В то время, когда Фын-цзе старалась задобрить Пин-эр, пришли сестры и Ли Вань. Фын-цзе поспешно предложила им сесть, а Пин-эр бросилась наливать чай.

– Вы пришли ко мне всей толпой, будто я разослала вам пригласительные карточки! – смеясь, сказала Фын-цзе.

– У нас к тебе два дела, – начала Тань-чунь. – Первое касается меня, второе – четвертой сестры Си-чунь. Насчет нее нас послала к тебе старая госпожа.

– Дела важные? – с улыбкой спросила Фын-цзе.

– Мы создали поэтическое общество, но на первое же собрание его явились не все, – объяснила Тань-чунь. – У людей совести мало, и они сразу же начинают нарушать правила. Вот я и подумала, что было бы очень хорошо, если б ты стала как бы цензором нашего общества и беспристрастно выносила решения по всем спорным вопросам. Кроме того, сейчас четвертая сестра Си-чунь рисует картину нашего сада, ей то одного, то другого не хватает. Мы доложили об этом старой госпоже, а она нам и говорит: «Возможно, кое-что из необходимого вам еще осталось. Поищите в башне, которая стоит в глубине сада. Если найдете, можете взять, если не найдете – купите».

– Сочинять я ничего не умею, – возразила Фын-цзе. – Вот если б вы предложили мне что-нибудь покушать, тут бы я показала себя!

– Не можешь писать стихов – не надо, – улыбнулась в ответ Тань-чунь. – Мы ведь только просим, чтобы ты присматривала за порядком в нашей «Бегонии» и наказывала тех, кто будет отлынивать от выполнения своих обязанностей или лениться.

– Вы меня не морочьте, я давно догадалась, к чему вы клоните! – засмеялась Фын-цзе. – Разве вы действительно хотите, чтоб я была у вас цензором? Вам нужно, чтоб я была меняльной лавкой, которая снабжала бы вас деньгами! Какое бы общество вы ни создали, все равно требуется, чтобы кто-нибудь по очереди устраивал угощение. Денег у вас на это нет – вот вы и решили вовлечь меня! Права я?

– Ты догадалась! – ответили ей.

– У тебя душа нараспашку, ты всегда говоришь то, что думаешь! – добавила Ли Вань.

– А еще считаешься старшей невесткой! – воскликнула Фын-цзе. – Тебя приставили к барышням, чтобы ты помогала им учиться грамоте, правилам приличия, вышиванию! А то придумали какое-то поэтическое общество! Сколько же на это общество потребуется денег, что ты хочешь остаться от этого дела в стороне? О бабушке и о госпожах я не говорю – они люди старые, замкнулись в себе, ничем не интересуются. Но ты! Ведь ты в месяц получаешь десять лян серебра, это вдвое больше, чем получаем мы! Бабушка и свекровь твердят всем, что ты вдова, жалеют тебя, боятся, как бы вы с сыном не терпели недостатков, и дают тебе еще дополнительно десять лян серебра. Значит, ты уже получаешь столько же, сколько бабушка и свекровь! Кроме того, тебе выделили землю в саду, ты сдаешь ее в аренду и получаешь деньги. В конечном счете тебе достается больше всех! А людей-то у вас мало; если причислить к вам даже всех ваших слуг, и то едва наберется десяток человек! Мало того, питаетесь и одеваетесь вы за общий счет. В итоге ваш годовой доход составляет по меньшей мере четыреста-пятьсот лян серебра! Что тебе стоит дать сестрам в год каких-нибудь сто лян на развлечения? Ну сколько лет может просуществовать ваше общество? Ведь сестрам скоро выходить замуж! Неужели ты не можешь на год-два принять на себя все эти пустяковые расходы? Но ты не хочешь тратить свои деньги – вот и подстрекаешь их тревожить меня! Я говорю так, как есть на самом деле, – разве я не понимаю, что ты имеешь в виду?

– Вы только послушайте! – с притворным возмущением вскричала Ли Вань. – Я ей одно слово, а она мне в ответ две телеги! Теперь я убедилась, что все оборванцы отличаются способностью подсчитывать копейки! Ты, оказывается, тоже дрянь, только тебе посчастливилось родиться в образованной чиновной семье и удачно выйти замуж! Но если ты сейчас ведешь себя так, можно себе представить, что бы ты вытворяла, если бы родилась в бедной семье и тебе пришлось бы у кого-нибудь быть служанкой! Ты бы, наверное, ничем не побрезговала ради того, чтобы обобрать весь мир! Вчера ты побила Пин-эр! Почему? Потому что знаешь, что тебе можно безнаказанно распускать руки! Не стоило давать тебе вино! Я вчера так рассердилась, что насилу удержалась от того, чтоб не вступиться за Пин-эр! Я с трудом пережила этот проклятый день твоего рождения и не вмешалась лишь потому, что боялась вызвать недовольство старой госпожи. Но гнев мой до сих пор не утих! И после всего этого ты еще вздумала задевать меня! Ведь ты недостойна даже подавать Пин-эр туфли! Было бы гораздо справедливее, если б вы поменялись своим положением!

