Дай-юй велела пригласить женщину, которую прислала Бао-чай. Та справилась о ее здоровье, а затем вручила Дай-юй письмо. Дай-юй предложила ей выпить чаю, а сама вскрыла письмо Бао-чай и принялась читать.

В письме говорилось:

«В день твоего рождения меня с тобой не было, так как у нас в доме много всяких неприятностей, да и мать моя уже стара и не может за всем углядеть. Грызня и брань у нас не прекращаются с утра до вечера; вдобавок на нас свалилось несчастье, от которого не скрыться, как от пронизывающего ветра или моросящего дождя. Ночами я ворочаюсь с боку на бок, и какие только печальные думы не одолевают меня! Ведь ты мыслишь так же, как я, разве ты можешь не сочувствовать мне?!

Я вспоминаю о том, как была создана наша «Бегония», как осенью мы любовались хризантемами, ели крабов и как весело нам было в нашем обществе, и мне на память приходят строки из стихов:

Никогда еще никто так горестно, как мы, не вздыхал о цветах, теряющих благоухание с наступлением холодов!

Пребывая в расстроенных чувствах и грустном настроении, я сочинила стихотворение из четырех разделов. Не подумай только, что в нем содержатся беспричинные стоны и безысходная печаль.

Грусть охватила Дай-юй, и она подумала:

«Эти стихи сестра Бао-чай не посылала никому, только мне одной – значит, душа ее родственна моей душе, и она понимает меня».

Из этих размышлений ее вывел голос, послышавшийся из-за двери:

– Сестра Дай-юй дома?

– Кто там? – поспешно отозвалась Дай-юй, складывая письмо.

В этот момент в комнату уже входили Тань-чунь, Сян-юнь, Ли Вэнь и Ли Ци.

Девушки справились о здоровье Дай-юй. Сюэ-янь подала чай. Все выпили и принялись болтать.

Они вспомнили стихи о хризантеме, которые сочиняли в прошлом году, и Дай-юй сказала:

– Очень странно, что с тех пор, как сестра Бао-чай переехала домой, она приходила лишь два раза, а сейчас даже по делам избегает приходить! Интересно, что будет дальше.

– Почему бы ей не прийти, – улыбнулась Тань-чунь. – Она непременно придет. Все дело в том, что жена ее уважаемого старшего брата оказалась слишком строптивой, тетушка Сюэ в годах, да вдобавок случилась эта неприятность с Сюэ Панем, так что Бао-чай приходится присматривать за всем домом. Разве сейчас у нее есть столько свободного времени, как раньше?!

В это время за окном зашумел ветер, и сорванные с деревьев листья ударили о бумагу, которой было заклеено окно. А через мгновение в комнату проник какой-то необыкновенный аромат.

– Откуда это благоухание? – удивились девушки. – Этот запах что-то напоминает.

– Мне кажется, так пахнет корица, – отвечала Дай-юй.

– Сестра Линь Дай-юй никак не может отвыкнуть от мысли, что живет не на юге, – улыбнулась Тань-чунь. – Ну разве осенью, в девятом месяце, могут благоухать коричные цветы?

– Напрасно ты так говоришь! – возразила Дай-юй. – Я вовсе не утверждала определенно, что это корица, а только сказала, что мне кажется!

– Третья сестра, ты бы лучше помолчала, – заметила Сян-юнь. – Разве ты не помнишь выражения: «На десять ли струят ароматы лотосы, всю осень благоухает корица»? Сейчас на юге как раз расцветает поздняя корица, только ты ее не видела. Вот поедешь на юг и все узнаешь.

– Зачем это я поеду на юг? – с улыбкой произнесла Тань-чунь. – То, о чем ты говоришь, мне известно, так что можешь не хвастаться своими познаниями!

Ли Вэнь и Ли Ци смеялись, прикрывая рот рукой.

– Между прочим, сестрица, ты сказала не так, – заметила Дай-юй. – Пословица гласит: «Человек – это небожитель, странствующий по земле». Сегодня он может быть здесь, завтра – неизвестно где. Вот, например, я – уроженка юга, а попала сюда!

– Сестра Линь поставила Тань-чунь в тупик! – засмеялась Сян-юнь, хлопая в ладоши. – Не одна сестрица Линь приезжая, мы тоже собрались из разных мест. Среди нас есть коренные северянки; есть такие, которые родились на юге, но выросли на севере, и такие, которые выросли на юге, но сейчас живут на севере. Если все собрались вместе, значит, так предопределила судьба. Да и вообще каждому заранее предопределено, где жить!

