Между тем матушка Цзя сказала:

– Именно об этом я хотела поговорить. Но только прежде я видела, что у тебя и без того много хлопот, поэтому не решилась еще больше загружать тебя. Разумеется, я знала, что, если даже тебе будет невмоготу, все равно ты не осмелишься высказывать недовольство, что, мол, я люблю своих внуков и внучек и нисколько не сочувствую тебе. Но раз уж ты сама заговорила об этом, тем лучше!

Тетушка Сюэ и госпожа Ли давно уже находились здесь, а госпожа Син и госпожа Ю незадолго перед этим пришли справиться о здоровье матушки Цзя. И вот, воспользовавшись тем, что все в сборе, она обратилась к госпоже Ван:

– Сейчас я хочу высказать то, о чем раньше никогда не говорила, прежде всего из опасения перехвалить Фын-цзе, и кроме того, потому, что мне всегда казалось, что вы со мной не согласитесь. И вот сейчас все мы собрались здесь. Каждая из нас – невестка, золовка или свекровь, но признайтесь откровенно, был ли кто-нибудь из вас так распорядителен, как Фын-цзе?

– Да, такие женщины встречаются редко! – улыбаясь, одновременно воскликнули тетушка Сюэ, тетушка Ли и госпожа Ю. – Некоторые лишь внешне стараются придерживаться правил приличия, а вот Фын-цзе на самом деле заботится о своих младших родственниках, да и вам она всегда от всего сердца оказывает знаки уважения.

– За это я ее и люблю, – проговорила матушка Цзя и тяжело вздохнула. – Но в то же время я боюсь, что она чересчур умна, а это тоже к добру не приведет.

– Вы ошибаетесь, бабушка! – воскликнула Фын-цзе, перебивая ее. – Обычно говорят, что слишком умные и проницательные люди не живут долго. Все считают это истиной и верят ей. Но вам, бабушка, в это верить не следует! Ведь вы сами умом и проницательностью в десять раз превосходите меня! Вот и ответьте, как же вам удалось дожить до таких лет? Если принять ваши похвалы за истину, то мне по крайней мере суждено прожить вдвое больше вашего! Значит, я проживу еще тысячу лет и умру только после того, как умрете вы!

Матушка Цзя засмеялась.

– Какой же интерес будет жить двум таким старым красоткам, как мы с тобой, если все поумирают? – спросила она.

Ее замечание вызвало дружный смех всех присутствующих.

Бао-юй, который в это время всецело был занят мыслями о Цин-вэнь, воспользовался первым предлогом, чтобы вернуться в сад. Когда он вошел в комнату, в нос ему ударил запах лекарств. В доме не было ни души, кроме Цин-вэнь, которая лежала на кане с покрасневшим от жара лицом. Бао-юй приблизился к ней и осторожно прикоснулся ладонью к ее лбу. Так как он вошел с холода, ему показалось, что он обжегся. Он отошел к жаровне, погрел над ней руки, а затем подсунул их под одеяло и ощупал тело Цин-вэнь, – оно тоже пылало, словно в огне.

– Другие служанки ушли! – воскликнул взволнованный Бао-юй. – Но неужели Шэ-юэ и Цю-вэнь настолько безжалостны, что смогли тебя покинуть?

– Я прогнала Цю-вэнь поесть, – ответила Цин-вэнь, – а что касается Шэ-юэ, то она о чем-то шушукается с Пин-эр. Они только что вышли. Наверное, говорят о том, что я никак не могу поправиться.

– Пин-эр не такая, – возразил Бао-юй. – Да она и не знала, что ты больна. Просто она пришла навестить Шэ-юэ и неожиданно увидела, что ты лежишь, поэтому она и сказала, будто пришла навестить тебя. Умные люди всегда прибегают к невольной лжи, оказываясь в подобном положении. А выходишь ты из дому или нет, к ней не имеет отношения. Вы давно с ней дружите, и я уверен, что она не захочет портить отношения с тобой ради того, что ее вовсе не касается.

– Вы, конечно, правы, – согласилась Цин-вэнь. – Но почему у меня вдруг появилось такое чувство, будто она меня обманывает?

– Подожди немного, – остановил ее Бао-юй, – я пойду к окну и потихоньку послушаю, о чем они говорят, а потом расскажу тебе.

С этими словами он проскользнул в дверь, ведущую во двор, неслышно подошел к окну и стал подслушивать.

– Как ты его нашла? – донесся до него тихий голос Шэ-юэ.

– В тот день, когда он пропал, вторая госпожа Фын-цзе не разрешила мне поднимать шум, – ответила Пин-эр. – Выйдя из сада, она велела передать всем служанкам, чтобы они потихоньку узнавали о пропаже. Мы все подозревали, что его взяла служанка барышни Син Сю-янь, поскольку она бедна и никогда таких дорогих вещей не видала – может быть, она заметила, как я обронила его, и подняла. Это было бы понятно. Однако мы поразились, когда узнали, что его взяла одна из ваших служанок! Нашла его няня Сун и принесла к нам…

Только теперь Бао-юй понял, что речь шла о браслете, который недавно пропал у Пин-эр.