При этих словах все присутствующие засмеялись.

– Оказывается, вы пришли ко мне не насчет картины и общества, – улыбнулась Фын-цзе, – вы хотите отомстить мне за Пин-эр! Как подумаю, что у нее есть такие заступники, чувствую, будто бесы мне руки скрутили! Но обещаю, что больше никогда ее бить не буду… Барышня Пин-эр, идите сюда, я в присутствии госпожи Ли Вань и барышень буду просить у вас прощения… Я виновата, что выпила вчера лишнего и грубо обошлась с вами…

Слова Фын-цзе вызвали взрыв смеха.

– Ну, как? – спросила Ли Вань, обращаясь к Пин-эр. – Я же говорила, что не успокоюсь, пока не отплачу за тебя.

– Вам смешно, а я не могу этого вынести! – воскликнула Пин-эр.

– Мне это все равно! – возразила Ли Вань. – Скорее неси ключ, пусть твоя хозяйка откроет башню и найдет там все, что нам нужно.

– Дорогая моя, ты бы лучше ушла вместе с сестрами в сад и не мешала мне! – сказала ей Фын-цзе. – Когда вы пришли, я собиралась подсчитать расход риса в доме, да потом еще старая госпожа присылала за мной – хочет о чем-то поговорить. Так что придется сходить и к ней. Кроме того, еще надо распорядиться насчет платьев, которые выдаются барышням к Новому году!

– Все это меня не касается, – засмеялась Ли Вань. – Сделай то, о чем я просила, я пойду спать; пусть барышни больше меня не беспокоят!

– Милая сестра, может быть, все же подаришь мне немного свободного времени? – с усмешкой спросила Фын-цзе. – Ведь ты всегда меня любила, почему же из-за Пин-эр вдруг стала ненавидеть? Бывало, ты меня убеждала: «Дорогая сестра, хоть дел у тебя много, старайся урвать время для отдыха». Что же произошло? Почему сейчас ты готова довести меня до самоубийства? Ты прекрасно знаешь, что платья барышень к Новому году должны быть готовы вовремя, и если сейчас их не сделают, виновата будешь ты! Старая госпожа и так считает, что ты ничем не интересуешься, ни по одному вопросу никогда не выскажешь замечания. Впрочем, ладно, лучше я всю вину возьму на себя, а тебя утруждать не стану!

– Нет, вы послушайте ее! – воскликнула Ли Вань. – Ох и длинный у нее язык!.. Но все же я хочу спросить прямо: согласна ты быть цензором в нашем обществе?

– Ну о чем может быть речь! – вскричала в ответ Фын-цзе. – Разве я не нарушу обычаи, существующие в «саду Роскошных зрелищ», если не вступлю в ваше общество и не истрачу несколько грошей? Или, может быть, вы думаете, что мне очень хочется здесь кушать? Я завтра же вступаю в должность и на первый раз вношу пятьдесят лян серебра, чтобы устроить для вас угощение. Но предупреждаю, что я неграмотна, никаких стихов и сочинений писать не умею. Присматривать за порядком – дело другое, но боюсь, что, получив от меня деньги, вы выгоните меня из общества!

Все снова рассмеялись.

– Башню я открою и велю вынести все, что там есть, – продолжала Фын-цзе, – если найдется что-нибудь для вас подходящее, можете взять, а чего не найдется, я велю купить в соответствии с вашим списком. Кусок шелка я вам дам. План сада находится не у старой госпожи, его забрал старший господин Цзя Чжэнь. Чтобы вам меньше было хлопот, я сама распоряжусь послать за планом, а заодно велю молодым людям загрунтовать полотно. Согласны?

– Спасибо тебе! – поблагодарила ее Ли Вань. – Это уже другой разговор… Идемте домой, – обратилась она к сестрам. – Если Фын-цзе не выполнит обещанного, придем к ней опять скандалить.

С этими словами она встала и направилась к выходу. Девушки последовали за ней.

– Все это, наверное, выдумал Бао-юй! – крикнула им вслед Фын-цзе. – Кроме него, никому в голову ничего подобного не смогло бы прийти!

– Вот хорошо, что ты напомнила! – воскликнула Ли Вань, оборачиваясь. – Я как раз хотела поговорить с тобой о Бао-юйе. На первое же собрание общества он опоздал! Мы все очень слабохарактерны, вот ты нам и скажи, как с ним поступить, как его наказать?