Девушки закивали в знак согласия, а Тань-чунь только засмеялась.

Поболтав еще немного, все стали расходиться.

– Тебе едва стало лучше, – сказали девушки Дай-юй, которая вышла проводить, – иди в комнату, а то как бы не простудилась!

Дай-юй немного постояла у дверей, перебросилась с сестрами несколькими замечаниями, а когда те удалились, долго глядела им вслед.

Возвратившись в комнату, она подошла к окну и в задумчивости стала созерцать, как вечернее солнце клонится к закату и птицы улетают в горы.

Вспомнив, как Ши Сян-юнь завела речь о юге, Дай-юй подумала:

«Если бы были живы отец и мать, я и сейчас наслаждалась бы живописными пейзажами юга, весенними цветами и осенней луной, прекрасными реками и горами, «мостами Двадцати четырех»[97], памятниками времен Шести династий… К моим услугам было бы немало служанок, я могла бы делать все что вздумается, и мне не нужно было бы оглядываться всякий раз, прежде чем что-либо сказать. В моем распоряжении были бы роскошные коляски, расписные лодки и богато обставленные покои. А я живу в чужом доме, и хотя мне здесь оказывают всяческие знаки внимания, приходится на каждом шагу остерегаться. Не знаю, какой грех я совершила в одной из своих прежних жизней, что обречена сейчас на одиночество и печаль! Поистине, словно обо мне сказал Ли Хоу-чжу[98]: «С утра до вечера слезами лицо умываю!»

Душа Дай-юй унеслась в далекие края.

В это время подошла Цзы-цзюань и, заметив состояние Дай-юй, подумала, что ее барышня печальна потому, что сестры своими разговорами о юге затронули ее сокровенные мысли.

– Вы, наверное, устали, долго разговаривая с барышнями, – высказала предположение Цзы-цзюань. – Я приказала Сюэ-янь пойти на кухню и передать, чтобы для вас приготовили суп с капустой и добавили в него немного креветок и ростков бамбука. Как вы думаете, барышня?

– Хорошо, – ответила Дай-юй.

– Потом будет каша из цзяннаньского риса, – добавила Цзы-цзюань.

Дай-юй кивнула:

– Эту кашу вы сами сварите!

– Я тоже подумала, что лучше сварить ее самим, так как на кухне не совсем чисто, – согласилась Цзы-цзюань. – Я велела Сюэ-янь поговорить с тетушкой Лю, чтобы суп был приготовлен чисто. Тетушка Лю обещала, что сначала все приготовит сама, потом отнесет к себе домой, и там ее дочь У-эр сварит.

– Я боюсь вовсе не того, что они не смогут чисто приготовить, – сказала Дай-юй. – Просто, когда я была больна, мы ничего не готовили, все брали у других, и неудобно снова заставлять людей возиться с этими супами и кашами.

Глаза ее покраснели.

– Ах, барышня, вы слишком мнительны, – заметила Цзы-цзюань. – Ведь вы внучка старой госпожи и ее любимица. Кто же из служанок станет выражать недовольство, если все они сами стремятся снискать ваше расположение?!

Дай-юй сказала:

– Ты только что упомянула об У-эр. Не подруга ли это Фан-гуань, которая прислуживала второму господину Бао-юйю?

– Она самая.

– Ты слыхала, что ее предполагают назначить служанкой?

– Конечно, слыхала, – ответила Цзы-цзюань. – Сначала она болела, потом поправилась, и ее собирались отправить жить в сад, но так как случилась неприятность с Цин-вэнь и другими служанками, ее назначение задержалось.

– Мне кажется, что это скромная и приличная девочка, – заметила Дай-юй.

Пока они разговаривали, женщина-служанка принесла суп.

– Тетушка Лю велела передать барышне, – сказала она вышедшей ей навстречу Сюэ-янь, – что этот суп приготовила У-эр. Она не посмела готовить его на кухне, ибо там не совсем чисто, и это могло бы вызвать недовольство барышни.

Сюэ-янь кивнула, взяла у нее суп и направилась в комнату. Дай-юй, слышавшая разговор служанок, велела Сюэ-янь попросить женщину, чтобы она поблагодарила тетушку Лю за хлопоты.