– И вот няня Сун принесла его нам и сказала, что браслет украла Чжуй-эр, а она обнаружила, отняла у нее и пришла доложить второй госпоже Фын-цзе. Я взяла у старухи браслет и стала думать, что же мне дальше делать. Бао-юй в это время развлекался с вами и ничего не подозревал, да и мне не хотелось ему говорить. Ведь когда Лян-эр украла яшму, все как будто прошло тихо, но целых два года люди за глаза злорадствовали, что у нас произошло воровство. А сейчас снова появилась воровка, украла золото, да не в доме, а у соседей! Поэтому я убедительно просила няню Сун ничего не говорить Бао-юйю и вообще не упоминать никому об этом случае, а то подобные разговоры его только позорят. Да и старая госпожа, если б узнала об этом, тоже рассердилась бы. Кроме того, попала бы в некрасивое положение и Си-жэнь с остальными служанками. Поэтому, получив свой браслет, я доложила второй госпоже Фын-цзе: «Я только что ходила к Ли Вань. И представляете себе, браслет нашелся! Оказывается, я его тогда обронила, снег был глубокий, и отыскать браслет было невозможно. Сейчас снег стаял, браслет засверкал на солнце, я заметила его и подняла». Вторая госпожа Фын-цзе поверила этому. Вот я и пришла предупредить, чтобы здесь остерегались воровки и не посылали Чжуй-эр ни с какими поручениями! Как только вернется Си-жэнь, посоветуйтесь с ней и подумайте, как удалить эту воровку, пока не поздно!

– Эта тварь немало в жизни видела! – воскликнула возмущенная Шэ-юэ. – И как она только польстилась на браслет?

– Ну сколько может стоить сам браслет? – продолжала между тем Пин-эр. – Все дело в том, что он принадлежит второй госпоже Фын-цзе, а она называет его браслетом «ус краба» и говорит, что в нем очень дорогая жемчужина. Но я решила сказать тебе об этом так, чтобы никто не слышал, потому что я боюсь Цин-вэнь. Ведь она вспыхивает, как порох, и если услышит об этом, подымет скандал. Вот почему я и хотела предупредить только тебя. Будь осторожнее!

С этими словами Пин-эр попрощалась и ушла.

Бао-юй обрадовался, рассердился, потом вздохнул. Обрадовался он потому, что Пин-эр ему сочувствует; рассердило его то, что Чжуй-эр оказалась воровкой, а вздохнул он при мысли, что Чжуй-эр, такая умная девочка, могла совершить подобную подлость.

Вернувшись в комнату, Бао-юй подробно передал Цин-вэнь содержание только что слышанного разговора и добавил:

– Судя по разговору, Пин-эр считает тебя самолюбивой; поскольку ты больна, она не хотела говорить тебе об этом, так как боялась, что, если ты узнаешь, твое состояние ухудшится. Поэтому она хочет рассказать тебе обо всем, когда ты поправишься.

Однако Цин-вэнь, выслушав рассказ Бао-юйя, вытаращила глаза, грозно нахмурила брови и стала звать Чжуй-эр. Встревоженный Бао-юй уговаривал ее:

– Если ты будешь так кричать и шуметь, то только разгласишь все дело и тем самым покажешь, что не ценишь доброго отношения к себе и ко мне со стороны Пин-эр. Напротив, надо выразить признательность по отношению к ней, а что касается воровки, то мы потом ее выгоним.

– Пожалуй, вы правы, но как мне сдержать свой гнев? – не унималась Цин-вэнь.

– Какой тут может быть гнев? – возразил Бао-юй. – Лучше лечись, и делу конец!

Цин-вэнь приняла лекарство, вечером приняла еще раз, и хотя ночью пропотела, никакого улучшения не замечалось – у нее по-прежнему был жар, болела голова, нос еще больше заложило, в ушах звенело.

На следующий день снова пришел доктор Ван и прописал другое лекарство, после которого жар спал, но головные боли не прекращались. Тогда Бао-юй приказал Шэ-юэ дать больной понюхать табаку, надеясь, что, если она прочихается, ей станет легче.

Шэ-юэ принесла плоскую стеклянную коробочку, украшенную двумя золотыми звездочками, и отдала ее Бао-юйю. Бао-юй открыл ее и вытащил заморскую эмалированную табакерку в форме обнаженной девушки с рыжими волосами и двумя крылышками за спиной. Табакерка была наполнена дорогим нюхательным табаком. Однако Цин-вэнь не интересовал табак, она лишь с любопытством рассматривала фигурку девушки.

– Нюхай, а то выдохнется, – заторопил ее Бао-юй.

Цин-вэнь набрала щепотку табаку и сунула в нос, затем еще и еще. Вдруг в носу у нее защекотало, ей показалось, будто ее укололи в макушку, и она несколько раз так сильно чихнула, что из носа у нее потекло, а из глаз полились слезы.

– Ого, какой острый! – сказала она, отдавая табакерку. – Скорее дайте бумаги!

Девочка-служанка торопливо подала ей пачку тонкой бумаги, и Цин-вэнь, взяв несколько листков, хорошенько высморкалась.

– Ну как? – осведомился Бао-юй.

– Кажется, легче, – ответила Цин-вэнь. – Только по-прежнему в висках болит.