– Самое лучшее наказание будет, пожалуй, если вы заставите его подмести ваши комнаты, – немного подумав, ответила Фын-цзе.

– Совершенно верно! – засмеявшись, ответили девушки.

Затем все снова собрались уходить, но в этот момент на пороге появилась девочка-служанка, которая поддерживала под руку мамку Лай.

– Садитесь, тетушка! – воскликнула Фын-цзе, бросаясь ей навстречу, и начала поздравлять.

Мамка Лай опустилась на край кана и, улыбаясь, проговорила:

– Моя радость – это радость моих хозяев. Ведь если бы не милости хозяев, разве могла бы у меня быть радость? Вчера, когда брат Цай принес от вас подарки, мой внук вышел за порог и низко кланялся в сторону вашего дома!

– Когда же уезжает ваш внук к месту новой службы? – спросила Ли Вань.

– Разве я могу им распоряжаться? – возразила мамка Лай. – Пусть уезжает когда угодно! Недавно дома он мне кланялся, но у меня не нашлось для него ласковых слов, и я только сказала ему: «Дитя мое, не думай, что, став чиновником, ты можешь бесчинствовать и своевольничать! Тебе уже тридцать лет, по своему положению ты слуга, но милости твоих хозяев излились на тебя в тот момент, когда ты появился на свет. Благодаря милостям хозяев и стараниям родителей ты получил возможность выучиться грамоте, умеешь читать и писать, тебе, как знатному баричу, прислуживали няньки и служанки. Ты уже стал взрослым, но разве ты знаешь, каким иероглифом пишется слово «раб»? Ты всю жизнь наслаждался счастьем, но представляешь ли ты, как страдали твой дед и твой отец! В течение двух поколений мы терпели лишения, чтобы вырастить тебя! С детства на тебя истрачено столько серебра, что из него можно было бы отлить серебряного человека такой же величины, как ты сам! Когда тебе минуло двадцать лет, ты снова удостоился милости хозяев – они пообещали купить для тебя чиновничью должность. Подумай, сколько людей знатного происхождения терпят голод и холод, а ты, сын раба, обрел такое великое счастье! Десять лет после этого ты жил припеваючи и даже не подозревал, как нам приходилось хитрить и изворачиваться, упрашивать хозяина, чтобы он помог тебе получить нынешнюю должность! Правда, начальник уезда не очень большой чин, но дела у него важные. Запомни: в каких местах тебе ни пришлось бы служить, в каких краях ни пришлось бы жить, будь отцом и матерью для народа! Если ты не будешь скромным и сдержанным, не будешь честно и преданно служить государству, не будешь проявлять почтительность к старшим, Небо покарает тебя!»

Слова мамки Лай вызвали улыбку на устах Ли Вань и Фын-цзе.

– Ты сомневаешься в своем внуке, – заметили они. – Мы же считаем его хорошим юношей. Прежде за несколько лет он приезжал раза два, а в последние годы не появлялся совсем. Нам удавалось видеть его имя в списках поздравляющих лишь на новогодний праздник да в дни рождения. Однажды он приходил, чтобы поклониться старой госпоже и госпоже Ван, и мы мельком видели его во дворе старой госпожи. Тогда на нем было новое чиновничье платье, и он показался нам более солидным и более толстым, чем прежде. Сейчас, когда твой внук получил назначение, тебе нужно радоваться, а ты печалишься! Если тебе кажется, что он в чем-либо поступает нехорошо, у него есть родители, которые должны его поучать, а ты находи удовольствие в том, что имеешь по праву. Кто посмеет обидеть тебя, если ты в свободное время приедешь в паланкине к старой госпоже поиграть в домино или просто побеседовать? Кто посмеет проявить к тебе неуважение, если ты будешь жить в большом богатом доме? Разумеется, никто! Ведь ты ничем не будешь отличаться от знатной барыни!

Пин-эр поднесла мамке Лай чаю.

– Барышня! – воскликнула мамка Лай, вскакивая со своего места. – Ты бы велела девчонкам наливать чай, зачем утруждать себя!

