Итак, когда вошла Тань-чунь, все сразу умолкли и никто больше не упомянул о том, что здесь только что произошло. Тань-чунь поздоровалась с присутствующими, потом все еще немного поговорили и разошлись.

В это время умерла одна из старших жен императора, и Высочайший издал указ, чтобы женщины из знатных семей прибыли ко двору и соблюдали по ней траур. Всем сановникам на год было запрещено устраивать пиры, а людям простого происхождения нельзя было выдавать замуж дочерей и женить сыновей в течение третьего месяца года.

Матушка Цзя со своими невестками и внуками каждый день ездила во дворец для участия в жертвоприношениях и возвращалась домой лишь к вечеру. Только через двадцать один день гроб с телом жены императора отправили на кладбище, а уезд, в котором находилось кладбище, был переименован в Сяоцы.

Кладбище это было расположено в пяти днях пути от столицы, да на обратный путь нужно было пять дней. И кроме того, несколько дней требовалось на погребальные церемонии. Таким образом, на похороны ушло около месяца.

На похороны необходимо было ехать Цзя Чжэню из дворца Нинго и его жене, а за ними должны были последовать другие родственники. Одним словом, получалось так, что дома никого не оставалось. Поэтому, посоветовавшись, решили пригласить госпожу Ю, чтобы она временно ведала делами во дворцах Нинго и Жунго.

Тетушка Сюэ должна была присматривать за барышнями и их служанками, жившими в саду, вследствие чего она временно переехала жить в сад.

В этот период у Бао-чай жили Сян-юнь и Сян-лин. Тетушка Ли, жившая до этого у Ли Вань, уехала от нее, хотя изредка и приезжала. Матушка Цзя сочла, что Ли Вань ничем особенно не занята, и поручила Бао-цинь на ее попечение. Сю-янь продолжала жить у Ин-чунь. Тань-чунь занималась многочисленными хозяйственными делами, и кроме того, ей постоянно приходилось ругаться с наложницей Чжао и с Цзя Хуанем. А у Си-чунь было тесно. Таким образом, тетушке Сюэ трудно было подыскать себе подходящее помещение.

Помня, что матушка Цзя просила ее и десять тысяч раз наказывала заботиться о Дай-юй, тетушка Сюэ, которая и сама очень любила Дай-юй, переселилась в «павильон реки Сяосян», стала жить вместе с девушкой, заботилась о ее питании и следила, чтобы она принимала лекарства.

Дай-юй, разумеется, была бесконечно тронута ее заботами и, обращаясь к Бао-чай, постепенно стала именовать ее своей старшей сестрой, а Бао-цинь – младшей. Таким образом, они относились друг к другу как родные сестры и были очень дружны. Матушка Цзя, глядя на них, радовалась и не испытывала больше беспокойства.

Тетушка Сюэ присматривала только за барышнями и их служанками, но ни в какие домашние дела не хотела вмешиваться.

Хотя госпожа Ю каждый день приходила во дворец Жунго, она не злоупотребляла властью, которую ей вручили, ни во что не вмешивалась, а ограничивалась лишь проверкой, на месте ли служанки. Хлопот у нее и без того хватало, ибо, кроме всего прочего, ей нужно было снабжать всем необходимым матушку Цзя и госпожу Ван.

У хозяев дворцов Нинго и Жунго не было свободного времени, так как они ездили во дворец в сопровождении старших слуг; помимо того, у них были и другие дела, поэтому все в доме сбились с ног. В результате прислуга, не чувствуя над собой узды, начала своевольничать. За ними никто не мог усмотреть, тем более что во дворце Нинго остался только Лай Да да несколько слуг для поручений. Помощники Лай Да находились при господах, и хотя Лай Да дали других людей, они не были знакомы с делом, и ему приходилось с ними туго. К тому же новые помощники оказались бестолковыми, некоторые из них мошенничали без зазрения совести, клеветали на других, в результате чего часто возникали неприятности.

Так как император распорядился, чтобы в знатных семьях были на год прекращены всякие развлечения, все стали распускать актерские труппы. Поэтому госпожа Ю так доложила госпоже Ван:

– Все наши девочки куплены. Они прекратят свои занятия, но их можно оставить здесь на положении служанок, а учителей отпустить.