– Я же всегда говорил, что для лечения надо пользоваться заморскими лекарствами! – воскликнул Бао-юй и, обращаясь к Шэ-юэ, приказал: – Сходи ко второй госпоже Фын-цзе. Я как-то видел у нее заморский пластырь, который прикладывается к вискам во время головной боли. Называется он как-то вроде «ифуна»; пусть она даст мне его немного.

Шэ-юэ ушла и через некоторое время вернулась, неся в руке полпластыря. Затем она нашла лоскут красного шелка, вырезала из него два кружочка величиной с ноготь, кончиком шпильки захватила подогретого предварительно пластыря и намазала им кружочки. Цин-вэнь попросила зеркало и сама наклеила их на виски.

– С тех пор как ты заболела, ты лежишь лохматая, как злой дух, а сейчас, когда наклеила эти кружочки, приобрела какой-то шаловливый вид, – засмеялась Шэ-юэ. – Вторая госпожа Фын-цзе часто наклеивает себе этот пластырь, но у нее не так заметно.

И затем, обращаясь к Бао-юйю, она продолжала:

– Вторая госпожа велела передать вам, что завтра день рождения вашего дяди, и матушка приказывает вам поехать к нему. Что вы завтра наденете? Надо с вечера все приготовить, чтобы утром не пришлось суетиться.

– Мне все равно, что попадется под руку, то и надену, – ответил Бао-юй. – Целый год только и празднуем дни рождения и все никак не перепразднуем!

Он встал и вышел из дома, намереваясь отправиться к Си-чунь посмотреть, как у нее идут дела с картиной. Но, добравшись до ее дома, он заметил выходившую из ворот девочку-служанку Бао-цинь по имени Сяо-ло.

– Ты куда? – догоняя ее, окликнул Бао-юй.

– Наши две барышни сейчас у барышни Линь Дай-юй, я туда и направляюсь, – ответила Сяо-ло.

Бао-юй изменил свое намерение и вместе с Сяо-ло отправился в «павильон реки Сяосян». Придя туда, он увидел не только Бао-чай со своей младшей сестрой, но и Син Сю-янь. Девушки сидели вокруг жаровни и болтали. Цзы-цзюань, примостившись на кане возле окна, занималась вышиванием.

– Еще один! – со смехом вскричали девушки, заметив Бао-юйя. – К нам не подходи, для тебя все равно нет места!

– Точь-в-точь картина «Красавицы в зимних женских покоях»! – улыбаясь, воскликнул Бао-юй. – Как жаль, что я пришел слишком поздно! Ладно, к вам не подойду, мне и на стуле будет неплохо. Во всяком случае, в этой комнате теплее, чем в любой другой.

С этими словами он опустился на покрытый чехлом из беличьего меха стул, на котором имела обыкновение сидеть Дай-юй. Окинув взором комнату, Бао-юй увидел на столе большое яшмовое блюдо, на котором стоял горшок с распустившимися нарциссами.

– Какие замечательные цветы! – воскликнул восхищенный Бао-юй. – Чем теплее в комнатах, тем сильнее благоухают эти цветы! Но почему я не видел их вчера?

– Это подарила жена главного управляющего Лай Да барышне Сюэ Бао-цинь, – сказала Дай-юй. – Вернее, она подарила ей два горшка нарциссов и два горшка чашкоцветников. Барышня Бао-цинь дала мне один нарцисс, а один чашкоцветник отослала Сян-юнь. Правда, мне сначала не хотелось принимать такой подарок, но все же я его приняла из опасения, как бы она не обиделась. Если хочешь, я отдам его тебе.

– У меня в комнате стоят две вазы с цветами, но разве их можно сравнить с этими, – сказал в ответ Бао-юй. – Я был бы рад такому подарку, но мне кажется, нехорошо отдавать другому то, что подарили тебе!

– Я весь день не отхожу от огня, мне все время приходится подогревать лекарства, у меня даже одежда пропиталась запахом лекарств! Где уж наслаждаться ароматом этого цветка! Да и от запаха лекарств может пропасть запах самого цветка. Лучше уж забери его к себе, – настаивала Дай-юй, – по крайней мере, я буду уверена, что никакие другие запахи не испортят его аромата.

– А ведь у меня в комнатах тоже есть больная, которой приходится все время подогревать лекарства, – улыбнулся Бао-юй. – Неужели ты об этом не знаешь?

– Странно ты рассуждаешь, – заметила Дай-юй. – Я предложила тебе от чистого сердца, откуда мне знать, что у тебя там творится? Ты же мне не сообщил, а сейчас удивляешься, что я не знаю.

– Давайте лучше завтра соберем наше поэтическое общество, – предложил Бао-юй. – Тема для стихов у меня уже есть – будем воспевать нарцисс и чашкоцветник.

– Ладно! – перебила его Дай-юй. – Не говорил бы о стихах! Неужели тебе не совестно, что ты пишешь стихи хуже всех и тебя за это штрафуют? – Она показала пальцем на свою щеку.

– И зачем ты надо мной смеешься? – укоризненно покачал головой Бао-юй. – Мне и так стыдно, а ты еще показываешь на щеку!

