Между тем Бао-юй, заметив, что Цин-вэнь сильно утомилась, приказал девочкам-служанкам растирать ей спину.

Не прошло и времени, достаточного для того, чтобы пообедать, как уже рассвело. Раньше чем выйти из дому, Бао-юй велел пригласить доктора. Доктор Бан явился очень быстро. Он пощупал пульс больной и сказал:

– Ведь вчера ей было лучше! Почему же сейчас состояние ухудшилось? Может быть, она поела больше, чем следует? Или слишком переволновалась? Однако, как бы там ни было, признаки простуды уменьшились, поэтому, после того как она пропотела, нужно хорошенько наблюдать за больной, а то дело может кончиться плохо.

С этими словами доктор Ван вышел. Вскоре принесли прописанный им рецепт. Посмотрев рецепт, Бао-юй убедился, что в нем уже нет снадобий против простуды, как в предыдущем, зато появились новые лекарственные растения – гриб фулин, ретания, зоря и другие снадобья, употребляемые для повышения деятельности всего организма.

Бао-юй приказал приготовить лекарство в соответствии с рецептом, но тут же вздохнул:

– Что же это такое? Если произойдет несчастье, виноват буду я!

– Дорогой мой господин! – отвечала ему Цин-вэнь, бессильно лежавшая на подушке. – Разве я чахоткой заболела?

Бао-юйю ничего не оставалось, как уйти. Однако в полдень, сославшись на нездоровье, он снова вернулся к себе. Хотя Цин-вэнь была тяжело больна, к счастью, она всегда занималась физическим, а не умственным трудом, да, кроме того, никогда не ела и не пила чрезмерно; голода ей тоже не приходилось терпеть, и это помогло ей сохранить крепкое здоровье.

Во дворце Жунго существовал неписаный закон: если кто-либо из хозяев или слуг простуживался и начинал кашлять, первым средством лечения считался голод, а лекарства – лишь второстепенным. Поэтому лекарства начинали принимать обычно после двух-трех дней голодания. Точно так же лечилась и Цин-вэнь, но поскольку ее организм был очень утомлен, ей пришлось еще некоторое время набираться сил, прежде чем она совершенно поправилась. Выздоровлению Цин-вэнь способствовало и то, что в последние дни девушки, жившие в «саду Роскошных зрелищ», ели отдельно от взрослых и Бао-юй мог беспрепятственно заказывать для Цин-вэнь то отвары, то соусы. Но об этом мы рассказывать не будем.

Между тем Си-жэнь, похоронив свою мать, возвратилась, и Шэ-юэ подробно рассказала ей о случае с Чжуй-эр, о том, как Цин-вэнь выгнала воровку и как об этом было доложено Бао-юйю.

Си-жэнь ничего не могла возразить и лишь заметила:

– Слишком уж поспешно…

Надо сказать, что вследствие холодной погоды Ли Вань тоже простудилась; у госпожи Син были воспалены глаза, поэтому Ин-чунь и Син Сю-янь дни и ночи находились возле нее, ухаживали за ней, подавали лекарства; старший брат Ли Вань забрал к себе погостить на несколько дней тетушку Ли, Ли Вэнь и Ли Ци; Бао-юй был расстроен и озабочен тем, что Си-жэнь все время скорбит и вспоминает свою мать, а Цин-вэнь все еще не совсем поправилась. Таким образом, все были чем-нибудь озабочены, перестали интересоваться поэтическим обществом и уже пропустили несколько собраний.

Шел двенадцатый месяц, приближались проводы старого года. Госпожа Ван и Фын-цзе были заняты приготовлениями к празднованию Нового года.

Ван Цзы-тэн, назначенный инспектором девяти провинций, находился в отъезде по служебным делам. Цзя Юй-цунь получил повышение в звании и был назначен теперь начальником военного ведомства и членом государственного совета.

Но обо всем этом мы подробно рассказывать не будем.

Перенесемся во дворец Нинго и посмотрим, чем занят был Цзя Чжэнь.

Незадолго перед Новым годом Цзя Чжэнь приказал открыть родовой храм предков, хорошенько подмести в нем все помещения и расставить утварь, необходимую для совершения жертвоприношений. Кроме того, он велел убрать одну из верхних комнат, чтобы развесить в ней портреты предков.

В это время во дворцах Нинго и Жунго все, начиная от хозяев и кончая слугами, с ног сбились от хлопот.

Как раз когда во дворце Нинго госпожа Ю вместе с женой Цзя Жуна готовила вышивки, собираясь поднести их матушке Цзя в качестве новогоднего подарка, неожиданно вошла служанка, неся на чайном подносе груду слитков серебра, и доложила:

– Пришел Ван Син и принес взятое когда-то у вас в долг серебро. Здесь сто пятьдесят три ляна, шесть цяней и семь долей серебра, причем серебро разной пробы – всего двести двадцать слитков. Слитки самой различной формы.

Служанка протянула поднос госпоже Ю, и та увидела грудой лежавшие на нем слитки, одни из которых по форме напоминали цветок сливы, другие – цветок бегонии, третьи – писчую кисть, четвертые – жезл «жуй».

– Унеси это и передай ему, – приказала госпожа Ю, – пусть немедленно принесет обыкновенные серебряные слитки.

Служанка вышла. Вскоре явился Цзя Чжэнь обедать, и жена Цзя Жуна поспешила удалиться.