Госпожа Ван немного подумала и ответила:

– Такие девочки не могут быть служанками. Все они дочери приличных людей, и их продали нам только потому, что у родителей не было иного выхода; вот почему им пришлось несколько лет кривляться на сцене. Если уж на то пошло, я готова каждой дать по нескольку лян серебра на дорогу, пусть они идут куда угодно. Наши предки делали так же. Если мы поступим иначе, мы нарушим завет предков, и нас сочтут мелочными. В нашем доме есть несколько старых служанок, которые прежде играли на сцене. Но они сами захотели стать служанками, не пожелав уходить от нас. Когда же они выросли, мы выдали их замуж за слуг.

– Давайте поговорим с девочками! – предложила госпожа Ю. – Если кто-нибудь из них захочет уйти, напишем письма родителям, чтобы приехали за ними, дадим каждой по нескольку лян серебра на дорогу, и дело с концом. Родителям надо непременно предварительно сообщить, а то найдутся негодяи, которые объявят себя родителями девочек и по пути перепродадут их. Разве это не ляжет позорным пятном на наше доброе имя?! А если кто из девочек не пожелает от нас уходить, пусть остаются.

– Так, пожалуй, будет верно, – улыбнулась госпожа Ван.

О принятом решении госпожа Ю сообщила Фын-цзе, а главному управляющему дворца было передано распоряжение: выдать учителям девочек-актрис по восемь лян серебра и предоставить им возможность действовать по своему усмотрению. Все вещи, находившиеся в «саду Душистой груши», тщательно проверили и на них составили подробные описи, а на ночь были назначены сторожа.

Всех актрис вызвали к госпоже Ван и расспросили, кто из них хотел бы вернуться домой. Оказалось, что больше половины девочек не желает никуда уходить. Одни ссылались на то, что их родители живут тем, что продают своих детей, так что они опять будут проданы; другие утверждали, что их родители давно умерли и продали их либо дяди, либо братья; некоторые заявили, что им вообще не к кому ехать; и, наконец, были такие, которым здесь очень нравилось. Лишь несколько девочек согласились уехать.

Тогда госпожа Ван приказала оставить девочек, которые уходить не пожелали, а тех, которые собрались уезжать, она велела приемным матерям взять к себе до прибытия родителей. Остающихся девочек отдали в услужение барышням, жившим в «саду Роскошных зрелищ».

Матушка Цзя оставила Вэнь-гуань у себя, а Фан-гуань, которая обычно исполняла роли главных положительных героинь, определила служанкой к Бао-юйю. Жуй-гуань, исполнявшая роли подростков, была отдана в услужение Бао-чай. Оу-гуань, исполнявшую роли молодых героев, отдали Дай-юй. Сян-юнь получила себе в служанки Куй-гуань, игравшую обычно молодых отрицательных персонажей, а Бао-цинь досталась Доу-гуань, которая играла роли пожилых отрицательных героев. Ай-гуань, игравшая стариков, стала служить у Тань-чунь. По просьбе госпожи Ю ей отдали Це-гуань, которая искусно исполняла в спектаклях роли старух.

Получив постоянные места, девочки, точно птицы, выпущенные из клетки, целыми днями бегали и играли в «саду Роскошных зрелищ». Никто с них не взыскивал за это, потому что все знали, что прислуживать они не привыкли, а заниматься вышиванием не умеют. Правда, среди них нашлись две-три умные девочки, которые были очень опечалены, когда узнали, что больше не придется играть на сцене. Однако сидеть без дела они не пожелали и стали усердно учиться вышивать, прясть и выполнять другую женскую работу.

Однажды в императорском дворце совершались большие жертвоприношения, и матушка Цзя уехала туда очень рано, еще во время пятой стражи.

Прибыв в отведенное ей помещение, она немного закусила, а затем отправилась ко двору. Когда во дворце кончился ранний завтрак, она вернулась к себе, тоже позавтракала, немного отдохнула, а затем опять отправилась во дворец, где присутствовала на вечерних жертвоприношениях. Потом она отдохнула, поужинала и уехала домой.