– Я тоже могу предложить для следующего собрания «Бегонии» четыре темы, – вмешалась в разговор Бао-чай. – Пусть каждый напишет по четыре уставных стихотворения и по четыре станса. Первая тема: «Воспеваю вселенную». Стихотворение должно быть пятисловным, и в нем нужно употребить все слова, рифмующиеся со словом «прежний»…

– Это значит, что моя сестра хочет созвать общество не ради того, чтобы развлечься, а чтобы доставить затруднение, – заметила Бао-цинь. – Конечно, задание, которое она предлагает, выполнимо, но для этого стихотворение пришлось бы загромоздить выражениями из «Книги перемен». А что в этом интересного? Я помню, когда мне было восемь лет, мы с отцом ездили на побережье Западного моря покупать заморские товары. Неожиданно мы там повстречали девушку из страны Чжэньчжэнь. Ей было всего пятнадцать лет, но это была настоящая красавица, каких обычно рисуют на заморских картинах. Ее рыжие волосы были заплетены в косы и украшены агатами, кораллами, «кошачьим глазом» и изумрудами, а одета она была в золотую кольчугу и куртку из заморской парчи, а на поясе у нее висел короткий меч, тоже украшенный золотом и драгоценными каменьями. Да что там говорить! И на картинах таких красавиц редко увидишь! Та девушка изучила нашу поэзию, свободно рассуждала о «Пятикнижии», умела сочинять уставные стихи и стансы. Мой отец попросил ее написать ему на память хоть одно стихотворение, которое она сочинила.

Все с изумлением слушали рассказ Бао-цинь.

– Дорогая сестрица, не можешь ли ты показать нам это стихотворение? – спросил Бао-юй.

– Как же я могу его показать, если оно хранится у меня в Нанкине! – возразила Бао-цинь.

– Жаль, что мне самому не довелось повидать мир! – воскликнул Бао-юй.

– Не обманывай нас! – проговорила Дай-юй, толкнув Бао-цинь в бок. – Я ведь видела, что ты привезла с собой все свои вещи, и это стихотворение тоже где-нибудь среди них. А еще говоришь, что не привезла! Может быть, они поверили тебе, но я никогда не поверю!

Бао-цинь покраснела от смущения, но ничего не ответила.

– Ах, эта Чернобровая! И всегда ты так говоришь! – воскликнула Бао-чай. – Слишком уж ты умна!

– Если она привезла стихотворение, почему не дает нам почитать? – заметила Дай-юй.

– Да разве она сейчас найдет его? – возразила Бао-чай. – Ведь после приезда она еще не успела разобрать вещи – все корзины, сундуки, коробки свалены в кучу! Когда разберут все, тогда мы найдем и дадим вам почитать. – И, обращаясь затем к Бао-цинь, она добавила: – Может быть, ты запомнила это стихотворение наизусть? Тогда прочти его нам!

– Одно пятисловное уставное стихотворение, сочиненное той девушкой, я запомнила. Только учтите, что она чужестранка и написать стихотворение ей стоило больших трудов.

– Погоди, не читай, – остановила сестру Бао-чай. – Надо, чтобы и Сян-юнь послушала.

Подозвав Сяо-ло, Бао-чай сказала ей:

– Пойди к нам и сообщи барышне Сян-юнь, что из чужих краев приехала красавица, сочинившая прекрасные стихи. Скажи, что мы ждем нашу «помешавшуюся на поэзии барышню» и просим ее привести с собой «поэтическую дурочку».

Сяо-ло, смеясь, ушла, а через некоторое время за дверьми послышался голос Сян-юнь:

– Что у вас там за красавица приехала?

С этими словами она появилась на пороге, а следом за нею Сян-лин.

– Еще не успела войти, а голос уже слышен! – засмеялись все в комнате.

Бао-цинь пригласила Сян-юнь сесть, а затем ей передали содержание только что происшедшего разговора.

– Что ж, читай скорее, – сказала ей Сян-юнь.

Бао-цинь не заставила себя упрашивать и прочла:

– Замечательно! – воскликнули все, выслушав Бао-цинь. – Ведь она иностранка, а стихи пишет лучше нас!

В это время появилась Шэ-юэ, которая сообщила:

– Матушка второго господина Бао-юйя прислала служанку передать, чтобы второй господин сказал дяде, что его мать чувствует себя плохо и поэтому не может прийти.

– Хорошо, – поспешно вставая, ответил Бао-юй, а затем осведомился у Бао-чай и Бао-цинь: – Вы тоже будете у дяди?

– Нет, – ответила Бао-чай. – Но вчера мы уже отослали подарки.

Поболтав еще немного, все разошлись. При выходе Бао-юй пропустил вперед сестер, а сам направился следом за ними. Дай-юй окликнула его:

– Ты не знаешь, когда вернется Си-жэнь?

– Наверное, после похорон, – ответил Бао-юй.

Дай-юй хотела еще что-то спросить, но передумала и только промолвила:

– Ладно, иди…

Бао-юй тоже чувствовал, что ему нужно многое сказать Дай-юй, но только не знал, с чего начать, поэтому лишь произнес:

– Я приду к тебе завтра!

Он опустил голову и молча сбежал с крыльца. Но потом снова обернулся к Дай-юй:

– Сейчас ночи стали длиннее, а ты сильно кашляешь. Сколько раз просыпаешься?