Мамка Лай отхлебнула чаю и продолжила прерванную речь:

– Вы не знаете, госпожа! Внук нуждается в строгом присмотре. Стоит дать ему волю, того и гляди учинит скандал, и от этого всем будет только беспокойство. Люди понимающие скажут, что это просто детские шалости, а непонимающие станут говорить, что он, пользуясь своим положением, притесняет и обижает слабых, а это может нанести ущерб доброму имени хозяев. Я очень досадовала, что не могу ничего с ним поделать, и мне не раз приходилось жаловаться родителям и просить наказать его. Только после этого он немного исправился… Вот хотя бы ты! – Она указала пальцем на Бао-юйя, тоже находившегося здесь. – Твое дело, обижаться или не обижаться на то, что я скажу: твой отец строго присматривает за тобой, а старая госпожа всегда тебя защищает и этим самым портит! Кому неизвестно, как дед колотил твоего отца, когда тот был малым? А разве отец твой в детстве был таким безобразником, как ты? Или твой дядя Цзя Шэ! Правда, он любил озорничать, но бабником, как ты, не был, и все же ему каждый день попадало. Или вот отец Цзя Чжэня из восточного дворца! Он вспыхивал от каждого пустяка, как масло, которое брызнули на огонь! И с сыном своим обращался, как с разбойником или злодеем. Я своими ушами слышу, своими глазами вижу, что господин Цзя Чжэнь воспитывает своих детей по тем же правилам, как его самого воспитывал отец. Он себя не щадит, но и от него пощады не жди, если совершил какую-нибудь провинность. Как же после этого детям и племянникам не бояться его?! Если ты умный мальчик, то должен радоваться, что я напоминаю тебе об этом; если ты глуп, то ругаешь меня в душе невесть как, хотя тебе и неудобно высказать это вслух!

Пока происходил этот разговор, пришла жена Лай Да, а следом за нею появились жена Чжоу Жуя и жена Чжан Цая, у которых были кое-какие дела к Фын-цзе.

– Ты что, за своей свекровью пришла? – спросила Фын-цзе у жены Лай Да.

– Нет, не за ней, – ответила та. – Я пришла узнать, не удостоите ли вы, госпожа, а также барышни нас своим посещением?

– О-хо-хо! Да я совсем сдурела! – воскликнула мамка Лай. – Самого-то главного я не сказала, а завела речь о «залежалом зерне и гнилом кунжуте»![151] Ведь мой внук назначен на должность, все родные и друзья хотят его поздравить, и нам приходится устраивать угощение. Вот я и думала, что неудобно праздновать только один день и не пригласить на угощение всех. Помня, что нам досталось счастье лишь благодаря нашим хозяевам, мы решили пировать целых три дня, даже если бы нам пришлось разориться. На первый день мы расставим в нашем скромном саду несколько столов, соорудим сцену для актеров и пригласим старую госпожу, госпожу Ван, госпожу Син, невесток и барышень; кроме того, несколько столов мы решили поставить в большом зале, там тоже соорудить сцену для актеров и пригласить туда господ, чтобы придать блеск нашему празднеству. На второй день мы пригласим родных и друзей, а на третий – всех своих знакомых из дворцов Жунго и Нинго… Воспользуемся озаряющим нас великим счастьем наших хозяев и повеселимся три дня!

– Когда вы решили устроить празднество? – спросили ее Ли Вань и Фын-цзе. – Мы непременно будем у вас. Но только не ручаемся, поедет ли старая госпожа.

– Мы избрали четырнадцатое число и глубоко надеемся, что наши господа окажут нам честь своим посещением, – поспешно проговорила жена Лай Да, опередив свою свекровь.

– Насчет других не знаю, но сама я непременно приду, – еще раз заверила Фын-цзе. – Только давайте заранее уговоримся, что никаких поздравлений и подарков от меня не будет, я немного посижу, поем и сразу уйду. Так что уж не осудите!

– Что вы такое говорите, госпожа? – улыбнулась жена Лай Да. – Одно то, что вы останетесь довольны нашим угощением, будет для нас не меньшим счастьем, чем если бы нам подарили двадцать или тридцать тысяч лян серебра!

– Я только что была у старой госпожи и приглашала ее, – вставила мамка Лай. – Старая госпожа обещала непременно прийти, и уже одно это означает, что она меня уважает!

С этими словами она поднялась с места, еще несколько раз попросила Фын-цзе, чтобы она пришла, и собралась уходить. Но в этот момент она заметила в комнате жену Чжоу Жуя. Стукнув себя по лбу, словно она что-то вспомнила, мамка Лай спросила:

– Мне хотелось узнать, госпожа, в чем провинился сын тетушки Чжоу? Почему его выгнали?

– Я уже давно хотела об этом поговорить, но дел было много, и я все забывала, – с улыбкой ответила Фын-цзе. – Тетушка Лай, когда вернетесь домой, передайте своему мужу, что во дворцах Жунго и Нинго в услугах сына тетушки Чжоу больше не нуждаются, так что пусть он уходит куда угодно.

Жена Лай Да закивала головой, но жена Чжоу Жуя бросилась перед Фын-цзе на колени и стала умолять простить ее сына.

– В чем дело? – поспешно спросила мамка Лай. – Расскажите мне, может быть, я что-нибудь посоветую.

