Итак, когда Фын-цзе, которую не покидало чувство беспокойства, встала с постели, она услышала слова девочки-служанки о том, что вызывают Цзя Ляня. Испуганно вздрогнув, Фын-цзе спросила:

– По служебному делу?

– Точно не знаю, – отвечала служанка. – Только что приходил слуга, который дежурит у вторых ворот, и сообщил, что за господином Цзя Чжэном прислали по какому-то важному служебному делу, но его нет дома, поэтому госпожа велит позвать второго господина Цзя Ляня.

Поняв, что дело касается ведомства работ, Фын-цзе немного успокоилась.

– Передай госпоже, – проговорила она, – что второй господин вчера вечером уехал. Пусть обратятся к старшему господину Цзя Чжэню.

Служанка кивнула.

Вскоре к посланному вышел Цзя Чжэнь. Он выяснил, в чем дело, и отправился с докладом к госпоже Ван:

– Из ведомства сообщают, что вчера смотритель защитных береговых сооружений прислал донесение о том, что в Хэнани прорвало дамбу и затопило несколько округов и уездов. Кроме того, требуются деньги на ремонт городских стен. Начальник ведомства занят другими делами, поэтому он прислал за господином Цзя Чжэном.

Сказав это, он удалился. А через некоторое время вернулся домой Цзя Чжэн, и ему все подробно передали.

Начиная с этого дня и вплоть до наступления зимы Цзя Чжэн не имел ни одной свободной минуты и целые дни проводил в ямыне. Пользуясь его отсутствием, Бао-юй стал менее усердно заниматься, но, опасаясь, как бы отец не узнал об этом, ежедневно посещал школу и даже реже навещал Дай-юй.

Приближалась середина десятого месяца. Однажды Бао-юй встал, как обычно, рано и собрался в школу. В этот день резко похолодало, и Си-жэнь приготовила для него теплую одежду.

– Похолодало, – сказала она Бао-юйю, – оденься потеплее!

Она принесла узел с одеждой, выбрала из него теплый халат и отдала юноше. Кроме того, она завязала в узел плащ и велела девочке-служанке передать его Бэй-мину со словами:

– Держи это на случай, если второму господину понадобится переодеться.

Бэй-мин взял у девочки узел, и они с Бао-юйем отправились в школу.

Выполнив свое задание, Бао-юй вдруг услышал, как зашелестела бумага в окне.

– Опять погода переменилась, – произнес Цзя Дай-жу.

Распахнув форточку, он увидел в северо-западной части неба клубящиеся черные тучи, которые медленно плыли в юго-восточном направлении.

– Второй господин! – окликнул Бао-юйя вошедший в комнату Бэй-мин. – Стало холодно, наденьте плащ.

Бао-юй кивнул, и Бэй-мин подал ему плащ. Если бы Бао-юй не взглянул на плащ, все сошло бы благополучно, но беда в том, что он случайно бросил на него взгляд – и сразу пришел в замешательство. Все ученики с удивлением уставились на него.

Оказалось, что Бэй-мин подал ему тот самый плащ из павлиньего пуха, который когда-то чинила Цин-вэнь.

– Зачем ты взял этот плащ? – спросил Бао-юй слугу. – Кто тебе его дал?

– Ваши служанки, – отвечал Бэй-мин.

– Мне не холодно, – решительно заявил Бао-юй. – Спрячь его.

Цзя Дай-жу подумал, что Бао-юйю жалко дорогую одежду, и мысленно оценил бережливость юноши.

– Надевайте, надевайте, второй господин! – настаивал Бэй-мин. – Простудитесь, я буду виноват! Пожалейте хоть меня!..

Бао-юй вынужден был накинуть на себя плащ и с задумчивым видом склонился над раскрытой книгой. Дай-жу показалось, что юноша углубился в чтение, и он перестал обращать на него внимание.

К вечеру, когда учеников отпустили с занятий, Бао-юй подошел к Дай-жу и, сославшись на недомогание, попросил у него разрешения на следующий день не являться в школу.