– Уже получены деньги, которые государь милостиво отпускает нам на весенние жертвоприношения? – спросил Цзя Чжэнь у госпожи Ю.

– Сегодня послали за ними Цзя Жуна, – ответила та.

– Правда, для нас самих ничего не стоит израсходовать несколько лишних лян, но все же нужно быть признательными государю за его небесную милость, – сказал Цзя Чжэнь. – Как только получим деньги, следует сразу же отослать их во дворец Жунго старой госпоже, чтобы она устроила на них жертвоприношение предкам. Прежде всего надо пользоваться милостями государя, а потом уж уповать на счастье предков! Для нас, конечно, ничего не стоит истратить даже десять тысяч лян серебра на жертвоприношения предкам, но это не подымет нашу репутацию и будет значить меньше, чем сам факт, что государь «осыпает нас милостями и дарит нам счастье»! Однако таких семей, как наша, найдется две-три, а на что устраивать жертвоприношения семьям обедневших чиновников, как не на эти жалуемые им государем деньги? Поистине, государь заботится обо всех, и доброта его беспредельна!

– Да, это верно, – согласилась и госпожа Ю.

Пока они разговаривали, появилась служанка и доложила:

– Господин, ваш сын возвратился.

Цзя Чжэнь приказал привести Цзя Жуна к себе. Вскоре тот вошел, неся в руке желтый мешочек.

– Где тебя носит целый день? – спросил отец.

– Сегодня деньги выдавали не в ведомстве церемоний, как обычно, а в кладовых застольного приказа[167], – ответил отцу Цзя Жун. – Пришлось ехать туда, поэтому я задержался. Господа, которые ведают кладовыми, приказали мне передать вам поклон. Они говорят, что давно уже вас не видели и все время о вас вспоминают.

– Где уж им вспоминать обо мне! – усмехнулся Цзя Чжэнь. – Просто подошел конец года! Они думают вовсе не обо мне, а о моих подарках или о том, чтобы я пригласил их на угощение!

С этими словами он взял у Цзя Жуна желтый мешочек, завязанный ленточкой, на котором были начертаны иероглифы: «милости высочайшего вечны». Тут же были поставлены печати приказа жертвоприношений при ведомстве церемоний, затем следовала приписка в виде строчки мелких иероглифов: «такого-то числа, такого-то месяца, такого-то года серебро в количестве стольких-то лянов, жалуемое государем на жертвоприношения Нинго-гуну Цзя Яню и Жунго-гуну Цзя Фа, получил сполна офицер императорской гвардии Цзя Жун». Далее красной тушью была сделана подпись: «распорядитель кладовых такой-то».

Окончив читать, Цзя Чжэнь быстро пообедал, переоделся, затем приказал Цзя Жуну взять полученное серебро, и они отправились во дворец Жунго к матушке Цзя и госпоже Ван. Побывав у них, они навестили Цзя Шэ и госпожу Син и вернулись домой.

После того как серебро было извлечено из мешочка, Цзя Чжэнь велел сжечь мешочек в жертвеннике храма предков. А после этого он приказал Цзя Жуну:

– Пойди ко второй тете во дворец Жунго и спроси ее, наметила ли она день для новогоднего угощения. Если да, пусть составит список приглашенных, чтобы мы не приглашали их вторично на тот же самый день. В прошлом году из-за нашей невнимательности несколько семей получили повторные приглашения. А это нехорошо, ибо могут сказать, что это было сделано не по недоразумению, а нарочно, потому что мы опасаемся лишних хлопот и, сговорившись, устраиваем общее угощение.

Цзя Жун ушел и вскоре возвратился со списком всех приглашенных на новогоднее празднество.

Цзя Чжэнь внимательно просмотрел список, затем велел передать его Лай Шэну и предупредить его, чтобы он по ошибке не разослал повторного приглашения тем, кого пригласили на тот день во дворец Жунго.

После этого он вышел поглядеть, как слуги в залах расставляют ширмы, развешивают украшения, протирают столы и золотую и серебряную утварь.

Тут к нему подошел мальчик-слуга, державший в руках письмо и счет.

– Только что приехал староста У из деревни Хэйшаньцунь, – доложил он Цзя Чжэню.

– Старый болван! – выругался Цзя Чжэнь. – Не мог приехать раньше!

Цзя Жун принял у мальчика письмо вместе со счетом и подал все Цзя Чжэню. Однако Цзя Чжэнь стоял, заложив руки за спину, и принялся читать бумаги, не беря их из рук сына:

«Покорный слуга, староста У Цзинь-сяо, – значилось в письме, – почтительно кланяется господину и госпоже и желает им всяческого счастья и благополучия, а также справляется о здоровье молодых господ и барышень. Он искренне желает, чтобы в новом году к господам снизошло великое счастье, слава и уважение, чтобы они получили желаемое повышение в чинах и увеличение жалованья и добились осуществления всех своих мечтаний».

– Забавно пишут деревенские люди! – заметил Цзя Чжэнь.

– Не важно, как составлено письмо, отец, – улыбаясь, вмешался Цзя Жун. – Самое главное, что он желает вам счастья!

Затем он развернул счет и показал его Цзя Чжэню. Тот прочел:

«Крупных оленей – тридцать штук.

Сайги – пятьдесят штук.