Помещение, где останавливалась матушка Цзя, представляло собой домашний храм одного высшего государственного чиновника. Здесь было много строений, в которых жили монахини, и два двора – с востока и с запада. Восточный двор со всеми строениями сдавался в аренду семье Цзя, а западный двор арендовал Бэйцзинский ван. Здесь же каждый день отдыхали наложницы императора. Матушка Цзя часто встречалась с ними, и с обеих сторон проявлялись внимание и забота.

Но не будем слишком отвлекаться описанием того, что происходило вне дворца Жунго, а вернемся в «сад Роскошных зрелищ». Матушки Цзя и госпожи Ван целыми днями не было дома – они ездили ко двору и присутствовали там на жертвоприношениях, а потом целый месяц находились в отъезде, сопровождая к месту погребения гроб с телом жены императора. Поэтому оставшиеся дома служанки чувствовали себя свободно, развлекались и играли в саду, тем более что в сад переселились девочки и служанки со «двора Душистой груши».

Вэнь-гуань и некоторые другие девочки то ли потому, что страдали высокомерием и ни с кем не считались, то ли потому, что были слишком привередливы в пище и одежде и поднимали скандал из-за любого пустяка, а может быть, потому, что не отличались кротостью и сдержанностью, постоянно вызывали скрытую злобу всех женщин-служанок, хотя те не решались открыто ругаться с ними. И вот теперь, когда актерская труппа прекратила свое существование, служанки стали злорадствовать. Если кто-нибудь из девочек-актрис обращался к ним, они гнали их прочь, вспоминая старые обиды. Но поскольку маленькие актрисы стали служанками у барышень и жили в разных местах, никто из служанок по-прежнему не решался затевать с ними скандалы.

Тем временем наступил праздник поминовения усопших. К этому дню Цзя Лянь приготовил все необходимое для жертвоприношений, как это делалось и в прошлые годы, и в сопровождении Цзя Хуаня, Цзя Цуна и Цзя Ланя отправился в «кумирню Железного порога», чтобы сжечь жертвенные деньги и совершить жертвоприношения на могилах предков. Туда отправился и Цзя Жун из дворца Нинго, а также другие члены рода. Только Бао-юй, который к этому времени еще не совсем поправился, не мог принять участие в жертвоприношениях.

После обеда он почувствовал себя утомленным, и Си-жэнь сказала ему:

– Погода замечательная, пошел бы ты погулял! Это полезнее, чем завалиться спать сразу после обеда. Смотри, как бы не застоялась пища в желудке.

Бао-юй сунул ноги в туфли и, опираясь на палку, вышел во Двор.

Надо сказать, что в последнее время в саду хозяйничали женщины, которым сад был отдан на откуп. Стояла весна, и для них наступили самые горячие дни: одни сажали бамбук, другие – цветы, третьи подрезали деревья, кое-кто был занят посадкой бобов, а на пруду лодочницы с лодок сажали лотосы.

Сян-юнь, Сян-лин, Бао-цинь и их служанки от нечего делать наблюдали за работой женщин, усевшись на склоне искусственной горки. Бао-юй хотел незаметно подойти к ним сзади. Однако Сян-юнь заметила его и, улыбаясь, закричала:

– Скорее уберите лодки! На них могут увезти сестрицу Линь Дай-юй!..

Все рассмеялись. Бао-юй смутился и покраснел.

– Разве кому-нибудь нравится болеть? – произнес он. – Как ты можешь над этим смеяться?!

– Ну, твоя болезнь была особого рода, тут есть над чем посмеяться! – возразила Сян-юнь. – Лучше не укоряй меня!

Бао-юй присел рядом с девушками. Поглядев некоторое время на работающих, Сян-юнь сказала:

– Ветер сильный, да и камни холодные. Тебе не стоит здесь сидеть.

Бао-юйю, кстати, и самому хотелось поскорее уйти, ибо он намеревался навестить Дай-юй. Поэтому он не заставил себя долго просить, встал и попрощался со всеми. Опираясь на палку, он поднялся на дамбу и направился к «мосту Струящихся ароматов».

Густые ивы, которыми была усажена дамба, золотыми нитями свешивали свои сережки к самой воде, а рядом с ними, словно утренняя заря, пылали бутоны цветов персика. Неподалеку, из-за горки, виднелось абрикосовое дерево, которое уже отцвело, и среди его молодых ярко-зеленых листьев завязалось множество плодов величиною с боб.