Дай-жу, который был уже пожилым человеком, занимался с детьми лишь ради развлечения, да и часто болел, был только рад, когда кто-нибудь из учеников не приходил на занятия – меньше было хлопот. К тому же он знал, что Цзя Чжэн сейчас чрезвычайно занят, а матушка Цзя любит и балует Бао-юйя, поэтому он, нисколько не задумываясь, без возражений отпустил юношу.

Возвратившись домой, Бао-юй первым долгом повидался с матушкой Цзя и госпожой Ван, повторил им то, что перед этим сказал учителю, и те, конечно, поверили ему. Затем он немного посидел с ними и ушел к себе в сад. С Си-жэнь и другими служанками, которые встретили его, он не стал шутить и смеяться, как прежде, а как был, в одежде, прилег на кан.

– Ужин готов, – сказала Си-жэнь. – Ты будешь есть сейчас или немного погодя?

– Я не буду ужинать, я себя плохо чувствую, – отозвался Бао-юй. – Ешь сама!

– Пусть так, но переодеться нужно, – заметила Си-жэнь. – Разве можно мять такие дорогие вещи?

– И переодеваться не буду, – заявил Бао-юй.

– К вещам надо относиться бережно, – не унималась Си-жэнь. – Посмотри, какая на этом плаще тонкая вышивка! Нельзя же ее портить!

Слова Си-жэнь укололи Бао-юйя в самое сердце, и он тяжело вздохнул.

– В таком случае убери плащ подальше! Я его больше надевать не стану!

С этими словами он поднялся с кана и сбросил с себя плащ. Си-жэнь подошла, чтобы взять у него плащ, но он уже сам аккуратно сложил его.

– Что это вы сегодня так проворны, второй господин? – насмешливо спросила Си-жэнь.

– В этот платок завязать? – не отвечая на ее вопрос, спросил Бао-юй.

Шэ-юэ поспешно подала Бао-юйю платок, предоставляя ему возможность самому завязать его, подмигнула Си-жэнь и беззвучно рассмеялась. Бао-юй не обратил на нее никакого внимания и, удрученный, сел. Но вдруг раздался бой часов, он встрепенулся и поглядел на часы – стрелки указывали половину шестого.

Девочка-служанка зажгла лампу.

– Если не хочешь ужинать, выпей хоть полчашки рисового отвара, – предложила Си-жэнь, – зачем голодать?! Если ты не поешь, а будешь только раздражаться, нам же доставишь лишние хлопоты.

Бао-юй замотал головой:

– Я не голоден. К чему есть через силу?

– Ну, тогда пораньше ложись спать, – предложила Си-жэнь.

Вместе с Шэ-юэ она постелила ему постель, и Бао-юй лег.

Всю ночь он ворочался с боку на бок и лишь перед самым рассветом уснул. Но вскоре снова проснулся. Си-жэнь и Шэ-юэ тоже встали.

– Почти до пятой стражи я слышала, как ты ворочался, – сказала Си-жэнь, – я не осмелилась тревожить тебя расспросами. Потом я сама уснула и не знаю, спал ли ты.

– Немного поспал, – отвечал Бао-юй. – Не понимаю, почему я так рано проснулся?

– Тебе нездоровится? – спросила Си-жэнь.

– Нет, ничего. Только неспокойно на душе.

– В школу пойдешь?

– Меня освободили на один день от занятий, – рассказал Бао-юй. – Хочу сегодня погулять в саду, немного рассеяться, но только боюсь, что будет холодно. Вели девочкам убрать свободную комнату, поставить там курильницу и положить бумагу, тушь, кисть и тушечницу, Я там позанимаюсь, и пусть никто меня не тревожит.

– Кто же осмелится тебя тревожить, если ты будешь заниматься! – вмешалась в разговор Шэ-юэ.

– Вот и хорошо! – обрадовалась Си-жэнь. – И позанимаешься, и успокоишься, да и простуды тебе нечего опасаться. А как у тебя аппетит? Может быть, тебе чего-либо хочется поесть? Скажи мне, и я передам на кухню, чтобы приготовили.

– Мне все равно, не создавай хлопоты из-за пустяков, – ответил Бао-юй. – Пусть для аромата поставят немного фруктов в мою комнату.