Косуль – пятьдесят штук.

Сиамских свиней – двадцать штук.

Свиней «танчжу» – двадцать штук.

Свиней «лунчжу» – двадцать штук.

Диких кабанов – двадцать штук.

Соленой свинины – двадцать туш.

Диких баранов – двадцать штук.

Молодых барашков – двадцать штук.

Вареной домашней баранины – двадцать туш.

Вяленой баранины – двадцать туш.

Осетров – двести штук.

Рыбы разных сортов – двести цзиней.

Трепангов – пятьдесят цзиней.

Вяленых кур, уток и гусей – по двести штук.

Живых кур, уток и гусей – по двести штук каждого вида.

Фазанов и диких кошек – по двести штук.

Медвежьих лап – двадцать пар.

Оленьих языков – пятьдесят штук.

Говяжьих языков – пятьдесят штук.

Сушеных моллюсков – двадцать цзиней.

Орехов, персиков и абрикосов – по два мешка каждого.

Креветок крупных – пятьдесят пар.

Сушеных мелких креветок – двести цзиней.

Отборного древесного угля – тысяча цзиней.

Угля второго сорта – две тысячи цзиней.

Полированного индийского риса – два даня[168].

Хворосту и дров – тридцать тысяч цзиней.

Голубого клейкого риса – пятьдесят ху[169].

Белого клейкого риса – пятьдесят ху.

Суходольного риса – пятьдесят ху.

Зерна других сортов – по пятьдесят ху.

Риса низшего сорта – тысяча даней.

Сушеных овощей – одна повозка.

За проданный скот и зерно наличными – две тысячи пятьсот лян серебром».

Помимо этого ваш слуга в знак уважения дарит вам:

«Оленей живых – две пары.

Зайцев белых – четыре пары.

Зайцев серых – четыре пары.

Фазанов пестрых – две пары.

Уток заморских, привезенных с запада, – две пары».

Прочитав весь счет, Цзя Чжэнь распорядился:

– Приведите старосту!

Вскоре появился У Цзинь-сяо. Еще не доходя до порога, он низко поклонился и справился о здоровье Цзя Чжэня.

Цзя Чжэнь приказал слугам поднять его, подвести поближе и сказал:

– А ты все еще здоров! Сам приехал…

– Уважаемый господин, не стану вас обманывать, – произнес У Цзинь-сяо. – Мои малые привыкли ходить, да и разве им не хочется поглядеть, что делается в столице Сына Неба? Но они молоды, могут в пути допустить ошибки. Вот пройдет еще несколько лет, и я буду спокойно отпускать их.

– Сколько же дней ты сюда добирался? – осведомился Цзя Чжэнь.

– Почтенный господин, скажу вам откровенно, – ответил У Цзичь-сяо. – В нынешнем году снег глубокий, так что образовались сугробы в четыре-пять чи, а потом вдруг потеплело, и снег начал таять, дороги сделались непроходимыми, и нам пришлось на несколько дней задержаться. Ехали мы, в общем, один месяц и два дня! Я очень спешил – боялся, если опоздаю, вы рассердитесь!

– А я-то думал, почему ты только сейчас приехал! – сыронизировал Цзя Чжэнь. – Весь твой счет я прочитал, а теперь скажи мне прямо, старый мошенник, сколько денег ты положил себе в кубышку?

У Цзинь-сяо сделал несколько шагов вперед и доложил:

– Господин, в нынешнем году урожай ничтожный. Еще в третьем месяце начались дожди, которые непрерывно продолжались до восьмого месяца; даже пяти или шести дней подряд не было ясных. А потом в девятом месяце выпал град величиною с чайную чашку и нанес небывалый ущерб не только посевам, но людям и скоту на двести-триста ли в округе. Вот поэтому все так и получилось! Поверьте мне, я не осмелюсь вам соврать!

– А по моим подсчетам, в нынешнем году ты должен был привезти по крайней мере пять тысяч лян серебра! – нахмурив брови, произнес Цзя Чжэнь. – На что мне хватит этих денег? У меня осталось всего восемь-девять имений, и то два имения страдают от засухи и наводнений! К тому же все старосты мошенничают. Что ж, вы хотите оставить меня без денег и не дать возможности встретить Новый год?

– Господин, в ваших владениях дела еще обстоят прекрасно! – возразил У Цзинь-сяо. – А вот мой младший брат живет всего в ста ли от меня, а положение у него гораздо хуже! Он управляет восемью имениями дворца Жунго, которые превышают ваши владения в несколько раз, а в нынешнем году доход от них составляет всего две-три тысячи лян серебра. Там неурожай больший, да и голод посильнее!

– Может быть, это и так, – согласился Цзя Чжэнь. – Но меня с ними сравнивать нечего. У меня в доме не было никаких крупных событий, требовавших дополнительных расходов. Сколько я получаю, столько расходую, а если расходы превышают доходы, то я экономлю. Кроме того, насчет жалованья, подарков и угощений я более прижимист и в этом отношении не считаюсь со своими достоинствами, как они. Так что не сравнивай меня с родственниками из дворца Жунго, которые с каждым годом увеличивают свои расходы, транжиря деньги, а доходы их при этом не увеличиваются! Сколько они имущества спустили за последние один-два года! С кого же требовать деньги, как не со старост?