«Проболел всего несколько дней и цветущим абрикосом не успел полюбоваться – какая обида! – подумал про себя Бао-юй. – Как незаметно пролетело время и «темно-зеленые листья густо все ветви покрыли»!»

Он поднял голову и стал смотреть на абрикос, будучи не в силах уйти. Вдруг ему вспомнилось, что Син Сю-янь уже помолвлена, и хотя он понимал, что девушка должна выйти замуж, так же как мужчина должен жениться, при одной мысли об этом ему сделалось грустно, он с сожалением подумал, что еще одной замечательной девушкой стало меньше в саду. Пройдет год или два, и она будет напоминать этот абрикос, у которого «темно-зеленые листья густо все ветви покрыли». А спустя некоторое время листья опадут и ветви оголятся. Так и у Син Сю-янь: черные, как вороново крыло, волосы со временем поседеют и будут напоминать серебро, румянец на щеках поблекнет, она станет старой и дряхлой. Эти мысли расстроили Бао-юйя, он молча стоял перед абрикосом и тяжело вздыхал.

Какая-то пташка села на ветку прямо перед Бао-юйем и защебетала. Бао-юйя снова охватило какое-то безумие, и он подумал:

«Эта птичка прилетала сюда, когда цвел абрикос, а сейчас она щебечет потому, что цветы опали и остались только зеленые листья. Она, наверное, скорбит о цветах. Как жаль, что здесь нет Гун Е-чана[176], который мог бы спросить у нее о ее переживаниях. Когда в будущем году снова расцветет этот абрикос, вспомнит ли птичка о нем и прилетит ли сюда, чтобы полюбоваться цветами?..»

Неожиданно испуганная птичка вспорхнула и улетела, за склоном горки блеснул огонек. Выведенный из раздумья Бао-юй вздрогнул.

– Оу-гуань, ты что – смерти ищешь? – услышал он чей-то голос. – Где ты взяла эти жертвенные деньги? Зачем сжигаешь их здесь? Вот расскажу госпоже, она с тебя шкуру спустит!

Бао-юй осторожно вышел из-за горки и увидел плачущую Оу-гуань. Девочка сидела на корточках и на небольшом факеле, который она держала в руках, сжигала бумажные деньги.

– Кому ты приносишь жертвы? – окликнул ее Бао-юй. – Здесь ничего нельзя жечь! Если это для родителей или братьев, назови их имена, я запишу и прикажу слугам, чтобы они принесли им жертвы в храме как полагается.

Увидев Бао-юйя, Оу-гуань словно онемела и не произносила ни слова. Бао-юй еще несколько раз повторил свой вопрос, но ответа не последовало.

Внезапно из-за противоположного склона горки появилась какая-то женщина; она сердито дернула Оу-гуань за рукав и закричала:

– Я уже рассказала о твоих безобразиях госпожам. Они очень недовольны!..

Женщина потащила девочку за собой. Однако Оу-гуань, совсем еще ребенок, боялась, что ее накажут, поэтому заупрямилась и отказалась следовать за женщиной.

– Я говорила, что рано вам еще радоваться! – стала огрызаться женщина. – Разве здесь можно безобразничать, как вы у себя привыкли? Это место запретное, здесь гуляла сама государыня!

И затем, указывая пальцем в сторону Бао-юйя, она продолжала:

– Даже наш господин соблюдает все правила! А ты, подумаешь, какая краля! Кто позволил тебе устраивать беспорядки?.. Наплевать мне, что ты боишься! Идем со мной, идем, негодница…

– Она не жгла деньги, – вступился за девочку Бао-юй, – просто барышня Линь Дай-юй послала ее сжечь исписанную бумагу. Ты не рассмотрела и напрасно пожаловалась на нее.

При виде Бао-юйя девочка еще больше напугалась, но, чувствуя, что он заступается за нее, она осмелела и упрямо возразила женщине:

– Да откуда ты взяла, что я сжигаю деньги? Я жгла бумагу с иероглифами, которые барышня Линь Дай-юй плохо написала!

Женщина наклонилась, вытащила из пепла несколько еще не сгоревших кусочков бумажных денег и сунула их под нос девочке:

– А это что? И ты еще врешь! Вот они, доказательства!