Сюэ-янь снова вышла, передала женщине слова Дай-юй, и женщина ушла.

Между тем Сюэ-янь поставила на стол чашку, из которой обычно ела. Дай-юй положила рядом палочки и спросила:

– Барышня, не хотите ли маринованной капусты с пряностями, конопляным маслом и уксусом, той самой, которую нам привезли с юга?

– Ладно, – отозвалась Дай-юй, – только не клади слишком много!

Сюэ-янь положила ей каши. Дай-юй съела полчашки, запила двумя глотками супа и отодвинула чашку. Две служанки убрали посуду, вытерли стол и вынесли его из комнаты, заменив маленьким столиком, которым обычно пользовалась Дай-юй.

Дай-юй прополоскала рот, вымыла руки и обратилась к Цзы-цзюань:

– Благовоний в курильницу ты добавляла?

– Сейчас добавлю, – ответила та.

– Кашу и суп можете съесть! – продолжала Дай-юй. – Приготовлены они аккуратно и вкусно. Благовоний я добавлю сама.

Цзы-цзюань и Сюэ-янь кивнули и отправились в прихожую.

Дай-юй добавила благовоний в курильницу, присела к столу и собралась читать, но в это время по саду с запада на восток промчался вихрь, деревья зашумели. Вслед за тем забренчали железные лошадки под стрехой[99].

В комнату вошла Сюэ-янь, которая поела первой.

– С каждым днем становится холоднее, – сказала ей Дай-юй. – Вчера я приказывала проветрить теплую одежду, вы исполнили мое приказание?

– Все проветрено.

– Принеси-ка мне что-нибудь потеплее, – попросила Дай-юй, – я накину на плечи.

Сюэ-янь принесла узел с одеждой и развязала его.

Перебирая содержимое узла, Дай-юй вдруг заметила небольшой сверточек, перевязанный шелковым платочком. Она развернула его. Внутри оказался старый платок, который подарил ей Бао-юй, когда она была больна; на нем еще сохранились написанные ею стихи и следы слез. Здесь же был изрезанный ножницами мешочек для благовоний, чехол для веера и шнурок с бахромой, на котором прежде Бао-юй носил свою чудодейственную яшму.

Как выяснилось, Цзы-цзюань во время проветривания вытащила эти вещи из сундука и, опасаясь, как бы они не затерялись, засунула их в узел.

Пока эти вещи не попадались Дай-юй на глаза, она о них не вспоминала, но увидев их, она тут же забыла, что хотела одеться потеплее, а стала внимательно перечитывать написанные на платке стихи. Глаза ее увлажнились.

В этот момент вошла Цзы-цзюань. Она сразу обратила внимание на Сюэ-янь, которая с узлом стояла перед Дай-юй, на изрезанный мешочек для благовоний, лежавший на столике, на чехлы для веера, на шнурок с бахромой и на заплаканную Дай-юй.

Поистине:

Цзы-цзюань сразу догадалась, что эти вещи, напоминавшие Дай-юй о прошлом, взволновали и расстроили ее. Понимая, что утешать девушку бесполезно, Цзы-цзюань только улыбнулась:

– Барышня, что вам вздумалось рассматривать эти вещи? Ведь все они остались от тех лет, когда вы и второй господин Бао-юй были еще детьми; то дружили, то ссорились, делали всякие глупости, над которыми теперь можно только смеяться. Если б вы тогда относились друг к другу с таким же уважением, как сейчас, разве стали бы вы ни с того ни с сего портить эти вещи?!

Цзы-цзюань произнесла эти слова исключительно для того, чтобы вывести Дай-юй из задумчивости, но, против ее ожиданий, они вызвали у девушки воспоминания о том, каким Бао-юй был, когда она приехала в этот дом, и из глаз ее покатились слезы, словно жемчужины с разорвавшейся нитки.

– Оденьтесь потеплее, барышня, – сказала Цзы-цзюань, – ведь Сюэ-янь ждет.

Дай-юй бросила платок. Цзы-цзюань подхватила его, завернула в него мешочек для благовоний и остальные вещи и поспешила убрать.

Дай-юй надела меховую шубку и, задумчивая, вышла в прихожую. Обернувшись, она увидела на столике стихотворения, присланные Бао-чай, снова взяла их, дважды перечитала и со вздохом произнесла:

– Положение у нас разное, но мы обе страдаем. Я тоже сочиню стихотворение из четырех разделов, переложу на музыку, чтобы можно было петь под аккомпанемент циня, а завтра пошлю ей в ответ.