– Конечно, во дворце Жунго расходов прибавилось, – согласился У Цзинь-сяо. – Но разве матушка-государыня – пусть она здравствует десять тысяч лет – не помогает им?

Цзя Чжэнь засмеялся и сказал Цзя Жуну:

– Ты только послушай! Ну разве не глупости он говорит?

– Ты приехал из деревни, – обращаясь к У Цзинь-сяо, произнес Цзя Жун. – Разве ты можешь понять, что у нас здесь происходит? Неужели у нашей государыни есть возможность подарить нам императорские кладовые? Даже при желании она не смогла бы этого делать! Если она по праздникам и жалует нам шелка и всякие золотые безделушки, которые весят не больше ста лян, то это можно приравнять лишь к тысяче лян серебром. А что значит для нас тысяча лян серебром?! Сколько нам пришлось израсходовать за последние два года?! Только во время последнего визита государыни, когда мы устраивали сад, была истрачена баснословная сумма. Я даже поразился, когда подсчитал! Стоит государыне еще один-два раза навестить своих родных, как мы вылетим в трубу!

– Они, деревенские, на все смотрят поверхностно, а сущности не понимают, – поддержал Цзя Чжэнь. – Ведь кипарис может быть снаружи здоров, а внутри гнил!

Цзя Жун в ответ улыбнулся и сказал отцу:

– Дворец Жунго и на самом деле обеднел. Недавно я слышал, как вторая тетушка Фын-цзе советовалась с Юань-ян, не заложить ли как-нибудь потихоньку вещи старой госпожи.

– Это все Фын-цзе выдумывает! – улыбнулся Цзя Чжэнь. – Неужто они могли до такой степени обеднеть? Она видит, что расходы возросли, платить приходится много, но не знает, на чем следует экономить, вот и решила объявить, будто они совершенно обеднели. Я уже об этом подумал и подсчитал – никак не может быть, чтобы их положение до такой степени пошатнулось.

С этими словами он приказал слугам проводить У Цзинь-сяо и хорошенько угостить его.

Между тем Цзя Чжэнь распорядился отобрать все необходимое для жертвоприношений предкам, отделить понемногу всего, что привез У Цзинь-сяо, и велел Цзя Жуну отвезти это во дворец Жунго; затем он оставил кое-что для себя и своей семьи, а остальное приказал разложить кучками на террасе, позвать младших родственников из рода Цзя и раздать им. После этого Цзя Чжэнь принял подарки, присланные из дворца Жунго для жертвоприношений предкам и для него самого.

Когда все приготовления были окончены, Цзя Чжэнь надел туфли, облачился в шубу из меха дикой кошки, приказал слугам на террасе перед залом расстелить матрац из волчьей шкуры и уселся на него, намереваясь немного погреться на солнышке, а заодно понаблюдать, как младшие родственники будут получать новогодние подарки.

Вдруг он увидел Цзя Циня, который тоже пришел за подарками.

– А ты зачем здесь? – подозвав его поближе, спросил Цзя Чжэнь. – Кто тебя звал?

– Как только я узнал, что вы будете раздавать подарки, господин, я сразу пришел, – ответил Цзя Цинь, почтительно вытягиваясь.

– Эти подарки предназначены только для тех из младших родственников, у которых нет никаких доходов и заработков, – строгим голосом сказал Цзя Чжэнь. – В прошлые годы ты получал от меня подарки, потому что ничего не зарабатывал. Сейчас ты ведаешь делами храма во дворце Жунго, присматриваешь за даосскими и буддийскими монахинями и ежемесячно получаешь жалованье. Да и жалованье монахинь проходит через твои руки! Как у тебя хватило совести явиться еще за подарками? Какой же ты жадный! Признайся, ведь ты одеваешься как человек, у которого водятся деньги и который занимает приличное положение! Раньше ты жаловался, что не имеешь никаких доходов – а сейчас? Ведь ты живешь не так, как прежде.

– У нас в семье много ртов и расходы большие, – робко возразил Цзя Цинь.

– Можешь меня не морочить! – с холодной усмешкой произнес Цзя Чжэнь. – Думаешь, я не знаю, что ты в храме выделываешь? Разумеется, там ты хозяин и никто не смеет тебе перечить. Храм от нас далеко, деньги у тебя завелись, вот ты и своевольничаешь, по ночам собираешь всяких бродяг и играешь с ними на деньги в азартные игры, водишься с бабами и мальчишками! И после всего этого ты осмелился явиться ко мне за подарками? Будут тебе подарки! Палкой тебя надо отколотить! Вот погоди, после Нового года я поговорю с твоим вторым дядей, чтобы он тебя выгнал!

Лицо Цзя Циня залилось краской стыда, он молча стоял, не осмеливаясь возразить ни слова.

В это время вошел слуга и доложил Цзя Чжэню:

– Из дворца Бэйцзинского вана привезли подарки – парные надписи на шелку и кошельки.

Цзя Чжэнь поспешно подозвал Цзя Жуна и велел ему принять подарки, затем прогнал Цзя Циня и, когда все подарки были розданы, возвратился в комнату, куда госпожа Ю подала ему поесть.

За ночь не случилось ничего, достойного упоминания. Да и о том, сколько еще хлопот было на следующий день, рассказывать ни к чему.