Она снова стала тащить Оу-гуань за собой. Тогда Бао-юй палкой отвел в сторону руку женщины и, удерживая Оу-гуань, сказал:

– Можешь отнести доказательства госпоже! Это распорядился сделать я. Вчера мне приснился дух абрикосовых деревьев, который потребовал, чтобы я принес ему жертвы, но деньги должен был сжечь кто-нибудь другой, иначе моя болезнь не пройдет. Поэтому я достал бумажные денги и велел ей сжечь их. Только благодаря этому я сегодня встал с постели. А тут, как назло, принесло тебя! Опять мне стало хуже – это ты все напортила! А еще хочешь на нее жаловаться!.. Оу-гуань, можешь идти и расскажи им все, что я сказал…

Пока Бао-юй говорил, у Оу-гуань созрел план. Теперь она сама стала тащить женщину.

Женщина бросила на землю несгоревшие остатки денег, которые держала в руках, и, виновато улыбаясь, сказала Бао-юйю:

– Ведь я не знала. Если кто-нибудь доложит об этом вашей матушке, разве не мне попадет?

– А ты молчи, – улыбнулся Бао-юй, – и я никому не стану рассказывать.

– Но я уже доложила об этом нашим госпожам, и они велели привести ее. Можно сказать, что девочку неожиданно позвала к себе барышня Линь Дай-юй.

Бао-юй кивнул головой в знак согласия, и женщина ушла. Оставшись наедине с Оу-гуань, он спросил девочку:

– По какому поводу ты сжигала деньги? Конечно, это не связано с родителями и братьями. Значит, есть другая причина?

Растроганная тем, что Бао-юй вступился за нее, и понимая, что он такой же человек, как и она сама, Оу-гуань сочла неудобным что-либо от него скрывать и поэтому, сдерживая слезы, стала рассказывать:

– Об этом никто не знает, кроме вашей служанки Фан-гуань и Жуй-гуань, нынешней служанки барышни Бао-чай. Но так как вы случайно застали меня за этим занятием, придется все рассказать и вам. Только храните это в тайне!

Неожиданно она смутилась, и из глаз ее ручьями покатились слезы.

– Мне неудобно рассказывать, лучше расспросите Фан-гуань.

С этими словами она повернулась и быстро побежала прочь. На душе у Бао-юйя стало печально, но делать было нечего, и он отправился в «павильон реки Сяосян» навестить Дай-юй. Ему показалось, что Дай-юй еще больше исхудала и вид у нее жалкий. Но когда он спросил, как она себя чувствует, девушка отвечала, что ей значительно лучше.

Дай-юй тоже заметила, что Бао-юй похудел. Это напомнило ей о недавних событиях, и она заплакала. Они побеседовали еще немного, и Дай-юй стала торопить Бао-юйя пойти отдохнуть, а также просила его хорошенько лечиться. Бао-юйю не оставалось ничего иного, как возвратиться домой. Ему не терпелось поговорить с Фан-гуань, но, как назло, пришли Сян-юнь и Сян-лин, которые, усевшись в комнате, шутили и разговаривали с Си-жэнь. Фан-гуань тоже находилась там. Вызывать ее в присутствии других Бао-юйю не хотелось, так как он опасался, что девушки начнут проявлять любопытство, и ему пришлось запастись терпением и ждать.

Вскоре пришла приемная мать Фан-гуань и хотела повести девочку мыть голову. Надо сказать, что старуха вымыла сначала своих дочерей и только потом позвала приемную дочь.

Фан-гуань наотрез отказалась мыть голову в загрязненной воде и решительно заявила:

– Все деньги, которые мне выдаются на месяц, вы забираете себе, но не цените этого и мне отдаете только всякие остатки и отбросы!..

Женщина сначала смутилась, но потом вспыхнула от гнева и принялась бранить ее:

– Ах ты дрянь! Недаром говорят, что на комедианток нет узды! Может быть, ты была хорошей девочкой, но стоило тебе попасть в эту компанию, как ты научилась дурному! И еще, паршивка этакая, привередничаешь – и то тебе не так, и это не так! Брыкаешься, как строптивый мул!

Завязалась перебранка. Си-жэнь поспешила послать служанку, чтобы предупредить их:

– Не шумите! Почуяли, что старой госпожи нет дома, так слова друг другу спокойно сказать не можете!