– Вчера ночью мне было немного легче, я кашляла всего два раза, – ответила Дай-юй. – Но спала я только четвертую стражу, больше уснуть не могла.

– У меня к тебе есть очень важное дело, – приблизившись к Дай-юй, тихим голосом осторожно произнес Бао-юй. – Я только что подумал о ласточкиных гнездах, которые тебе присылала сестра Бао-чай…

Но больше он ничего не успел сказать, ибо появилась наложница Чжао, которая пришла навестить Дай-юй.

– Барышня, – спросила она, – как вы себя чувствуете?

Дай-юй поняла, что наложница была у Тань-чунь, а к ней зашла лишь по пути. Предложив наложнице сесть, Дай-юй сказала:

– Премного благодарна вам за внимание! Ведь сегодня так холодно, а вы не сочли за труд прийти навестить меня!

Затем она приказала налить Чжао чаю и бросила выразительный взгляд на Бао-юйя. Тот понял, что означает ее взгляд, и незаметно выскользнул за дверь.

Между тем наступило время ужина. Бао-юй навестил госпожу Ван, и та наказала ему на следующее утро как можно раньше съездить к дяде. Возвратившись вечером домой, Бао-юй посмотрел, как Цин-вэнь приняла лекарство, а затем, приказав ей не выходить из теплой комнаты, велел принести туда жаровню и распорядился, чтобы Шэ-юэ спала нынешней ночью там. О том, как прошла ночь, мы рассказывать не будем.

На следующее утро, еще перед рассветом, Цин-вэнь разбудила Шэ-юэ.

– Проснись! – кричала она. – Неужели ты еще не выспалась? Пойди прикажи девочкам вскипятить для господина чай, а я разбужу его.

– Сначала нужно разбудить Бао-юйя и помочь ему одеться, а вынести жаровню и позвать девчонок не будет поздно и после. Сколько раз старые няньки твердили, чтобы Бао-юй не заходил в твою комнату и не заразился от тебя! Ведь если они увидят, что мы опять вместе с ним, скандала не миновать!..

– Вот и я так говорю! – поддержала ее Цин-вэнь.

Едва они позвали Бао-юйя, тот сразу же проснулся и оделся. Шэ-юэ велела девочке-служанке прибрать в комнате и только после этого позвала Цю-вэнь прислуживать ему.

Когда Бао-юй окончил умываться и причесываться, Шэ-юэ сказала ему:

– День сегодня пасмурный, того и гляди пойдет снег. Вам следовало бы одеться потеплее.

Бао-юй не стал перечить ей и переоделся. Девочка-служанка подала ему чашку отвара из цзяньаньского лотоса с жужубом, и Бао-юй выпил два глотка. Затем Шэ-юэ поднесла ему блюдечко имбиря, Бао-юй немного поел и, отдав распоряжения насчет Цин-вэнь, отправился к матушке Цзя.

Матушка Цзя еще спала, но ее разбудили, и она приказала немедленно впустить внука. Войдя в комнату матушки Цзя, Бао-юй заметил Бао-цинь, которая спала, повернувшись лицом к стене.

Матушка Цзя осмотрела Бао-юйя и, заметив, что он одет лишь в короткую коричневую куртку с узкими рукавами, покрытую золотыми вышивками и атласной бахромой, спросила:

– Снег идет?

– Погода пасмурная, но снега пока нет, – ответил Бао-юй.

Матушка Цзя повернулась к Юань-ян и приказала:

– Принеси плащ из павлиньего пуха, о котором я тебе говорила вчера, и дай ему!

– Слушаюсь, – ответила Юань-ян, выходя из комнаты, и вскоре появилась снова с плащом в руках.

Бао-юй внимательно осмотрел одеяние. Оно все блестело золотом и переливало лазурью, как радуга, и совершенно не походило на тот плащ, который был у Бао-цинь.

– Это «кафтан», – объяснила Бао-юйю матушка Цзя, – и выткан он в России из павлиньего пуха. Плащ из утиных перьев я недавно отдала твоей сестрице Бао-цинь, а этот дарю тебе.

Бао-юй с благодарностью поклонился матушке Цзя и надел плащ.

– А теперь пойди покажись матери, – сказала ему матушка Цзя.

Бао-юй снова поклонился и направился к выходу, но тут заметил Юань-ян, которая стояла перед ним и протирала глаза.

С того дня как Юань-ян дала клятву не выходить замуж, она совершенно не разговаривала с Бао-юйем, из-за этого он чувствовал себя неловко. И вот сейчас, когда Бао-юй заметил, что Юань-ян хочет от него скрыться, он попросил:

– Дорогая сестра, погляди – идет мне этот плащ?

Юань-ян только рукой махнула и удалилась в комнату матушки Цзя. Бао-юйю ничего не оставалось, как отправиться к матери. После того как госпожа Ван осмотрела его новое одеяние, он возвратился к матушке Цзя и сообщил:

– Мама видела мой новый плащ и сказала, что я не заслуживаю такой одежды. Она наказывала мне носить плащ аккуратно и не портить.

– Да, портить не нужно, – подтвердила матушка Цзя. – У меня больше такого нет, и даже при желании его сшить невозможно.

Матушка Цзя немного подумала, затем добавила:

– Смотри не пей много вина! И возвращайся поскорее!