Наконец, наступил двадцать девятый день последнего месяца старого года. Все приготовления к празднику были закончены. В обоих дворцах развесили новые изображения духов-хранителей ворот* и парные надписи; свежеотполированные заклинательные доски из персикового дерева* блестели как новые.

Все двери и ворота во дворце Нинго были распахнуты настежь. По обе стороны парадного крыльца, как два золотых дракона, ярко горели ряды красных праздничных свечей.

На следующий день матушка Цзя и остальные титулованные дамы облачились в парадную одежду, соответствующую их званию и положению, сели в просторные паланкины, несомые восемью носильщиками, и в сопровождении остальных родственников отправились в императорский дворец для совершения церемонии поздравления государя с праздником. Возвратившись оттуда, матушка Цзя вышла из паланкина возле теплых покоев дворца Нинго, где ее ожидали младшие члены рода Цзя, не сопровождавшие ее в императорский дворец, и отсюда направилась в храм предков рода. Все последовали за нею.

А теперь расскажем о Бао-цинь. Она впервые переступала порог храма предков рода Цзя и старалась быть особенно внимательной, чтобы не нарушить этикета. Иногда любопытство все же брало верх, и она с интересом рассматривала внутренние помещения храма.

Надо сказать, что этот храм располагался на отдельном дворе у западной границы дворца Нинго. Весь двор был обнесен высокой оградой, окрашенной черным лаком, с огромными воротами; над ними висела доска с надписью: «Храм предков рода Цзя», под которой значилось: «Сделана собственной рукой Ван Си-сяня, императорского наставника и распорядителя академии Ханьлинь». По обе стороны от входа красовались вертикальные парные надписи, гласившие:

Эти надписи принадлежали тоже кисти Ван Си-сяня.

Прямо от ворот внутрь двора вела мощенная камнем дорожка, обсаженная по сторонам голубыми соснами и бирюзовыми кипарисами, а в конце ее на возвышении были расставлены древние бронзовые треножники, чаши и другая ритуальная утварь.

Над входом в храм была прикреплена доска с надписью, сделанной собственной рукой покойного государя: «Блещут, как звезды, помощники трона», а по обе стороны от входа – вертикальные парные надписи, тоже принадлежавшие кисти государя:

Над входом в главный зал, где совершались жертвоприношения, висела черная доска, на которой на фоне девяти сражающихся драконов значилось: «Выполняй последний долг перед умершими родителями и не пропускай жертвоприношений», а по обе стороны – парная надпись:

Эта парная надпись тоже была сделана рукой государя.

Внутри храма ярко сияли свечи, всеми цветами переливались парчовые пологи и узорчатые занавесы, и хотя в глубине храма в ряд стояли статуи духов, рассмотреть их было невозможно. Весь храм был заполнен членами рода Цзя, которые стояли рядами друг за другом, в соответствии со старшинством.

Всей церемонией жертвоприношения распоряжался Цзя Цзин как самый старший в роду, ему помогал Цзя Шэ; Цзя Чжэнь подавал жертвенные кубки; Цзя Лянь и Цзя Цун – жертвенные деньги, Бао-юй держал курительные свечи; Цзя Чан и Цзя Лин держали коврик, который они должны были положить перед Цзя Цзином, когда тот будет кланяться предкам, и следили за воскуриванием благовоний. Одетые в черные одеяния служанки играли на музыкальных инструментах. Наконец, после третьего возлияния жертвенного вина были совершены необходимые поклоны, сожжены бумажные деньги, музыка прекратилась – и все вышли из храма. Церемония была окончена.

Родные окружили матушку Цзя и проводили ее в главный парадный зал, где были развешаны парчовые пологи, расставлены пестрые ширмы и горели ароматные свечи.

В центре висели на стене портреты двух основателей рода – Нинго-гуна и Жунго-гуна, облаченных в шелковые одежды с узорами из драконов и подпоясанных яшмовыми поясами. Рядом с ними висели портреты других членов рода.

Цзя Син, Цзя Чжи и другие младшие родственники выстроились рядами, начиная от внутренних ритуальных ворот и вплоть до террасы перед главным парадным залом, окруженной балюстрадой. У балюстрады стояли только Цзя Цзин и Цзя Шэ. За балюстрадой расположились женщины. Все остальные члены семьи, а также слуги остались за ритуальными воротами.

Все жертвоприношения подносили сначала к ритуальным воротам, где их принимали Цзя Син и Цзя Чжи и по старшинству передавали дальше до балюстрады. Здесь каждое блюдо принимал Цзя Цзин, передавая его Цзя Жуну, который как старший внук старшей ветви рода находился с женщинами за балюстрадой. Цзя Жун вручал его своей жене, которая в свою очередь передавала каждое блюдо Фын-цзе и госпоже Ю. Только возле самого жертвенного стола блюдо, наконец, попадало в руки госпоже Ван, которая подносила его матушке Цзя и помогала ей расставлять блюда на столе.

Когда все жертвоприношения были расставлены, Цзя Жун покинул женщин и занял свое место позади Цзя Цзина, но перед Цзя Цинем.

Теперь все расположились так, что члены рода, в состав фамильного иероглифа которых входил знак «вэнь» – «письмена», – стояли впереди во главе с Цзя Цзином, затем стояли члены рода, в состав имени которых входил знак «юй» – «яшма», – возглавляемые Цзя Чжэнем, и, наконец, остальных родственников, в имени которых ключевым знаком значился иероглиф «цао» – «трава», – возглавил Цзя Жун.

