я все подробно разузнаю, а вы пока идите к начальству, не задерживайтесь!
– Да что ты понимаешь! – воскликнул Цзя Чжэн. – Мне жаль того начальника уезда, который из-за своей жадности лишится должности и, возможно, будет наказан!
– Сейчас не время о нем думать, – возразил Ли Ши-эр. – Вас и так уже давно ждут, скорее идите, господин!
Кто хочет знать, по какому делу генерал-губернатор вызвал Цзя Чжэна, пусть заглянет в следующую главу.