Она велела Сюэ-янь перенести из прихожей к ней в комнату письменные принадлежности, обмакнула кисть и написала четыре раздела. Затем она открыла тетрадь с нотами для циня, выбрала два мотива: «С сожалением гляжу на орхидею» и «Думаю о мудреце»[100], привела в соответствие с ними ритм и рифмы своих стихов и вновь переписала их, чтобы отослать Бао-чай. После этого она приказала Сюэ-янь вынуть из ящика маленький цинь, привезенный из дому, настроила его и попробовала исполнить свое творение.

Надо сказать, что Дай-юй была исключительно одаренной девушкой. Еще на юге она немного училась играть, и хотя давно не прикасалась к циню, едва взяв в руки инструмент, она быстро освоилась с ним. Пока она играла, наступил вечер, и она велела Цзы-цзюань готовиться ко сну. Но об этом мы рассказывать не будем.

* * *

Сейчас речь пойдет о Бао-юйе. Встав в этот день рано утром, он быстро умылся и причесался и уже собирался в сопровождении Бэй-мина отправиться в школу, как прибежал мальчик-слуга и радостно воскликнул:

– Второй господин, вам повезло! Господина учителя сегодня нет в школе, и всех отпустили с занятий!

– В самом деле? – усомнился Бао-юй.

– Если не верите, глядите – разве это не третий господин Цзя Хуань и ваш племянник Цзя Лань идут из школы?

Бао-юй пригляделся – действительно, Цзя Хуань и Цзя Лань в сопровождении мальчиков-слуг приближались к нему, о чем-то весело разговаривая. Но, увидев Бао-юйя, они остановились.

– Почему вы возвращаетесь? – спросил Бао-юй.

– Сегодня господин учитель занят, – отвечал Цзя Хуань. – Он сказал, что на сегодня отпускает нас, но завтра все должны прийти на занятия.

Лишь после этого Бао-юй поверил и вернулся. Прежде всего он доложил об этом Цзя Чжэну и матушке Цзя, а затем пришел во «двор Наслаждения розами».

– Ты почему вернулся? – спросила его удивленная Си-жэнь. Бао-юй обо всем ей рассказал, посидел немного дома, а затем вышел из дому.

– Куда ты так торопишься? – крикнула ему вслед Си-жэнь. – Раз тебя отпустили, отдохни!

– Ты права, – отозвался Бао-юй, замедлив шаг. – Но из школы отпустили только на один день, и я хочу погулять. Когда еще представится такой случай?! Ты должна понять меня!

– Ну, иди, – улыбнулась Си-жэнь, которую разжалобил тон Бао-юйя.

Пока они разговаривали, служанки принесли завтрак, и Бао-юйю волей-неволей пришлось задержаться. Он наскоро проглотил пищу, прополоскал рот, а затем вскочил и стремглав побежал к Дай-юй. Подойдя к воротам, он увидел во дворе Сюэ-янь, сушившую на ветру платок.

– Барышня уже поела? – спросил Бао-юй.

– Рано утром, когда встала, выпила полчашки отвара, да и то без аппетита, – отвечала Сюэ-янь. – Сейчас она прилегла отдохнуть. Пошли бы вы пока куда-нибудь, а потом придете.

Бао-юй повернулся и зашагал обратно. Идти ему было абсолютно некуда, но вдруг он вспомнил, что уже несколько дней не видался с Си-чунь, поэтому он побрел по направлению к «террасе Ветра в зарослях осоки».

Едва он подошел к окну комнаты Си-чунь, как почувствовал царившую там тишину и решил, что Си-чунь тоже спит, а поэтому входить неудобно. Он уже собрался уйти, но в доме послышался какой-то шум. Бао-юй остановился и внимательно прислушался. Вскоре что-то щелкнуло, потом послышался голос:

– Тебе следовало сделать другой ход!

Бао-юй догадался, что в комнате играют в облавные шашки, однако впопыхах не разобрал, кому принадлежит голос.

– А что здесь такого? – тотчас же явственно донесся голос Си-чунь. – Ты идешь так, а я в ответ сделаю такой ход.

– Если ты пойдешь вот так, я отвечу тебе таким же ходом и замкну кольцо.

– А если я пойду так? – вновь послышался первый голос.