Все стояли по своим местам, по старшинству, мужчины – на восточной стороне, обратившись лицом к западу, женщины на западной стороне, лицом к востоку.

Как только матушка Цзя бросила в курильницу щепоть благовоний и стала кланяться, все опустились на колени. Весь огромный зал, приделы храма, внутренние и внешние террасы и галереи, весь двор перед террасами замерли, и только видны были спины людей в парчовых одеждах с роскошными узорами, застывших в почтительном поклоне. Тишина нарушалась звоном колокольчиков и яшмовых подвесок у поясов да шуршанием сапог и туфель опускавшихся на колени и поднимавшихся людей.

Церемония вскоре окончилась. Цзя Цзин и Цзя Шэ отправились во дворец Жунго, чтобы там лично поздравить матушку Цзя с праздником, когда она вернется домой.

В комнате госпожи Ю на полу был разостлан красный ковер, на нем поставлена большая эмалированная жаровня на трех ножках из слоновой кости, украшенная извивающимися золотыми угрями из литого золота. Прямо напротив жаровни на кане лежала красная кошма, а на ней – подушка, какие подкладывают под спину, с узором, изображающим дракона. Рядом лежала высокая подушка для сидения, а около нее – шкурка черно-бурой лисицы. Тут же находилось еще несколько подушек для сидения из меха обыкновенной лисицы.

Матушку Цзя пригласили занять место на подушке, а рядом с нею посадили самых старших жен братьев ее мужа. На краю кана постелили отдельный матрац и предложили сесть госпоже Син.

На полу двумя рядами друг против друга поставили двенадцать стульев; на каждом из них лежала беличья подушечка, а внизу стояла жаровня для согревания ног. На стульях заняли места Бао-цинь и остальные родные и двоюродные сестры.

Госпожа Ю на подносе подала матушке Цзя чай, а жена Цзя Жуна поднесла чай другим женщинам, сидевшим рядом с матушкой Цзя. Затем госпожа Ю поднесла чай госпоже Син, а жена Цзя Жуна – остальным сестрам. Фын-цзе и Ли Вань стояли в ожидании приказаний.

Когда чаепитие было закончено, госпожа Син встала, чтобы прислуживать матушке Цзя. Матушка Цзя немного поболтала со своими невестками, а затем приказала подать паланкин. Фын-цзе торопливо подбежала к ней и помогла встать.

– Почтенная госпожа, для вас уже приготовлен ужин! – проговорила госпожа Ю, обращаясь к матушке Цзя. – Каждый год вы обещаете оказать нам милость и отужинать с нами, но всякий раз уходите, не выполнив своего обещания. Неужели в ваших глазах мы хуже этой девчонки Фын-цзе?

Фын-цзе только засмеялась в ответ.

– Идемте, бабушка, – сказала она. – Есть будем дома, не слушайте ее!

– Церемония жертвоприношений и так вас всех утомила, – подхватила матушка Цзя. – Зачем еще я буду вас утруждать? Тем более что я никогда здесь не кушала в такой день, а вы присылали мне угощение на дом. Сделайте так и сейчас! Не съем это угощение сегодня – оставлю на завтра, не смогу съесть завтра – съем послезавтра. Ведь так я смогу съесть больше, не правда ли?

Это было сказано таким тоном, что все рассмеялись.

– Ночью нужно послать людей хорошенько присматривать за курильницами, – распорядилась затем матушка Цзя, – да предупредить, чтобы были повнимательнее.

Госпожа Ю пообещала в точности исполнить ее приказание.

Матушка Цзя встала и направилась к выходу. Госпожа Ю забежала вперед и отодвинула для нее занавеску на двери. Другие служанки вызвали паланкин. Матушка Цзя села в него и отправилась во дворец Жунго, а госпожа Син и госпожа Ю вернулись обратно.

Паланкин вынесли на улицу через главные ворота дворца Нинго. На восточной стороне улицы, закрытой в этот день для прохожих, стояли музыканты и были выставлены регалии дома Нинго, а на западной стороне в таком же порядке расположились музыканты и красовались регалии дворца Жунго.

Вскоре паланкин поднесли к воротам дворца Жунго, которые были распахнуты настежь, миновали их и последовали дальше. Пройдя большую гостиную, сделали поворот на запад, и здесь перед парадным залом матушка Цзя вышла из паланкина. В сопровождении толпы родственников она направилась в зал. Парчовые коврики и узорчатые ширмы сверкали как новые. Из курильниц струились волны ароматного дыма от благовоний, приготовленных из сосен, кипарисов и душистых трав.

Когда матушка Цзя заняла предназначенное для нее место, одна из старейших мамок дворца Жунго доложила ей:

– Почтенные госпожи пришли приветствовать вас!

Матушка Цзя торопливо встала, чтобы выйти им навстречу, но несколько пожилых ее невесток уже входили в зал. Они подхватили матушку Цзя под руки и усадили на место.

Все выпили чаю. После этого матушка Цзя проводила женщин до ритуальных ворот, а сама возвратилась в зал. К ней вошли Цзя Цзин и Цзя Шэ в сопровождении своих детей и родственников младшего поколения.

– Только без церемоний, – предупредила их матушка Цзя, – вы и так весь год усердно выполняли свой долг.