– Непременно! – ответил Бао-юй и направился к выходу, сопровождаемый мамками. Возле дверей зала он увидел Ли Гуя, а рядом с ним – Ван Жуна, Чжан Жо-цзиня, Чжао И-хуа, Цянь Шэна и Чжоу Жуя, которых сопровождали Бэй-мин, Бань-цяо, Сао-хун и Чу-яо. Слуги уже давно ожидали его, в руках у них были узлы с матрацами для сидения и подушки. Слуга держал под уздцы коня.

Одна из мамок что-то наставительно сказала слугам, те поддакнули ей и помогли Бао-юйю сесть в седло.

Ли Гуй и Ван Жун взяли коня за поводья, а Цянь Шэн и Чжоу Жуй двинулись вперед; Чжан Жо-цзинь и Чжао И-хуа следовали по сторонам.

– Брат Чжоу Жуй и брат Цянь Шэн, – попросил Бао-юй, сидя в седле, – поедем через боковые ворота, не то возле кабинета отца мне придется сойти с коня.

– Но ведь вашего отца нет дома, – возразил Чжоу Жуй, – кабинет все время на замке, и вовсе незачем спешиваться.

– Хотя кабинет и закрыт, все равно надо спешиться, – проговорил Бао-юй.

– Вы совершенно правы, господин, – согласились с ним Цянь Шэн и Ли Гуй. – Если вы поленитесь и не сойдете с коня, а это заметят господин Лай Да или второй господин Линь Чжи-сяо, они будут укорять вас в непочтении к отцу. Но при этом все провинности падут на нас – они скажут, что мы не учим вас правилам приличия.

Затем Чжоу Жуй и Цянь Шэн повели Бао-юйя к боковым воротам. В это время к ним подошел Лай Да. Бао-юй придержал коня и хотел соскочить на землю, но Лай Да быстро подбежал к нему и удержал за ногу. Бао-юй привстал на стременах и, улыбаясь, произнес несколько вежливых, ничего не значащих фраз.

Неожиданно появился мальчик-слуга, сопровождаемый двадцатью-тридцатью людьми с метлами и корзинами в руках. Увидев Бао-юйя, они все почтительно вытянулись и остановились возле стены, и только мальчик-слуга, старший над ними, несколько раз поклонился Бао-юйю и справился о его здоровье. Бао-юй не знал имени этого мальчика, он улыбнулся ему в ответ и, приветливо кивнув, поехал дальше. Лишь после этого мальчик сделал знак следовавшим за ним людям, и они продолжали путь.

За боковыми воротами Бао-юйя поджидали Ли Гуй и шесть мальчиков-слуг, а также несколько конюхов, державших под уздцы с десяток коней. Как только Бао-юй миновал ворота, слуги тоже вскочили в седла и последовали за ним. Впереди, открывая шествие, ехал Ли Гуй. Но это не столь важно.

Вернемся снова к Цин-вэнь. Она много раз принимала лекарство, но болезнь не проходила, и от злости она бранила врачей:

– Только и делают, что выманивают деньги! А прописать хорошее лекарство не могут!

– Как ты вспыльчива и несдержанна! – пыталась успокоить ее Шэ-юэ. – Вспомни пословицу: «Болезнь налетает, как горный обвал, а уходит медленно, как бесконечная тонкая нить». Только эликсир бессмертия, имевшийся у Лао-цзы, мог бы быстро помочь. Потерпи несколько дней, полечись, и я уверена, что ты поправишься. А сердиться и раздражаться – только самой себе вред наносить.

Однако Цин-вэнь не могла успокоиться и, чтобы отвести душу, обрушилась на девочек-служанок:

– Куда они все запропастились? Стоило мне заболеть, как они обнаглели. Вот поправлюсь, шкуру со всех спущу!

Услышав ее брань, в комнату вбежала перепуганная девочка-служанка по имени Дин-эр.

– Что прикажете, барышня? – торопливо спросила она.

– Неужели все передохли и осталась только ты? – напустилась на нее Цин-вэнь. Но в этот момент в комнату неторопливыми шагами вошла Чжуй-эр.

– Вы только поглядите на эту паршивку! – снова вспыхнула Цин-вэнь. – Никогда не явится сразу, ждет особого приглашения! Зато когда раздают деньги или фрукты, она тут как тут! Ну-ка, подойди поближе! Или я тигр, съем тебя?

Чжуй-эр нерешительно приблизилась. Невзирая на холод, Цин-вэнь сбросила с себя одеяло, схватила Чжуй-эр за руку и, подхватив лежавшую возле подушки тонкую ухочистку, ткнула ею в руку девочки.

– Ну на что годны твои грабли! – закричала она. – Иголку держать не умеешь, нитку – тоже, только и знаешь, что воровать съестное да обжираться! Такую тупицу, неряху и сплетницу, как ты, лучше всего вообще заколоть!

Чжуй-эр вскрикнула от боли, и Шэ-юэ поспешила оттащить ее в сторону. Затем она снова уложила Цин-вэнь и укоризненно произнесла:

– Ведь ты же только что пропотела! Неужели сама хочешь своей смерти? Разве ты не успеешь поколотить ее, когда поправишься? Зачем подымать скандал сейчас?