– Ох! – раздался возглас Си-чунь. – Вот какой ход был у тебя в запасе! А я даже не приняла мер предосторожности!

Второй голос показался Бао-юйю очень знакомым, но только он не был похож на голос ни одной из его сестер. Решив, что в комнате Си-чунь не может быть никого постороннего, Бао-юй потихоньку отодвинул дверную занавеску и вошел. Перед ним оказался не кто иной, как «человек, стоящий вне порога», – монахиня Мяо-юй из «кумирни Бирюзовой решетки». Юноша не осмелился отвлечь Мяо-юй, а она, всецело поглощенная игрой, не замечала его. Бао-юй молча стоял в стороне и наблюдал за игрой.

– Тебе разве не нужны мои шашки, что стоят в этом углу? – наклонив голову, вдруг спросила Мяо-юй у Си-чунь.

– Почему ж не нужны? – промолвила Си-чунь. – Но только чего мне торопиться? Им все равно никуда отсюда не уйти!

– Не хвастайся, – отвечала Мяо-юй, – сначала посмотри внимательнее!

– Сейчас мой ход, – заметила Си-чунь. – Сделаю его, а потом посмотрю, как пойдешь ты.

Тогда Мяо-юй беззвучно рассмеялась, подняла шашку и поставила ее у края доски, закрыв в углу все шашки Си-чунь.

– Это называется «срезать на ходу подметки», – заметила она.

Не успела Си-чунь ответить, как Бао-юй невольно расхохотался, да так громко, что девушки испуганно вздрогнули.

– Ну как это называется? – первая придя в себя, возмутилась Си-чунь. – Вошел и даже не предупредил! Разве можно так пугать людей? Ты давно здесь?

– Порядочно, – ответил Бао-юй, – с того момента, как вы боролись из-за какого-то угла.

С этими словами он почтительно приветствовал Мяо-юй, а затем с улыбкой произнес:

– Уважаемая Мяо-юй почти никогда не выходит за ворота своего святого храма. Как могло случиться, что я встретил ее здесь?

Мяо-юй покраснела, ничего не ответила и, опустив голову, стала внимательно смотреть на шашечную доску. Поняв, что он сказал лишнее, Бао-юй смущенно улыбнулся:

– Конечно, человека, который ушел в монастырь, нельзя сравнивать с нами, мирянами. Прежде всего у монахинь душа обретает успокоение. А поскольку душа обретает успокоение, совершенствуются умственные способности и рождается мудрость…

Не успел Бао-юй договорить до конца, как Мяо-юй подняла голову, бросила на него взгляд, затем снова потупилась, и румянец на ее лице еще больше сгустился. Заметив, что она умышленно не замечает его, Бао-юй в растерянности сел рядом.

Си-чунь предложила сыграть еще партию, и Мяо-юй после длительной паузы произнесла:

– Ладно, давай!

С этими словами она встала, поправила на себе одежду, потом снова опустилась на свое место и как бы между прочим спросила у Бао-юйя:

– Ты откуда пришел?

Бао-юйю до этого хотелось, чтобы она заговорила с ним, тогда он бы ей все объяснил. Но теперь вопрос Мяо-юй насторожил его, и он подумал:

«Может быть, она готовит мне ловушку»?

Он в смущении отвернулся и ничего не ответил. Мяо-юй засмеялась и стала разговаривать с Си-чунь.

– Тебе трудно ответить, брат мой? – спросила юношу Си-чунь. – Неужели тебе показался странным такой обычный вопрос «откуда ты пришел»? Разве из-за этого стоит смущаться в присутствии посторонних?

Услышав эти слова, Мяо-юй вспомнила о своем доме, сердце ее дрогнуло, и она почувствовала себя неудобно.

– Я уже долго здесь, – сказала она, вставая, – пора возвращаться в кумирню!

Си-чунь, прекрасно знавшая характер Мяо-юй, не стала ее удерживать и проводила до ворот.

– Я давно не была у тебя, – сказала ей на прощание Мяо-юй. – Здесь дорога такая извилистая, что я могу заблудиться.

– А если я провожу? – промолвил Бао-юй.

– Не смею утруждать тебя, – отвечала Мяо-юй. – Но если хочешь, пожалуйста.

Попрощавшись с Си-чунь, они оба покинули «террасу Ветра в зарослях осоки» и, проходя по тропинке мимо «павильона реки Сяосян», вдруг услышали звуки циня…

– Кто это играет? – с недоумением спросила Мяо-юй.