– А в какой комнате ты будешь заниматься? – полюбопытствовала Си-жэнь. – Все свободные комнаты не убраны, кроме той, в которой жила Цин-вэнь; после ее смерти туда никто не заходил, поэтому там сравнительно чисто. Но только эта комната холодная.

– Ничего, – сказал Бао-юй. – Пусть принесут туда жаровню.

– Хорошо, – ответила Си-жэнь.

Вошла девочка-служанка с подносом, на котором стояла чашка и лежали палочки из слоновой кости.

– Здесь все, что просила барышня Хуа Си-жэнь, – сказала девочка, передавая поднос Шэ-юэ. – Это прислала старуха из кухни.

Шэ-юэ приняла поднос и взглянула на него. Там стояла чашка супа из ласточкиных гнезд,

– Это ты заказывала, сестра? – спросила она Си-жэнь.

– Вчера с вечера второй господин ничего не ел и всю ночь ворочался в постели, поэтому я побоялась, что сегодня с утра он будет чувствовать слабость, и заказала для него этот суп, – ответила Си-жэнь.

Затем она велела девочкам накрывать на стол. Шэ-юэ уговорила Бао-юия немного поесть. После еды он прополоскал рот, но тут появилась Цю-вэнь и сказала:

– Комната подготовлена! Как только разойдется дым от жаровни, второй господин может идти туда!

Бао-юй только кивнул головой, поглощенный своими думами.

– Кисть и тушечница стоят там, где вы приказали, – объявила девочка-служанка, входя в комнату.

– Хорошо, – отозвался Бао-юй.

– Завтрак принесли, – известила другая служанка. – Где вы будете есть, второй господин?

– Чего вы мне надоедаете? Ну, несите сюда!

Девочка вышла, и вскоре завтрак принесли.

Обращаясь к Шэ-юэ и Си-жэнь, Бао-юй сказал:

– У меня очень тоскливо на душе, нет желания есть одному. Составьте мне компанию, – может быть, это прибавит мне аппетита.

– Мы недостойны есть с тобой, – возразила Шэ-юэ. – То, что ты зовешь нас, просто твой каприз.

– Ничего здесь особенного нет, – заметила Си-жэнь. – Мы уже не раз ели и пили вместе с ним. Если это действительно придаст ему аппетит, к чему считаться с обычаями?!

Они направились к столу. Бао-юй занял место в середине, а Си-жэнь и Шэ-юэ уселись по обе стороны от него.

После еды девочки-служанки подали чай для полоскания рта.

Держа в руках чашку, Бао-юй сидел молча, словно о чем-то задумавшись, но потом вдруг спросил:

– Все убрали в комнате, о которой я говорил?

– Вам только что об этом сказали, – ответила Шэ-юэ, – к чему спрашивать второй раз?

Бао-юй посидел еще немного, а потом удалился в приготовленную для него комнату. Тут он воскурил благовония, расставил на столе фрукты, а затем велел служанкам выйти и запер дверь.

Си-жэнь и другие служанки снаружи хранили тишину.

Вернувшись к столу, Бао-юй взял лист розовой бумаги, произнес молитву и, подняв кисть, написал:

«Владелец «двора Наслаждения розами» воскуривает благовония и подносит ароматный чай в надежде, что душа сестры Цин-вэнь снизойдет и насладится жертвами».

После этого он написал стихи:

Окончив писать, он зажег в курильнице благовонную свечу и сжег на ней бумагу со стихами. Дождавшись, когда свеча догорела, юноша отпер дверь и вышел из комнаты.

– Ты почему так быстро? – спросила его Си-жэнь. – Тебе и там скучно стало?

Бао-юй лукаво усмехнулся:

– У меня на душе было беспокойно и хотелось побыть наедине. Сейчас моя грусть прошла, и я хочу прогуляться.

Он вышел из дому и зашагал по саду. Дойдя до «павильона реки Сяосян», он вошел во двор и громко спросил:

– Сестрица Дай-юй дома?