Однако Цин-вэнь не унималась. Она велела позвать мамку Сун и сказала ей:

– Второй господин Бао-юй велел передать вам, что Чжуй-эр очень ленива и когда он посылает ее с поручениями, она всегда препирается и не двигается с места, и даже если Си-жэнь что-нибудь ей приказывает, она тайком ругается. Надо выгнать ее сегодня же, а завтра второй господин Бао-юй доложит об этом своей матушке.

Мамка Сун при первых же словах Цин-вэнь догадалась, что дело с браслетом раскрылось, и поэтому сказала:

– Это, конечно, так, но давайте лучше подождем возвращения барышни Хуа Си-жэнь, расскажем ей обо всем, а потом можно будет девочку выгнать.

– Второй господин Бао-юй строго-настрого приказал мне сделать это сейчас же! – закричала Цин-вэнь. – Какие могут быть «барышни Хуа» или «барышни Цао»?[166] Мы знаем что делаем. Так что слушай, что тебе говорят: сейчас же позови кого-нибудь из ее родных, и пусть они заберут ее отсюда!

– Не волнуйся! – поддержала ее Шэ-юэ. – Все равно Чжуй-эр выгонят. Но чем раньше ее уберут, тем чище будет здесь!

Мамке Сун ничего не оставалось, как передать матери Чжуй-эр, чтобы та пришла за дочерью.

Мать Чжуй-эр тотчас же явилась и с укором сказала Цин-вэнь:

– И зачем вы так поступаете, барышня? Если она нехороша, поучите ее, но не надо выгонять. Оставьте ее хотя бы из уважения к нам!

– Говорите с Бао-юйем, меня это не касается, – оборвала ее Цин-вэнь.

– Разве у меня хватит смелости разговаривать с ним? – усмехнулась женщина. – Ведь он всегда делает так, как вы ему подскажете! Даже если он согласится оставить мою дочь, а вы станете возражать, все окажется бесполезным! Вот, к примеру, вы в разговоре со мной прямо назвали второго господина по имени! Вы можете так называть его, а если бы это сделала я, все сочли бы это за грубость!

При этих словах Цин-вэнь побагровела от ярости и закричала:

– Да, я назвала его по имени! Иди пожалуйся на меня старой госпоже, скажи, что я грубиянка и меня надо выгнать!..

– Тетушка, вы все же заберите свою дочку, – посоветовала Шэ-юэ, пытаясь утихомирить их. – Если вы что-нибудь хотите сказать, можно будет поговорить потом. Разве здесь подходящее место для споров? Неужели вы когда-нибудь видели, чтобы кто-либо спорил с нами? На это лишь иногда отваживаются жена господина Лай Да и жена господина Линь Чжи-сяо, да и то осторожно. Пусть она назвала второго господина по имени, но вы же знаете, что это нам приказала старая госпожа, и мы его называем так с самого детства. Старая госпожа опасалась, что у ее внука будет тяжелая жизнь, поэтому она велела написать на бумажках его имя и расклеить эти бумажки повсюду, чтобы все его повторяли, надеясь, что после этого внука будет легче вырастить. Даже водоносы и золотари называют его по имени! А разве мы хуже их?! Вот вчера супруга господина Линь Чжи-сяо назвала Бао-юйя господином – так старая госпожа сделала ей выговор!.. Это во-первых. И кроме того, неужели мы, докладывая о Бао-юйе его бабушке и матери, всякий раз называем его господином, а не по имени? Да мы ежедневно раз двести произносим «Бао-юй»! И вы еще, тетушка, вздумали нас запугивать! Как-нибудь приходите и послушайте, как называем мы его в присутствии бабушки и матушки, и вам все станет ясно. Вся беда в том, что вы находитесь далеко от старой госпожи и она не дает вам никаких серьезных поручений. Вы все время только дежурите у третьих ворот, и поэтому неудивительно, что не знаете правил, существующих у нас в доме! Да и вообще, в таком месте, как это, вам долго находиться не полагается! Если вы еще немного здесь задержитесь, нам не придется с вами разговаривать, придут люди и спросят с вас за нарушение порядка. Лучше забирайте скорее свою дочь, а потом можете поговорить с супругой господина Линь Чжи-сяо, пусть она попробует убедить второго господина Бао-юйя взять Чжуй-эр обратно. Здесь у нас людей живет много, и если каждый будет бегать сюда, у нас не хватит времени даже спрашивать фамилии.

С этими словами она позвала девочку-служанку, велела ей принести мокрую тряпку и вытереть пол в том месте, где стояла мать Чжуй-эр. Мать Чжуй-эр ничего не могла ответить Шэ-юэ, а задерживаться здесь она больше не осмелилась, поэтому, сдержав свое возмущение, она ушла, уводя с собой дочь.

– Вот теперь и я поняла, что ты не знаешь правил приличия! – останавливая ее, сказала мамка Сун. – Твоя дочка служила в комнатах господина вместе с другими, и тебе должно быть известно, что перед уходом она должна поклониться своим бывшим товаркам! Подарков подносить не требуется, да им это и не в диковинку, но долг вежливости все же выполнить нужно! Как так: только тебе сказали уходить, и ты ушла?