Справа мужчины, а слева женщины по очереди подходили к ней и кланялись, а затем все родственники в порядке старшинства заняли места в креслах, поставленных двумя рядами, и им были вручены новогодние подарки.

Мужчины и мальчики-слуги, женщины и девочки-служанки из обоих дворцов, тоже в соответствии с возрастом и званием, подходили поздравлять матушку Цзя и получали подарки: одни – деньги, другие – вышитые кошельки, третьи – золотые или серебряные слитки и т. д.

По окончании торжественной церемонии были накрыты праздничные столы, с восточной стороны которых сели мужчины, с западной – женщины. К столу были поданы мясные блюда, отвары, фрукты, вино, всевозможные печения.

Как только угощение окончилось, матушка Цзя первая встала из-за стола и удалилась во внутренние покои, а вслед за тем разошлись и все родственники.

В этот вечер во всех домашних молельнях совершались жертвоприношения и воскуривались благовония богу домашнего очага[170].

Во дворе госпожи Ван была расставлена утварь, необходимая для совершения по этому поводу жертвоприношений, разложены бумажные фигурки лошадей и других животных, сжигавшиеся во время жертвоприношений, а также курения для совершения церемоний принесения жертв Небу и Земле.

По обе стороны главных ворот «сада Роскошных зрелищ» высоко сияли огромные фонари, все аллеи и дорожки в саду были увешаны маленькими фонариками. Хозяева и слуги в роскошных шелковых и парчовых одеждах веселились, гуляли, шутили и смеялись. Всю ночь не смолкал треск ракет и хлопушек.

На следующее утро, еще во время пятой стражи, матушка Цзя и другие старшие члены рода Цзя нарядились в праздничные одежды в соответствии со своими титулами и званиями и отправились во дворец принести новогодние поздравления государю и пожелать счастья и долголетия государыне Юань-чунь.

Возвратившись с придворного пира, матушка Цзя снова принесла жертвы предкам в храме дворца Нинго и лишь после этого вернулась к себе. Потом она вновь приняла новогодние поздравления, переоделась и прилегла отдохнуть. Со всеми родственниками, которые после этого приходили поздравлять ее и поднести подарки, она не встречалась, за нее это делали другие, а сама она находилась во внутренних покоях, где беседовала с тетушкой Ли и тетушкой Сюэ, играла в домино и в облавные шашки с Бао-юйем или развлекалась с Бао-чай и ее сестрами.

Госпожа Ван и Фын-цзе целыми днями были заняты приемом гостей, угощениями и устройством развлечений. А родственники и друзья приходили непрерывно, пили вино, угощались, поздравляли с праздником и уходили. Так продолжалось семь или восемь дней подряд.

Наконец подошел праздник фонарей. Во дворцах Нинго и Жунго все было увешано разноцветными фонариками.

В одиннадцатый день первого месяца Цзя Шэ пригласил матушку Цзя к себе на угощение, а на следующий день ее пригласил Цзя Чжэнь во дворец Нинго. А сколько раз госпожу Ван-и Фын-цзе приглашали к себе родные и друзья, и счесть невозможно!

И вот наступило пятнадцатое число. Матушка Цзя распорядилась к вечеру накрыть в главном зале несколько столов и устроить там спектакль. Она велела развесить побольше разноцветных фонариков и пригласить на пир всех своих сыновей и племянников, внуков и их жен из дворцов Нинго и Жунго.

Только Цзя Цзина на этот пир не приглашали, потому что он воздерживался от вина и мяса. В семнадцатый день первого месяца, когда было совершено последнее жертвоприношение предкам, он уехал в пригородный монастырь, где давно уже занимался самоусовершенствованием. Даже те несколько дней, которые он провел дома, он старался держаться в тихих и укромных местах, чтобы не слышать всего этого праздничного шума. Но о нем мы пока больше упоминать не будем.

Вечером Цзя Шэ явился к матушке Цзя и, получив подарок, сразу поспешил откланяться. Матушка Цзя не стала его удерживать, ибо считала, что он чувствует себя неудобно в кругу молодежи. Цзя Шэ, возвратившись домой, веселился со своими гостями. Они любовались фонариками, слушали музыку и оглушительные песни и чувствовали себя беззаботно. Пир здесь был роскошный, совсем не такой, как у матушки Цзя; от украшений, сверкавших золотом и драгоценными камнями, рябило в глазах.

А между тем в расписном зале, где праздновала Новый год матушка Цзя, служанки разостлали около десятка циновок и перед каждой поставили низенький столик. На столиках стояли курильницы, из которых струились тончайшие ароматы благовоний, какие обычно употреблялись при императорском дворе; а в расписных вазах длиною в восемь, шириною в четыре и высотою в два-три вершка благоухали букеты свежих цветов.

На чайном подносе, покрытом заморским лаком, красовались десять расписанных золотом чашечек из старинного фарфора, возле которых лежали шелковые полосы с причудливыми узорами и написанными на них стихами. В небольших вазочках из старинного фарфора стояли букеты цветов и «трех друзей студеного времени года» – сливы, сосны и бамбука. На возвышении были разостланы две циновки: для тетушки Ли и тетушки Сюэ, справа от них стояла тахта с низкими ножками, а позади нее – ширма, украшенная резьбой из страшных драконов. На тахте лежал меховой матрац, подушка под спину и все другие необходимые принадлежности. Возле тахты стоял лакированный столик искусной работы, разрисованный золотом, а на столике были расставлены чайные чашечки, полоскательница, возле которых лежало полотенце и футляр с очками.