– Эта Фан-гуань никого не признает, – вставила Цин-вэнь. – Чего только она бесится? Умеет сыграть один-два акта из пьесы, а строит из себя героиню, будто убила главаря разбойников или выловила шайку мятежников!

– «Одной ладонью не захлопаешь», – сказала Си-жэнь. – Старуха относится к ней несправедливо, но и девчонка ведет себя безобразно.

– Фан-гуань нельзя обвинять! – вставил Бао-юй. – Недаром говорят: «Кто недоволен, тот жалуется». У девочки здесь нет ни родных, ни семьи, никто о ней не заботится, все только и думают, как бы заработать на ней, да еще презирают ее. Неудивительно, что она высказывает свою обиду.

Обращаясь затем к Си-жэнь, он продолжал:

– Сколько денег на нее положено в месяц? Отныне сама получай деньги и присматривай за ней! Будет меньше шума и хлопот!

– Почему я должна присматривать за ней, а не другие? – возразила Си-жэнь. – Не нужны мне ее деньги, не хочу навлекать на себя неприятности.

Си-жэнь ушла в комнату, достала кувшинчик цветочного масла, несколько куриных яиц, душистое мыло, шнурок для волос и, подавая все это одной из женщин, приказала:

– Отнеси это Фан-гуань, пусть она попросит себе чистую воду для умывания, но только не скандалит.

Приемной матери Фан-гуань стало стыдно.

– Бессовестная! – укоряла она девочку. – И как у тебя язык повернулся сказать, будто я утаиваю твои деньги! Вот тебе за это!..

Она повернулась и несколько раз шлепнула девочку. Фан-гуань еще громче расплакалась. Бао-юй не выдержал и решил вмешаться.

– Зачем ты? – удержала его Си-жэнь. – Я сама с ней поговорю.

Однако Цин-вэнь опередила ее. Она подбежала к старухе и, тыча в нее пальцем, закричала:

– До старости дожила, а глупа! Мы вынуждены давать ей свои вещи, потому что ты не даешь ей как следует умыться! Вместо того чтобы заботиться о девочке, у тебя хватает наглости бить ее! Разве ты осмелилась бы с ней так обращаться, если б она оставалась в труппе?!

– Кого однажды признают матерью, тот останется ею на век, – возразила старуха. – Она меня не слушается, и я вправе бить ее.

Видя, что дело принимает серьезный оборот, Си-жэнь подозвала Шэ-юэ и сказала ей:

– Я не умею спорить, а у Цин-вэнь характер слишком горячий, она может наделать глупостей. Попридержи ее да припугни старуху!

Шэ-юэ быстро вышла и строгим голосом приказала:

– Немедленно прекратите ссору! Разве ты видела, чтобы кто-либо из служанок, живущих в саду, осмеливался делать наставления своей дочери в хозяйском доме?! Даже если б это была твоя родная дочь, поскольку ее отдали сюда, у нее есть господин, и распоряжается ею только он. Ее могут побить служанки постарше ее, но разве пристало тебе, старухе, заниматься таким делом? Если все будут так поступать, чему они у нас научатся?! Чем больше ты стареешь, тем больше безобразничаешь! Неужели ты решила пойти по стопам матери Чжуй-эр, которая недавно устроила скандал? В последнее время у нас многие болеют, старая госпожа занята – поэтому я не докладывала ей, что у нас творится. Но через несколько дней я расскажу ей обо всем, она с вас спесь собьет! Да и второй господин Бао-юй только что поправился, ему нужен покой, даже мы не осмеливаемся во весь голос разговаривать, а ты так поколотила девчонку, что она ревет как резаная! Стоило госпожам на несколько дней уехать, как ты начала бесчинствовать; никого в грош не ставишь! Пройдет еще несколько дней, ты и нас вздумаешь бить! Девочке такая приемная мать не нужна! Ведь она у тебя грязью зарастет с головой!

Бао-юй в это время стучал палкой по порогу и кричал:

– Эти старухи на редкость бессердечны! Не умеют заботиться о девочках, а только обижают их. О всемогущее Небо, как быть?

– Как быть? – воскликнула Цин-вэнь. – Выгнать их всех, здесь такие не нужны!..