– Вчера был день моего рождения, – стала рассказывать Фын-цзе. – Никто в доме еще не пил вина, а ее малый уже успел налакаться. Он дежурил у ворот, и когда мать прислала мне подарки, он их не принял, не разобрал и не принес в дом. Мало того, он еще начал ругать тех, кто принес подарки! И только после того, как две наших женщины-служанки вышли и уняли его, он соизволил позвать двух слуг, чтобы отнести подарки в дом. Слуги принесли все в сохранности, а он взял один короб с пампушками, споткнулся во дворе и все рассыпал. Потом, когда все разошлись, я послала Цай-мин, чтобы она сделала ему выговор, но он до того обнаглел, что обругал даже ее! Ну что после этого делать с таким негодяем, как не выгнать?

– Вот оно что, оказывается! – воскликнула мамка Лай. – Не обижайтесь, госпожа, за то, что я вам скажу: если он провинился, прикажите побить его, выругайте хорошенько, велите больше никогда так не делать, но выгонять его не стоит. Ведь его нельзя приравнивать к тем слугам, которые родились у вас в доме. Он переехал в ваш дом вместе с госпожой Ван, когда та вышла замуж. Если вы его прогоните, от этого может пострадать честь госпожи Ван! Я думаю, вам следовало бы приказать дать ему несколько палок и предупредить, чтобы впредь такого не повторялось, но выгонять не нужно. Если вы не хотите сделать этого во имя его матери, сделайте хоть во имя госпожи!

– Ну хорошо! – уступила, наконец, Фын-цзе и, обращаясь к жене Лай Да, сказала: – Приведите завтра этого парня сюда и дайте ему сорок палок да предупредите, чтобы больше не пил!

Жена Лай Да кивнула головой. Обрадованная жена Чжоу Жуя хотела поклониться мамке Лай, но жена Лай Да оттащила ее в сторону.

Вскоре старухи ушли. Ли Вань и сестры тоже возвратились в сад.

Вечером Фын-цзе приказала служанкам разыскать оставшиеся от прежнего времени принадлежности для живописи и отнести их в сад. Бао-чай все тщательно пересмотрела, из принесенного оказалась пригодной лишь половина.

На следующий день был составлен список недостающего, и его вручили Фын-цзе, которая должна была все купить. Но об этом мы подробно рассказывать не будем.

И вот, наконец, прогрунтованный холст с нанесенным на нем эскизом был доставлен Си-чунь. Бао-юй все время находился возле Си-чунь и помогал ей. Иногда к ним приходили Тань-чунь, Ли Вань, Ин-чунь и Бао-чай. Они наблюдали, как продвигается картина, и, немного поболтав, уходили.

Погода становилась все холоднее, ночи удлинялись, и Бао-чай вечерами часто ходила к матери поговорить, беря с собой рукоделие. Днем она дважды навещала матушку Цзя, где ей приходилось притворяться веселой и сидеть в компании. В свободное время она иногда приходила к сестрам поболтать. Таким образом, почти все время у нее было занято, и она ложилась спать только в третью стражу.

Что касается Дай-юй, то осенью и весной она постоянно болела. Кроме того, этой осенью она переутомилась, так как ей пришлось гулять и веселиться больше обычного, потому что матушка Цзя участвовала во всех празднествах. Все это привело к тому, что в последнее время у Дай-юй начался сильный кашель и ей стало хуже, чем когда-либо прежде. Она совершенно перестала выходить из дому, все время лежала у себя в комнате и принимала лекарства. Когда ей становилось особенно грустно, она хотела, чтобы ее посещали сестры. Но как только они приходили, она не могла произнести и нескольких слов и сразу раздражалась. Все понимали ее состояние, поэтому старались не обижать, и никто не укорял ее за то, что она пренебрегала правилами приличия, когда принимала гостей.

Однажды Бао-чай пришла навестить ее. Речь зашла о болезни Дай-юй.

– Тебя посещают несколько врачей, ты принимаешь лекарства, но ничто не помогает, – заметила Бао-чай. – Надо пригласить более опытного врача. Неужели ты не хочешь выздороветь? Или тебе хочется каждую весну и осень болеть? Так не годится!

– Моя болезнь неизлечима, никакие врачи не помогут мне, – ответила Дай-юй. – Это ясно видно по мне, даже когда я здорова, не говоря уже о времени, когда я больна!

– Об этом я и хотела поговорить, – возразила Бао-чай. – Древняя пословица гласит: «Живет тот, кто ест хлеб!» А ты постоянно кушаешь так, что тебе не может прибавиться ни телесной, ни духовной силы! Нехорошо!

– «Жизнь и смерть определяются судьбой, богатство и знатность дает Небо», – ответила Дай-юй. – Человеческая сила ничто не может изменить! Сейчас я чувствую себя хуже, чем в прошлые годы.