– Наверное, сестрица Линь, – отвечал Бао-юй.

– Неужели она умеет? Почему я об этом не знала?

Тогда Бао-юй рассказал ей о недавней беседе с Дай-юй и в заключение попросил:

– Зайдем к ней, посмотрим!

– С древнейших времен цинь только слушают, но никогда не бывало такого, чтобы его смотрели, – усмехнулась Мяо-юй.

– Я всегда говорил, что я человек невежественный, – смущенно ответил Бао-юй.

Они приблизились к «павильону реки Сяосян», сели на камень и стали слушать чистую, проникновенную мелодию. Потом нежный голос запел:

Последовала пауза, а через некоторое время пение продолжалось:

Опять последовал перерыв, во время которого Мяо-юй сказала:

– Первая строфа на одну рифму, вторая строфа – на другую. Послушаем дальше.

В этот момент раздалось пение:

– Вот и еще строфа, – промолвила Мяо-юй. – Какая глубокая печаль скрывается в ней!

– Я не разбираюсь в музыке, но эта мелодия вселила скорбь и в мою душу, – отозвался Бао-юй.

В этот момент снова зазвенели струны циня.

– Тон взят слишком высоко, – заметила Мяо-юй, – не гармонирует с прежним.

Вновь послышалось пение:

Мяо-юй от изумления изменилась в лице.

– Почему она перешла на другой тон?! От такой печальной мелодии могут расколоться даже камни! Это уж слишком!

– Что значит «слишком»? – спросил Бао-юй.

– А то, что она не проживет долго! – отвечала Мяо-юй.

В это время послышался жалобный звук – казалось, будто лопнула струна. Мяо-юй поспешно встала и направилась прочь.

– Что случилось? – окликнул ее Бао-юй.

– Потом сам поймешь, – послышался ответ, – сейчас не будем говорить об этом!

Бао-юй, полный уныния и сомнений, тоже встал и направился во «двор Наслаждения розами». Но об этом речи здесь не будет.

Когда Мяо-юй возвратилась в кумирню, ее встретила даосская монахиня, пропустила в ворота и заперла их. Мяо-юй прошла в келью и прочла сутру.

Она поужинала, воскурила благовония и отпустила монахинь. Опустив занавески и отгородившись ширмой, она села на молитвенный коврик, поджала под себя ноги и предалась созерцанию.

Просидев до третьей стражи, она вдруг услышала шум на крыше. Решив, что напали разбойники, испуганная Мяо-юй соскочила с коврика и выбежала на террасу. Вокруг не было ни души, только по небу плыли одинокие облака и ярко светила луна.

Было не очень холодно. Мяо-юй немного постояла, опершись о перила террасы, и вдруг услышала мяуканье кошек на крыше.

Сразу же ей вспомнились слова Бао-юйя об успокоении души, сердце ее затрепетало, уши загорелись, но она тотчас овладела собой, ушла в келью и вновь опустилась на молитвенный коврик. Однако душа ее, которая никак не могла успокоиться, вдруг неудержимо рванулась куда-то; Мяо-юй почувствовала, как закачался под нею коврик, и ей почудилось, будто она находится вне кумирни. Потом появилась целая толпа знатных юношей, выражавших желание взять ее в жены; несколько свах подхватили ее, сопротивляющуюся, и потащили к коляске. Через мгновение налетели разбойники, схватили ее и, угрожая ножами и палками, потащили за собой. Она только громко рыдала и звала на помощь.

Разбуженные криками, даосские и буддийские монахини с факелами и светильниками прибежали и столпились возле нее, а Мяо-юй лежала, широко раскинув руки, с пеной на губах. Когда ее попытались привести в чувство, глаза ее выпучились, на щеках выступили пятна.

– Мне покровительствует бодисатва! Насильники, как вы смеете так обращаться со мной? – бранилась она.

Перепуганные монашки не знали, что делать.

– Очнитесь, это мы! – окликали они Мяо-юй.

– Я хочу домой! – кричала Мяо-юй. – Кто из вас отвезет меня домой?!

– Ведь вы живете здесь, – сказала ей старая даосская монахиня, – это и есть ваш дом!

Она велела буддийским монахиням помолиться богине Гуань-инь, а сама решила погадать. Вытащив гадальную бирку, она открыла соответствующее место в книге толкований и прочла, что странное поведение Мяо-юй явилось результатом встречи с духом зла в юго-западному углу.