Женщина не знала, куда деваться от стыда, и не произносила ни слова. Был слышен только плач Фан-гуань. Девочка была одета в розовую кофту и зеленые штаны; черные как смоль волосы ее, собранные в пучок на затылке, вздрагивали от каждого всхлипывания. Плакала она, как настоящая плакальщица на похоронах.

– Барышня Ин-ин превратилась в истерзанную Хун-нян, – улыбнулась Шэ-юэ, глядя на Фан-гуань. – Нужно сейчас же переодеть ее и попудрить, иначе на кого она похожа?

Цин-вэнь наклонила голову Фан-гуань, вымыла ее, вытерла насухо полотенцем, сложила волосы узелком, а затем велела ей одеться и прийти к ней.

Вскоре явилась женщина из кухни и сообщила:

– Ужин готов! Прикажете подавать?

Девочка-служанка побежала спросить Си-жэнь.

– За этой ссорой даже не заметили, как время пролетело, – виновато улыбаясь, произнесла Си-жэнь. – Сколько раз били часы?

– Видимо, они испортились. Придется снова нести чинить! – сказала Цин-вэнь. Она взглянула на часы и добавила: – Пожалуй, можно немного подождать.

Девочка скрылась.

– Откровенно говоря, Фан-гуань за баловство следовало бы побить не раз, а два раза, – сказала между тем Шэ-юэ. – Вот вчера она начала забавляться с серьгами и сломала их.

Тем временем служанки накрыли на стол, и тотчас же женщина принесла короб с ужином. Цин-вэнь и Шэ-юэ заглянули в короб и увидели в нем четыре блюда с холодными яствами.

– Бао-юй уже поправился, а ему еще не дают жидкой горячей пищи! – воскликнула Цин-вэнь. – До каких же пор будут подавать эту рисовую кашу да маринованные овощи!

Расставив закуски, она вновь заглянула в короб, и там оказалась небольшая чашка супа из ростков бамбука с ветчиной. Цин-вэнь торопливо вынула чашку и поставила перед Бао-юйем.

Бао-юй взял суп, отпил несколько глотков и воскликнул:

– Замечательный суп!

– Сколько же дней вы не видели мясной пищи? – засмеялись служанки. – Неужели так проголодались?

Бао-юй снова поднес чашку ко рту и стал дуть. Но заметив, что Фан-гуань стоит рядом, он протянул ей чашку.

– Учись прислуживать, нечего целыми днями баловаться да спать. Остуди мне суп, только смотри, не напусти туда слюны.

Фан-гуань приняла чашку и стала дуть. Все обошлось благополучно. Приемная мать девочки, тоже подававшая ужин и сейчас стоявшая за дверьми, при первых же словах Бао-юйя вбежала в комнату и, почтительно улыбаясь, промолвила:

– Она ведь неопытная, господин, того и гляди разобьет чашку. Дайте я для вас остужу!

Она протянула руки, чтобы взять у Фан-гуань чашку.

– Вон отсюда! – закричала на нее Цин-вэнь. – Пусть разобьет, но остудить суп тебе все равно никто не позволит. Зачем тебя сюда принесло? Или тебе делать нечего? – Затем она обрушилась на девочек-служанок: – Вы что, ослепли?! Если она не знает, как нужно себя вести, расскажите ей!

– Мы говорили ей, чтобы она уходила! Она слышать ничего не хотела, а нам попадает, – оправдывались служанки и набросились на старуху: – Ну что, теперь поверила? Ведь мы предупреждали, что тебе не разрешается за версту приближаться к тем местам, куда мы ходим! Зачем ты пришла куда не дозволено? Да еще дала волю рукам и распустила язык!

Они подхватили старуху и вытолкали ее за дверь. Служанки, стоявшие у крыльца в ожидании короба с посудой, встретили ее градом насмешек:

– Ну как, тетушка? Неужто вы забыли посмотреться в зеркало, прежде чем входить туда?

Пристыженная женщина была возмущена до глубины души, но приходилось терпеть и скрывать обиду.

Между тем Фан-гуань все еще дула на суп.

– Хватит! – остановил ее, наконец, Бао-юй. – Ну-ка попробуй, остыл ли он!