Услышав это, Чжуй-эр вынуждена была вернуться. Она поклонилась Цин-вэнь и Шэ-юэ, а затем попрощалась с Цю-вэнь и остальными служанками. Но те даже не посмотрели в ее сторону. Мать Чжуй-эр видела все это, однако не смела возмущаться вслух и ушла, скрывая свое недовольство.

Что же касается Цин-вэнь, то после вспышки гнева она почувствовала себя еще хуже, металась в жару до самого вечера и успокоилась, лишь когда наступило время зажигать лампы. Но тут возвратился Бао-юй, который был чем-то расстроен и все время охал и вздыхал.

Шэ-юэ стала расспрашивать, что случилось.

– Сегодня утром бабушка с таким великодушием подарила мне плащ, а я по неосторожности прожег его сзади! – признался Бао-юй. – Хорошо еще, что темно и бабушка с матушкой не заметили!

Он снял плащ и отдал его Шэ-юэ. Та внимательно осмотрела его и обнаружила дырку, в которую свободно проходил палец.

– Это, наверно, от грелки для рук! – выразила предположение она. – Но ничего, отнесем плащ портному, и он заштопает.

С этими словами она завязала плащ в узел и велела одной из мамок отнести портному.

– Пусть сделает до утра, – наказывала она, – но смотри, чтобы старая госпожа и госпожа не узнали.

Женщина ушла, однако спустя долгое время она возвратилась с плащом и сказала:

– Я была у ткачей, у портных, у вышивальщиц и кружевниц, но никто из них не знает, что это за ткань, и поэтому не решается взять плащ в починку.

– Что же делать?! – встревожилась Шэ-юэ. – Придется завтра плащ не надевать.

– Скоро первый день Нового года, и бабушка с матушкой велели мне на праздник надеть этот плащ! – в отчаянии проговорил Бао-юй. – А я, как назло, не успел надеть – и уже прожег! Как тут не расстраиваться?

Цин-вэнь долго слушала, но в конце концов не вытерпела, повернулась в сторону Бао-юйя и сказала:

– Дайте мне посмотреть! Если я ничего не смогу сделать, значит, конец!

Бао-юй передал плащ Цин-вэнь. Она придвинула лампу, внимательно осмотрела прожженное место и проговорила:

– Это золотая нить из павлиньего пуха. Найдем точно такие же нити и заштопаем дыру так, что будет совершенно незаметно.

– Нитки из павлиньего пуха у нас есть, но кто, кроме тебя, может заштопать? – улыбнулась Шэ-юэ.

– Рассуждать тут не приходится, – ответила Цин-вэнь. – Придется мне собраться с силами!

– Что ты! – запротестовал Бао-юй. – Едва почувствовала облегчение и уже за дела?

– Нечего болтать зря, я знаю что делаю! – ответила Цин-вэнь.

Она села на постели, поправила волосы, накинула одежду, но тут же почувствовала, что голова у нее тяжелая, будто налитая свинцом, а тело легкое, как пушинка, и в глазах идут круги. Она насилу сдерживала себя, чтобы снова не лечь. Ей не хотелось ничего делать, но она боялась огорчить Бао-юйя и поэтому, стиснув зубы, приказала Шэ-юэ помогать ей сучить нитки.

Взяв в руку одну нитку, Цин-вэнь сравнила ее с тканью и с улыбкой сказала:

– Подходит, но не совсем. Однако, если заштопать, будет почти незаметно.

– Вот и прекрасно! – обрадовался Бао-юй. – Разве сейчас найдешь где-нибудь русского портного?

Цин-вэнь отпорола у плаща подкладку, подставила бамбуковые пяльцы величиной с чайную чашку, растеребила края прожженной дыры, затем вдела в иглу нитку и, наметив основу, стала наносить на ней узор, такой же, как и на плаще. Цин-вэнь была так слаба, что, сделав пять-шесть стежков, ложилась передохнуть.

Все это время Бао-юй стоял рядом. Он то спрашивал Цин-вэнь, не желает ли она выпить кипяченой воды, не хочет ли отдохнуть, то заботливо укрывал ее беличьим плащом, то подбивал ей подушку.

– Лучше шли бы спать, – рассердилась Цин-вэнь. – Если вы сейчас не ляжете, а завтра от бессонной ночи у вас ввалятся глаза, каково будет нам?!

Заметив, что Цин-вэнь взволнована не на шутку, Бао-юй не стал возражать и улегся, хотя заснуть все равно не мог.

Вскоре часы пробили четыре раза. Цин-вэнь уже успела окончить работу и маленькой щеточкой осторожно подправляла торчавший на месте штопки пушок.

– Как замечательно ты заштопала! – воскликнула Шэ-юэ. – Если не присмотреться внимательно, совершенно незаметно!

Бао-юй тоже не вытерпел и потребовал плащ.

– Право, совсем как было! – восхищенно вскричал он.

Цин-вэнь, которой эта работа стоила неимоверных усилий, закашлялась, но потом сделала над собой усилие и сказала:

– Починить-то починила, но все же, мне кажется, плохо… Больше я не могу!..

В тот же момент она охнула и в изнеможении упала на подушку.

Но если вы хотите узнать о том, что произошло дальше, прочтите следующую главу!

章节结束