Матушка Цзя полулежала на тахте. Она немного поговорила и пошутила с гостями, а затем, надев очки, стала смотреть спектакль.

– Прошу прощения, что я лежу в вашем присутствии, – сказала она. – Я ведь совсем стара!

С этими словами она приказала Ху-по взять «кулачок красавицы»[171] и почесать ей ноги.

Возле тахты, на которой возлежала матушка Цзя, не было разостлано циновки, а стоял только небольшой столик с миниатюрной ширмой, а на нем – ваза с цветами и курильница. Рядом стоял еще высокий столик, на котором были расставлены кубки и разложены палочки для еды.

Неподалеку от матушки Цзя на циновке сидели Бао-цинь, Сян-юнь, Дай-юй и Бао-юй. Каждое приносимое блюдо сначала они подавали матушке Цзя. Если блюдо ей нравилось, она приказывала поставить его на маленький столик, пробовала, а затем оно убиралось к молодым людям, и считалось при этом, что все они кушают вместе с матушкой Цзя.

Немного дальше от матушки Цзя разместились госпожа Син и госпожа Ван, а за ними сидели госпожа Ю, Ли Вань и жена Цзя Жуна вместе с Фын-цзе. По западную сторону от матушки Цзя заняли места Бао-чай, Ли Вэнь, Ли Ци, Син Сю-янь, Ин-чунь и остальные сестры.

По обе стороны зала на потолочных балках висели самой причудливой формы фонари, а перед каждым в подсвечнике, напоминавшем своим видом цветок лотоса, была воткнута раскрашенная свеча. Эти подсвечники можно было поворачивать как угодно, чтобы освещать сцену. Окна, с которых были убраны занавески, украсили разноцветной бахромой и новогодними фонариками. На террасах, во дворах, на галереях по обе стороны зала, на барьерах и решетках сияли фонарики: стеклянные, обтянутые шелком, атласом и бумагой, разрисованные узорами.

На галерее тоже было разостлано несколько циновок, на которых сидели Цзя Чжэнь, Цзя Лянь, Цзя Хуань, Цзя Цун, Цзя Жун, Цзя Цинь, Цзя Юнь, Цзя Чан, Цзя Лин и другие родственники младшего поколения.

Надо сказать, что матушка Цзя велела пригласить на праздник всех членов рода. Однако пришли не все – некоторые из-за преклонного возраста, у других некого было оставить дома, а третьи хотели бы прийти, да не могли из-за самых разнообразных причин. Нашлись и такие, которые не пришли, стыдясь своей бедности, либо из ненависти к Фын-цзе, либо от непривычки бывать в обществе. Таким образом, хотя в роду Цзя и было много родни по женской линии, на новогоднем пиру присутствовала только мать Цзя Ланя – урожденная Лоу, – которая привела с собой Цзя Ланя, а из мужчин – Цзя Цинь, Цзя Юнь, Цзя Чан и Цзя Лин. Хотя это были далеко не все родственники, семейный пир проходил шумно и оживленно.

Затем жена Линь Чжи-сяо привела шестерых женщин, которые принесли три столика. Они были покрыты красными ковриками, на которых лежали связанные красным шнурком медные монеты. Каждый столик несли по две женщины. Жена Линь Чжи-сяо приказала женщинам поставить один столик перед матушкой Цзя, а два других – перед тетушкой Сюэ и тетушкой Ли.

– Ставьте там, где стоите, – распорядилась матушка Цзя.

Женщины-служанки, которые знали порядок, существующий в доме, поставили столик там, где было приказано, и высыпали на него деньги, предварительно разрезав шнурки на связках, на которые деньги были нанизаны.

В это время на сцене закончилось исполнение акта «Встреча на западной башне», когда разгневанный Юй Шу-е собирался уходить, и тут все услышали шутку, удачно вставленную Вэнь Бао:

– Ты, гневный, ушел в тот момент, когда в пятнадцатый день первого месяца бабушка созвала пир во дворце Жунго. Дай мне коня, я помчусь туда и попрошу, чтобы она угостила меня фруктами!

Актриса произнесла это таким тоном, что матушка Цзя рассмеялась, а за нею и все остальные.

– Вот чертовка! – воскликнула тетушка Сюэ. – За такую реплику ее следует наградить!

– Да этой девчонке всего девять лет! – воскликнула Фын-цзе.

– Как удачно у нее получилось! – поддержала матушка Цзя. – За такую находчивость нужно награждать! Наградите ее!..

Три женщины, услышав распоряжение матушки Цзя, бросились на сцену с корзиночками, наполненными монетами, которые они взяли со столов.

– Это наши госпожи жалуют Вэнь Бао на фрукты! – крикнули они.

Тут они высыпали на сцену монеты из своих корзиночек. Раздался звон металла, и вся сцена оказалась усыпанной деньгами!

Цзя Чжэнь и Цзя Лянь тоже приказали мальчикам-слугам тайно от матушки Цзя приготовить целую корзину медных денег.

Если вас интересует, как награждали девочку-актрису, прочтите следующую главу!

章节结束