За время этого разговора Дай-юй несколько раз кашляла.

– Вчера я видела рецепт, который прописал тебе доктор, – промолвила Бао-чай. – Мне кажется, там слишком много женьшеня и циннамона. Хотя говорят, что эти снадобья подкрепляют дух, я считаю, что не стоит ими чересчур увлекаться. Мне кажется, самое главное для тебя – вылечить желудок и успокоить печень. Как только огонь печени утихнет, желудок поправится, и пища будет идти тебе на пользу. Я советую тебе: каждое утро, как только встанешь, возьми два ляна ласточкиных гнезд, пять цяней сахарных леденцов и прикажи сварить отвар, и если ты привыкнешь пить его, он подействует лучше всякого лекарства и прибавит тебе сил.

– Ты всегда добра к другим, – со вздохом проговорила Дай-юй. – Я же очень мнительна и все время думала, что ты хитришь. Но в тот день, когда ты говорила, как нехорошо читать неприличные книги, и утешала меня, я поняла, что ты добрая, и это очень меня взволновало! Я ошибалась в тебе и заблуждалась вплоть до нынешнего дня! Мне уже пятнадцать лет, но с тех пор как моя мать покинула сей мир, оставив меня одну, без сестер и братьев, никто не разговаривал со мной так, как ты в тот день. Недаром Сян-юнь тоже говорит, что ты добрая. Раньше, когда я слышала, как она тебя хвалит, я была недовольна! Но тогда я на себе испытала твою доброту! Я никогда ни в чем не давала тебе спуску, но ты, невзирая на это, ласково обращалась со мной и наконец убедила меня, что я в тебе ошиблась! Если б я не заметила твою искренность, я бы сейчас не сказала тебе то, что говорю. Вот ты советуешь ежедневно пить отвар из ласточкиных гнезд! Достать их, конечно, можно. Но здоровье у меня плохое, болезнь вспыхивает каждый год, и вряд ли будет какая-нибудь польза. И так уже с приглашением врачей, приготовлением лекарств из женьшеня и циннамона я перевернула вверх дном весь дом. А если я еще начну варить новый отвар из ласточкиных гнезд?! Бабушка, тетя и Фын-цзе, разумеется, ничего не скажут, но вся прислуга будет ворчать, что со мной много хлопот. Сама подумай! Наши домочадцы знают, что старая госпожа любит брата Бао-юйя и сестру Фын-цзе, и смотрят на них, как тигры, и за глаза говорят о них всякие пакости. Что же ожидать мне? Ведь я не принадлежу к числу здешних господ, не имею никакой поддержки и опоры, и у меня здесь только временное убежище. Прислуга и так меня ненавидит, к чему навлекать на себя еще и проклятия?

– Уж если на то пошло, то и мое положение не лучше твоего, – возразила Бао-чай.

– Ну как ты можешь сравнивать меня с собой? – воскликнула Дай-юй. – У тебя есть мать, старший брат, вы здесь ведете торговлю, владеете домами, на родине у вас тоже есть дома и земли. Вы живете в гостях у своих родственников, ни в чем от них не зависите и можете уехать, как только пожелаете. У меня же нет ничего, я и одеваюсь, и ем, и пью – все за счет родных, и на меня они тратят столько же, сколько на своих дочерей. Ну скажи, разве это не вызывает ненависть со стороны ничтожных людишек?

– Какие же тут расходы! – воскликнула Бао-чай. – В крайнем случае им придется истратить немного на твой свадебный убор, но пока об этом печалиться нечего!

При этих словах щеки Дай-юй залились стыдливым румянцем.

– Я считала тебя серьезной, а ты вздумала надо мной насмехаться! – произнесла она. – Я все рассказала тебе потому, что надеялась найти у тебя сочувствие!

– Правда, я только что пошутила, но вместе с тем это вполне серьезно, – ответила Бао-чай. – Однако не беспокойся, пока я здесь, я тебя не покину и буду всегда с тобой коротать время. Если у тебя возникнут какие-нибудь затруднения или кто-нибудь обидит тебя, говори прямо мне, я сделаю все, чтобы тебе помочь. Хотя у меня и есть старший брат, но ты сама знаешь, какой он! В действительности у меня есть только мама, и мне немногим лучше, чем тебе. Если можно так выразиться, мы больны одной болезнью и поэтому жалеем друг друга. Ты умная девушка, зачем тебе все время испускать «вздохи Сыма Ню»?[152] То, что ты мне сейчас говорила, тоже верно, ибо всегда лучше не утруждать никого понапрасну. Завтра я пойду домой и поговорю с мамой – возможно, у нас еще есть ласточкины гнезда, тогда я пришлю тебе несколько лянов. Вели своей служанке каждый день готовить тебе отвар – тогда не придется никого беспокоить.