– Кто это? – послышался в ответ голос Цзы-цзюань. Она откинула дверную занавеску, выглянула наружу и, увидев Бао-юйя, с улыбкой сказала: – Это вы, второй господин? Барышня дома!.. Пожалуйста, пройдите…

Бао-юй последовал за Цзы-цзюань во внутреннюю комнату, где находилась Дай-юй.

– Скорее проси второго господина! – послышался голос Дай-юй.

Бао-юй подошел к двери комнаты Дай-юй и увидел по обе стороны ее написанную на полосах бумаги параллельную надпись, которая гласила:

Бао-юй переступил порог и с улыбкой спросил Дай-юй:

– Что ты делаешь, сестрица?

Дай-юй подошла к нему:

– Посиди! Я только что переписывала сутру, мне осталось только две строчки. Подожди – я закончу, а потом поговорим.

Она приказала Сюэ-янь налить Бао-юйю чаю.

– Не беспокойся, пиши, – махнул ей рукой Бао-юй.

В это время взгляд его упал на висевшую на стене полосу шелка, на которой была изображена Чан Э с прислужницей; возле них была изображена дева-небожительница с прислужницей, которая держала в руках что-то похожее на узел с одеждой; обеих окружали клубящиеся облака.

Эта картина, нарисованная в подражание Ли Лун-мяню[104], называлась «Соперничество в стужу», и надпись к ней была сделана смешанным каллиграфическим почерком.

– Сестрица, ты, наверное, недавно повесила эту картину? – спросил Бао-юй.

– Да. Мои служанки вчера убирали комнаты, я вспомнила об этой картине, велела разыскать ее и повесить.

– А какой у нее сюжет? – поинтересовался Бао-юй. – Ты не знаешь его происхождения?

– Ты сам его прекрасно знаешь! – засмеялась Дай-юй. – А еще у меня спрашиваешь!

– Я забыл, сестрица, – промолвил Бао-юй. – Напомни мне, если не трудно!

– Неужели ты не помнишь изречения: «Цин-нюй и Су-э не боятся стужи, среди холодного лунного света и сверкающего инея они соперничают в красоте друг с другом»?

– Вот оно что! – воскликнул Бао-юй. – Оригинальный сюжет! И повесила ты картину как раз к сезону!

Он приблизился к картине и начал внимательно приглядываться к ней.

Между тем Сюэ-янь заварила чай и подала Бао-юйю. Тот взял чашку и стал пить.

Дай-юй, окончив писать, сказала Бао-юйю:

– Прости, что я была к тебе невнимательна…

– К чему церемонии, сестрица! – прервал ее Бао-юй.

И вдруг он обратил внимание, что Дай-юй в своей теплой шубке и надетой поверх нее белой безрукавке, подбитой мехом горностая, в расшитой цветами парчовой юбке, какую когда-то носила Ян Гуй-фэй, с пышными волосами, заколотыми лишь одной золотой шпилькой, выглядит необыкновенно прекрасной.

Поистине:

– Сестрица, ты эти дни играла на цине? – спросил вдруг Бао-юй.

– Нет, – отвечала девушка. – Приходилось все время писать, и руки совсем одеревенели. Где уж тут играть?!

– Не беда, – успокоил ее Бао-юй. – Я считаю, что хотя цинь благородный инструмент, в нем мало привлекательного. Я никогда не слышал, чтобы игра на цине принесла кому-нибудь богатство и долголетие, зато она всякому приносит печаль и горестные думы. Кроме того, чтобы играть на цине, необходимо запоминать ноты, а это требует траты душевных сил. У тебя же, сестрица, слабое здоровье, и было бы лучше, если б ты избегала лишних хлопот.

Дай-юй рассмеялась, прикрыв рот рукой.

– Это тот самый цинь, о котором ты говорила? – спросил Бао-юй, указывая пальцем на стену. – Почему он такой короткий?

– Он вовсе не короткий, – с улыбкой возразила Дай-юй. – Я немного училась играть на нем в детстве. Его сделали специально для меня, ибо с большим я не могла управиться. Он сделан не из сухого тунга, из которого изготовляют подобные музыкальные инструменты, но собран настолько искусно, что дает удивительно приятный звук. Ты погляди: этот цинь старинный, и лак на нем покрыт тоненькими трещинками, которых так много, как волосков в бычьем хвосте. Одним словом, пожаловаться на инструмент нельзя.