– Да! – сказали тогда другие монахини. – В юго-западном углу «сада Роскошных зрелищ» никто никогда не жил. Конечно, там обитает дух зла.

Все бегали и суетились вокруг Мяо-юй.

Монахиня, которую Мяо-юй привезла с собой с юга и которая лично прислуживала ей, разумеется, была предана ей больше других и поэтому сидела на своем молитвенном коврике возле постели девушки, не отходя от нее ни на шаг.

Вдруг Мяо-юй повернула голову и спросила ее:

– Ты кто такая?

– Ведь это я, – отвечала монахиня.

– Ах, это ты! – произнесла Мяо-юй, внимательно приглядевшись, затем обняла монахиню и, прижавшись к ней, сквозь рыдания проговорила: – Ты моя мать, если ты не спасешь меня, я погибла!

Монахиня ласково гладила ее, стараясь успокоить. Старуха-даоска налила ей чаю, и, выпив немного, Мяо-юй лишь перед рассветом уснула. Тогда монахиня послала за доктором.

Монахини пытались определить причину болезни Мяо-юй. Одни говорили, что у нее нервное расстройство от чрезмерных забот, другие утверждали, что у нее горячка, некоторые доказывали, что это наваждение, иные считали, что она простудилась. Единого мнения не было.

Когда явился доктор, первым его вопросом было:

– Она предается созерцанию?

– Всегда, – ответила ему одна из старых даосских монахинь.

– Она заболела вчера вечером? – снова спросил доктор.

– Да.

– Значит, в нее вселился дух блуждающего огня, – заключил доктор.

– Это опасно? – с беспокойством стали спрашивать монахини.

– К счастью, она предавалась созерцанию не очень долго, – сказал доктор, – злой дух не успел в нее глубоко проникнуть, и ее можно еще спасти.

Он прописал жаропонижающее лекарство, Мяо-юй приняла его и постепенно успокоилась.

Между тем слухи об этом происшествии распространились за пределами дворца Жунго, и, конечно, нашлись любители посплетничать.

– Разве в таком молодом возрасте она может вести монашескую жизнь? – говорил кое-кто. – У нее привлекательная внешность и странный характер! Интересно, кому попадет этот лакомый кусочек!

Прошло несколько дней. Хотя Мяо-юй понемногу оправилась от болезни, душа и мысли ее еще не пришли в равновесие и по-прежнему оставались запутанными и неясными.

Однажды, когда Си-чунь сидела у себя в комнате, вошла Цай-пинь и спросила:

– Вы слыхали, что случилось с настоятельницей Мяо-юй?

– А что? – удивилась Си-чунь.

– Вчера из разговора барышни Син Сю-янь со старшей госпожой Ли Вань я узнала, – стала рассказывать Цай-пинь, – что после того, как Мяо-юй играла с вами в шашки, она попала под наваждение и ночью кричала, будто ее хотят похитить разбойники. Она еще не совсем здорова. Ну, скажите, барышня, не кажется все это вам странным?

Си-чунь ничего не ответила и про себя подумала:

«Хотя Мяо-юй непорочна, но нити, связывающие ее с нашим бренным миром, еще не оборваны. Жаль, что я родилась в семье, занимающей высокое положение, и не могу стать монахиней! Если б я была монахиней, разве я могла бы попасть под наваждение?! Я не думала бы ни о чем мирском, и ни одна нить не связывала бы меня с бренным миром».

При этой мысли она почувствовала, словно у нее стало светлее на душе, и тут же сочинила гату:

После этого Си-чунь приказала девочке-служанке воскурить благовония. Посидев немного спокойно, она раскрыла книгу по шашкам и отыскала главы, написанные Кун Юном и Ван Цзилинем[101]. Здесь перечислялись приемы игры, описывалось, как «листам лотоса завернуть краба», как «иволга сражается с зайцем», но Си-чунь это показалось неинтересным; раздел «тридцать шесть способов вырваться из угла» показался ей непонятным и запутанным, и только раздел «десять драконов убегают от коня» заинтересовал ее.

Но как раз в то время, когда Си-чунь размышляла над книгой, во дворе послышались шаги и кто-то позвал:

– Цай-пинь!

Если вы хотите узнать, кому принадлежал этот голос, прочтите следующую главу.

章节结束