– Это все, конечно, мелочь, но я тебе признательна, что ты так обо мне заботишься, – вновь улыбнулась Дай-юй.

– Стоит ли упоминать об этом?! – возразила Бао-чай. – Мне только очень грустно, что не удается всем услужить!.. Впрочем, ладно, ты уже утомилась, и я уйду.

– Приходи вечером, еще побеседуем, – попросила на прощание Дай-юй.

Бао-чай пообещала исполнить ее просьбу и вышла из комнаты. Но об этом мы больше рассказывать не будем.

Между тем Дай-юй выпила несколько глотков рисового отвара и снова легла в постель. Солнце начало клониться к закату. Неожиданно небо нахмурилось, в листьях деревьев зашелестели капли дождя. Это был мелкий осенний дождь, вокруг стало уныло и мрачно. Наступило время сумерек, тьма еще больше сгустилась, и унылый шум дождя в ветвях бамбука заставил Дай-юй острее ощутить свое одиночество. Она знала, что Бао-чай из-за дождя не придет, встала с постели и взяла первую попавшуюся под руку книгу. Это было «Собрание рукописей народных напевов», среди которых оказались песни «Осенняя печаль одинокой женщины» и «Грусть расставания». Волнение охватило Дай-юй, она не могла удержаться, чтобы не сочинить стихотворение, взяла кисть и быстро написала стих в подражание «Расставанию» и «Цветам на реке в лунную весеннюю ночь», назвав его «Ненастный вечер у осеннего окна». В этих стихах говорилось:

Дай-юй снова перечитала стихи, отложила в сторону кисть и собиралась лечь спать, но в этот момент вошла девочка-служанка и доложила:

– Пришел второй господин Бао-юй.

Дай-юй не успела ответить, как на пороге появился и сам Бао-юй. На голове его была широкополая бамбуковая шляпа, на плечи накинут дождевой плащ из травы.

– Откуда такой рыболов? – завидев его, с улыбкой спросила Дай-юй.

– Как себя чувствуешь? Тебе лучше? – не отвечая на вопрос, осведомился Бао-юй. – Лекарство пила? Как аппетит?

Он снял шляпу, сбросил с плеч плащ и, подняв лампу, осветил им лицо Дай-юй. Другой рукой он заслонил себе глаза, чтобы свет не слепил его.

– Сегодня вид у тебя немного лучше, – произнес он, внимательно присмотревшись.

Дай-юй заметила, что Бао-юй одет в короткий халат из красного шелка, подпоясанный широким поясом, который одновременно служил полотенцем для вытирания пота, в зеленые шелковые штаны, а на ногах его – простые носки с золотой и шелковой вышивкой и домашние туфли, расшитые бабочками, порхающими среди цветов.

– Как ты мог прийти в таких туфлях? – воскликнула обеспокоенная Дай-юй. – Ведь идет дождь! Скорее снимай их и просуши!

– Я пришел в деревянных башмаках, – с улыбкой ответил ей Бао-юй, – но на террасе их снял.

Дай-юй осмотрела его шляпу и плащ. Такой тонкой и искусной работы ей никогда прежде не приходилось видеть, и она спросила Бао-юйя:

– Из какой травы сделан твой плащ? Она даже не торчит, как иглы у ежа!

– Плащ, шляпу и ботинки прислал мне в подарок Бэйцзинский ван, – ответил Бао-юй. – В таком наряде он сам ходит во время дождя. Если хочешь, я достану и тебе такое одеяние!.. Что касается остального наряда, то он весьма обычен. Наибольший интерес представляет шляпа. Самую макушку у нее можно снять, и останутся только одни поля, а зимой во время снегопада их можно прикрепить застежкой к шапочке. Такие шляпы могут носить и мужчины, и женщины, и если хочешь, я пришлю тебе такую шляпу, можешь носить ее зимой.

– Мне она не нужна, – ответила Дай-юй. – Если я буду ее носить, меня примут за одну из тех рыбачек, какие выступают на подмостках и каких рисуют на картинках!..

Но едва она произнесла эти слова, как сразу спохватилась, что нечто подобное она только что сказала Бао-чай. Она вся зарделась от стыда, обхватив голову руками, прижалась лицом к столу и тут же закашлялась.

Бао-юй не обратил на слова Дай-юй никакого внимания. Однако он заметил на столе стихи, взял их, прочел и не смог удержаться от одобрительных восклицаний.

Дай-юй стремительно вскочила с места, выхватила у него бумагу и стала жечь над лампой.

– Все равно я запомнил, – с улыбкой сказал Бао-юй.

– Я хочу отдохнуть, – бросила в ответ Дай-юй. – Уходи, пожалуйста, придешь завтра!