– Ты какие-нибудь стихи сочинила, сестрица? – спросил Бао-юй.

– С тех пор как было создано поэтическое общество, я мало занимаюсь стихами, – отвечала Дай-юй.

– Не обманывай, – засмеялся Бао-юй. – Недавно я слышал, как ты подбирала музыку к стихотворению, где были слова:

Мне эта мелодия показалась необыкновенно чистой и звучной. Ну что, было такое?

– Как ты мог услышать? – удивилась Дай-юй.

– Я направлялся домой с «террасы Ветра в зарослях осоки» и проходил мимо, – стал рассказывать Бао-юй. – Услышав звуки прекрасной мелодии, я не захотел тебя прерывать, немного послушал и удалился. Но я хочу спросить тебя: почему мелодия, такая ровная и спокойная в начале песни, стала слишком заунывной к концу?

– Мелодия всегда зависит от настроения, – объяснила Дай-юй. – Меняется настроение, меняется и мелодия; здесь нет твердо установленных правил.

– Вот как! – произнес Бао-юй. – Жаль, что я не разбираюсь в музыке! Выходит, я слушал напрасно!

– По музыке мало кто умеет определить состояние души играющего, – улыбнулась Дай-юй. – Да и в древности таких людей почти не встречалось.

Бао-юй прикусил язык, чувствуя, что сказал лишнее; он боялся огорчить Дай-юй и сидел молча. Ему хотелось многое сказать девушке, но он был не в состоянии произнести ни слова. Дай-юй задумалась над своими словами, которые вырвались помимо ее воли; ей показалось, что она слишком холодно отнеслась к Бао-юйю, и она тоже молчала.

Бао-юй решил, что она может подумать, будто все, что он говорил, было сказано умышленно, поэтому он встал и с улыбкой промолвил:

– Ладно, сестрица, я пойду! Я хочу навестить третью сестру Тань-чунь.

– Справься от моего имени о ее здоровье, – попросила девушка.

Бао-юй обещал исполнить ее просьбу и вышел.

Проводив его до дверей, Дай-юй вернулась в комнату, про себя думая:

«Бао-юй в разговорах со мной чего-то недоговаривает; то в его словах сквозит горячее участие, то от них веет холодом! Не пойму, в чем дело!»

Размышления ее были прерваны появлением Цзы-цзюань.

– Барышня, вы больше не собираетесь писать сутры? – спросила она. – Убрать кисть и тушечницу?

– Убери, – ответила Дай-юй, прошла во внутренние покои и прилегла на кровать, продолжая думать.

– Барышня, может, выпьете чашечку чаю? – вновь послышался голос Цзы-цзюань.

– Не хочу. Дай мне полежать и занимайся своими делами!

Цзы-цзюань вышла в прихожую и вдруг заметила, что Сюэ-янь сидит там, погруженная в задумчивость.

– Наверное, тебя тоже тревожат какие-то сокровенные мысли? – громко спросила ее Цзы-цзюань.

– Не шуми, сестра, – ответила Сюэ-янь, вздрогнув от неожиданности. – Я сегодня кое-что слышала, хочу рассказать тебе. Но только смотри, никому!

С этими словами она поджала губы и показала на двери, ведущие во внутренние покои, а затем качнула головой, делая Цзы-цзюань знак выйти.

На террасе Сюэ-янь тихо сказала:

– Бао-юйя помолвили! Ты слышала об этом, сестра?

– Что ты! – вздрогнула Цзы-цзюань. – Не может быть!

– Как не может быть! – вспыхнула Сюэ-янь. – Всем, кроме нас, об этом известно!

– Где ты об этом слышала?

– Мне сказала Ши-шу. Она утверждает, что нашли девушку в семье богатого правителя какой-то области. Говорят, невеста и собой хороша, и обладает незаурядными способностями.