Фан-гуань решила, что это сказано в шутку, и, растерянно улыбаясь, оглянулась на Си-жэиь и других служанок.

– Пробуй, пробуй! – ободряюще проговорила Си-жэнь.

– Вот гляди, как я попробую, – предложила Цин-вэнь, взяла у нее чашку и отпила глоток.

Тогда Фан-гуань осмелилась, тоже отпила глоток и сказала:

– Теперь, пожалуй, хорошо!

Она вернула чашку Бао-юйю, тот выпил половину супа, съел несколько ломтиков бамбука, запил все полчашкой рисового отвара, и ужин на этом окончился. Девочки-служанки подали ему полоскательную чашку и таз для умывания, и лишь после этого Си-жэнь сама ушла ужинать. Фан-гуань хотела последовать за ней, но Бао-юй бросил на девочку выразительный взгляд. Фан-гуань отличалась умом, к тому же, будучи несколько лет актрисой, она научилась понимать человеческие желания по выражению лица. Поймав взгляд Бао-юйя, она сразу притворилась, будто у нее болит живот, и заявила, что ужинать не будет.

– Если не хочешь кушать, посиди здесь, – сказала ей Си-жэнь. – Мы тебе оставим немного рисового отвара, когда проголодаешься, можешь его съесть.

Оставшись наедине с Фан-гуань, Бао-юй рассказал ей о своей недавней встрече с Оу-гуань, о том, как ему пришлось лгать, чтобы выручить девочку, и как она отослала его к Фан-гуань, и, наконец, спросил:

– Кому же она приносила жертву?

Фан-гуань, выслушав его рассказ, сделалась грустной, глаза ее покраснели, и она со вздохом промолвила:

– Откровенно говоря, Оу-гуань глупит.

– Почему? – удивился Бао-юй.

– Она приносила жертву душе умершей Яо-гуань.

– Если они дружили, то Оу-гуань так и должна была поступить, – заявил Бао-юй.

– Какое там дружили! – воскликнула Фан-гуань. – Просто глупостями занимались! Оу-гуань всегда исполняла роли молодых героев, а Яо-гуань играла молодых героинь. Когда-то им пришлось играть безумно любящих супругов, и с того самого момента они словно одурели и стали вести себя в жизни как на сцене. И потом они на самом деле влюбились друг в друга. Как плакала Оу-гуань, когда Яо-гуань умерла! Она и доныне не забыла ее и каждый раз в установленное время приносит ей жертвы, сжигая бумажные деньги. После смерти Яо-гуань она стала играть в паре с Жуй-гуань, но и по отношению к ней вела себя так же, как прежде по отношению к Яо-гуань. Мы допытывались у нее: «Почему ты, обретя новую подругу, позабыла о старой?» – «Я ее не забыла, – отвечала Оу-гуань. – Если у мужчины умирает жена, он может жениться во второй раз, но не должен забывать об умершей – в этом заключается любовь». Ну скажите, не глупа ли она?

Слова Фан-гуань запали глубоко в душу Бао-юйя, ибо они в точности соответствовали его взглядам на жизнь. Он этому радовался, но вместе с тем был несколько удивлен и опечален.

– Если все это так, то я хочу просить тебя, чтобы ты передала Оу-гуань, – сказал он, – пусть больше не жжет бумажные деньги, а просто в положенное время воскуривает благовония в курильнице. Этим она сможет выражать свое уважение к памяти покойной и, кроме того, избежит скандалов, пробных сегодняшнему. Я на своем столике тоже поставил курильницу, и если у меня бывают тайные заботы, я независимо от времени года и сезонов ставлю перед курильницей чашку чистой воды, свежего чаю, а иногда кладу цветы и фрукты и даже расставляю мясные и овощные блюда и совершаю жертвоприношения. Все дело в искреннем уважении к умершей, а не в пустых словах, Так что скажи ей, чтобы отныне больше не жгла бумагу!

Фан-гуань кивнула и пообещала в точности исполнить его приказание. Затем она ушла в комнату служанок, взяла оставленный для нее рисовый отвар и принялась есть. Но в этот момент вошла служанка с известием:

– Старая госпожа вернулась!

Если вы хотите узнать, что произошло в дальнейшем, загляните в следующую главу!

章节结束