Бао-юй вытащил из-за пазухи золотые часы величиной с грецкий орех и посмотрел на них – стрелка указывала девять часов.

– Да, тебе надо отдыхать, – проговорил он, пряча часы, – я тебя опять потревожил.

С этими словами он накинул плащ и направился к выходу, но неожиданно обернулся:

– Если хочешь что-нибудь поесть, скажи мне! Я завтра сообщу бабушке, и она велит все прислать. Это лучше, чем спорить с глупыми бабами-служанками.

– Ладно, я подумаю на досуге и завтра тебе скажу, – пообещала Дай-юй. – А теперь уходи скорее, дождь усилился. У тебя есть провожатые?

– Есть! – отозвались за Бао-юйя женщины. – Уж и фонарь зажгли, и зонт раскрыли, только ждем господина!

– И в такую погоду они вздумали зажигать фонарь! – воскликнула Дай-юй.

– Ничего, это «бараний рог», – ответил ей Бао-юй, – он не боится дождя.

Дай-юй, не слушая его, сняла с полки круглый стеклянный фонарик, приказала зажечь в нем восковую свечу, а затем протянула Бао-юйю со словами:

– Этот фонарь посветлее, его специально зажигают во время дождя.

– Такой фонарь у меня тоже есть, – возразил Бао-юй, – но я приказал не зажигать его, а то можно поскользнуться и разбить.

– По-твоему, лучше, чтоб разбился человек? – спросила Дай-юй. – Ведь ты не привык ходить в деревянных башмаках! Если уж ты так боишься поскользнуться, пусть служанки несут фонарь! Мой фонарь легче твоего, я всегда беру его с собой во время дождя. Возьми его, а завтра мне пришлешь!.. Если разобьешь, не беда! Я только не понимаю, почему ты вдруг стал скрягой, который «готов разрезать себе живот, чтобы спрятать жемчуг»?

Бао-юй молча принял у нее фонарь и вышел. Впереди него шли две женщины с раскрытым зонтом и несли фонарь «бараний рог», а позади следовали девочки-служанки с раскрытым зонтом. Бао-юй отдал фонарь, который ему вручила Дай-юй, одной из девочек-служанок и сам пошел рядом с нею.

Но едва ушел Бао-юй, как в комнату Дай-юй вошли служанки со «двора Душистых трав» – тоже с фонарем и зонтом – и, протягивая Дай-юй пакет с ласточкиными гнездами и белоснежным сахаром, сказали:

– Это лучше покупного. Наша барышня посылает это вам, а когда все используете, она пришлет еще.

– Очень вам благодарна! – ответила Дай-юй, позвала служанок и приказала им угостить женщин чаем.

– Мы чай пить не будем, у нас дела, – ответили они.

– Я знаю, что вы очень заняты, – с улыбкой отвечала им Дай-юй. – Ведь сейчас прохладно, ночи длинные, что же вам делать, как не играть в карты и пить вино?

– Не буду обманывать вас, барышня, – сказала одна из женщин, – в этом году мне повезло! Каждую ночь у ворот дежурит несколько человек, а спать во время дежурства нехорошо, и поэтому мы каждый вечер собираемся и играем. Тут и до смены своей досидишь, и тоску разгонишь! Все игры сегодня возглавляю я, так что мне надо спешить! К тому же ворота в сад уже заперты.

– Извините, что из-за меня вы оторвались от дела, – проговорила Дай-юй, – ведь вам пришлось мокнуть под дождем! Идите, пожалуйста, я не буду мешать вам разбогатеть!

Она приказала своим служанкам дать женщинам по нескольку сот монет и налить им вина, чтобы они согрелись.

– Не расходуйтесь на угощение, – сказали ей женщины. Они поклонились Дай-юй, взяли деньги, которые им предложили, и, раскрыв зонты, ушли.

Цзы-цзюань, принявшая у них ласточкины гнезда, переставила лампу, опустила на дверь занавеску и помогла Дай-юй улечься спать.

Лежа на высокой подушке, Дай-юй не могла уснуть, она все время думала о том, что у Бао-чай есть мать и старший брат, и завидовала ей. Потом мысли ее перенеслись к Бао-юйю, который всегда ласково относился к ней, и ей стало странно, почему она до сих пор относится к нему с подозрением. Потом снова ее внимание привлек дождь, шумевший в листьях бамбука и бананов, она почувствовала холод, проникавший через шелковый полог, ей стало грустно, и из глаз ее невольно потекли слезы. Лишь когда настало время четвертой стражи, она уснула. Но о том, как прошла эта ночь для Дай-юй, мы рассказывать не будем.

Если вам любопытно узнать, что происходило потом, загляните в следующую главу.

章节结束