В этот момент из комнаты послышался кашель. Опасаясь, как бы Дай-юй не вышла случайно и не услышала их разговор, Цзы-цзюань поспешно дернула Сюэ-янь за рукав, делая ей знак молчать, а сама заглянула в дверь. В комнате было тихо, и девушка вновь обернулась к подруге.

– Как же это Ши-шу тебе рассказала? – спросила она.

– Неужели ты не помнишь, что позавчера наша барышня посылала меня к третьей барышне Тань-чунь поблагодарить ее за внимание? – удивилась Сюэ-янь. – Но третьей барышни дома не оказалось, была только одна Ши-шу. Мы с ней разговорились. Случайно я упомянула, что второй господин Бао-юй слишком избалован, а она неожиданно и говорит мне: «Да, второй господин только и умеет играть да дурачиться! Он совсем не похож на взрослого. Его уже помолвили, а он до сих пор так глуп!» Я спросила, состоялось ли обручение. Она ответила утвердительно и при этом рассказала, что сватом выступал какой-то господин Ван, родственник господ из восточного дворца Нинго, а поэтому не стали наводить никаких справок о невесте и обо всем сговорились сразу.

«Странно!» – подумала Цзы-цзюань, опустив голову, а затем спросила:

– Почему дома никто об этом не говорит?

– Ши-шу утверждает, что таков наказ старой госпожи, – отвечала Сюэ-янь. – Она запретила вести об этом разговоры, ибо боится, что, если узнает Бао-юй, он начнет вытворять всякие глупости. Ши-шу также предупредила меня, чтобы я молчала. Если до кого-нибудь дойдет, будет ясно, что проболталась я.

Затем она снова сделала жест по направлению к двери, ведущей во внутренние покои, и продолжала:

– Поэтому я в присутствии барышни ничего не говорила. Но раз ты стала меня расспрашивать, мне не хотелось обманывать тебя.

– Барышня вернулась! Наливайте чай! – вдруг прокричал попугай в клетке.

Девушки испуганно обернулись и выругались.

Возвратясь в комнату, они увидели Дай-юй, которая, тяжело дыша, сидела на стуле. Цзы-цзюань стала болтать с девушкой, чтобы развлечь ее, но Дай-юй оборвала ее:

– Где вы были? Никого не дозовешься!

Она подошла к кану, легла и велела опустить полог. Цзы-цзюань и Сюэ-янь поспешили исполнить ее приказание и вышли из комнаты, объятые сомнениями, не подслушала ли Дай-юй их разговор.

Случилось так, что Дай-юй, сидевшая в задумчивости, случайно уловила разговор служанок, и хотя не все из него поняла, испытывала ощущение, будто ее неожиданно швырнули в бушующее море. Размышляя над словами девушек, она решила, что сбывается вещий сон, который ей недавно приснился, и, как говорится, тысяча печалей и десять тысяч терзаний обрушились на ее сердце. Подумав немного, она пришла к выводу, что лучше поскорее умереть, чтобы не видеть крушения своей мечты. Она снова вспомнила, что у нее нет родителей, и решила отныне стараться подрывать свое здоровье, чтобы через год или через полгода навсегда освободиться от бремени земного существования.

Приняв такое решение, она легла и притворилась спящей, но не надела на себя теплую одежду и не стала укрываться одеялом. Цзы-цзюань и Сюэ-янь несколько раз заходили в комнату узнать, не нужно ли ей чего-нибудь, однако Дай-юй лежала неподвижно, и служанкам было неудобно тревожить ее. Таким образом, в этот вечер Дай-юй не ужинала.

Когда наступило время зажигать лампы, Цзы-цзюань заглянула за полог, под которым лежала Дай-юй. Увидев, что теплое ватное одеяло лежит скомканным в ногах Дай-юй, она осторожно укрыла ее, опасаясь, как бы барышня не простудилась. Дай-юй не шевельнулась, но как только Цзы-цзюань отошла, мгновенно сбросила с себя одеяло.

Цзы-цзюань между тем допытывалась у Сюэ-янь:

– Ты точно уверена, что все, о чем ты мне рассказывала, правда?

– Еще бы! – отвечала Сюэ-янь.

– А от кого узнала Ши-шу?

– От Сяо-хун.

– Боюсь, что барышня слышала наш разговор, – покачала головой Цзы-цзюань. – Смотри, какое у нее настроение! Лучше молчать об этом деле.

Поговорив еще немного, девушки собрались спать. Цзы-цзюань прежде зашла в комнату Дай-юй, но увидела, что та снова сбросила с себя одеяло, и снова потихоньку укрыла ее. О том, как прошла ночь, рассказывать не будем.

На следующее утро Дай-юй проснулась рано, но не стала никого звать и, совершенно подавленная, сидела на постели.

Когда Цзы-цзюань увидела, что ее барышня уже не спит, она встревожилась:

– Что это вы так рано проснулись?

– Легла рано и встала рано, – коротко ответила Дай-юй.

Цзы-цзюань разбудила Сюэ-янь, и они вместе стали помогать Дай-юй умываться и причесываться.

Сидя перед зеркалом, Дай-юй машинально гляделась в него, но вдруг жемчужины слез покатились по ее щекам и омочили платочек.

Поистине:

Цзы-цзюань, стоявшая рядом, даже не осмелилась утешать барышню, опасаясь, как бы не вывести ее из себя пустой болтовней. Через некоторое время Дай-юй привела себя в порядок, но слезы на ее глазах так и не высохли.

Посидев немного неподвижно, она приказала Цзы-цзюань:

– Зажги тибетские благовония!

– Барышня, вы почти не спали нынешнюю ночь! – удивилась Цзы-Цзюань. – Зачем вам благовония? Неужели снова собираетесь переписывать сутру?

Дай-юй кивнула.

– Вы проснулись слишком рано, – возразила Цзы-цзюань. – Если будете писать, можете переутомиться.

– Ничего! – ответила Дай-юй. – Чем раньше я все перепишу, тем лучше! Мне хочется немного рассеять тоску. Если вы когда-нибудь увидите что-нибудь написанное мною, вспоминайте обо мне!

Слезы покатились из ее глаз. Цзы-цзюань совершенно растерялась и не только не делала попыток утешить ее, но и сама расплакалась.

Дай-юй, приняв решение, стала нарочно губить свое здоровье. Она не прикасалась к чаю и пище и постепенно слабела.

Иногда Бао-юй, возвратившись из школы, забегал навестить ее, но Дай-юй, которая многое хотела высказать ему, молчала, понимая, что они уже взрослые и не могут вести себя так же свободно, как в детстве, поэтому она скрывала теснившиеся в ее груди чувства. Бао-юйю хотелось утешить ее ласковыми словами, но он боялся рассердить Дай-юй, ибо это могло усилить недуг девушки.

Таким образом, при встречах молодые люди лишь утешали друг друга и обменивались ничего не значащими словами. Поистине, «желая сблизиться, они отдалялись друг от друга».

Матушка Цзя и госпожа Ван любили и жалели Дай-юй, но их внимание к девушке ограничивалось лишь тем, что они приглашали к ней врачей. Разве они могли знать, что творится у нее на душе?! Цзы-цзюань хотя и знала причину болезни барышни, но не смела никому рассказать об этом. Дай-юй между тем таяла с каждым днем.

Через полмесяца Дай-юй совершенно истощилась, теперь она с трудом могла есть даже рисовый отвар. Когда кто-либо разговаривал в ее присутствии, ей казалось, что речь идет о свадьбе Бао-юйя; если приходили люди со «двора Наслаждения розами», ей чудилось, что все они озабочены приготовлениями к свадьбе.

Иногда ее навещала тетушка Сюэ, но Бао-чай ни разу не показывалась, и это еще больше усиливало подозрения Дай-юй. Она предпочитала никого не видеть, отказывалась от лекарств, одна мысль владела ею – скорее умереть. Во сне ей часто казалось, что кого-то называют второй госпожой, и, наконец, все это превратилось в зловещую тень, которая постоянно преследовала ее.

Наступил день, когда она совершенно отказалась прикасаться к пище и в беспамятстве лежала на постели, ожидая смерти.

Если вас интересует дальнейшая судьба Дай-юй, прочтите следующую главу.

章节结束