После ухода матушки Цзя и госпожи Ван сестры возвратились в сад и сели ужинать.

Бабушка Лю, держа за руку внука, подошла к Фын-цзе и сказала:

– Завтра утром мне надо вернуться домой. Я прожила у вас всего три дня, но за это время успела повидать то, чего никогда не видывала, услыхать то, чего прежде не слыхивала, и поесть то, чего в жизни не едала. Я убедилась, что старая госпожа, молодые барышни и девушки, которые прислуживают в комнатах, сочувствуют бедным и жалеют старых! Как все обо мне заботились! Когда я буду уходить, подарите мне лишь немного благовоний, и я каждый день буду воскуривать их и молиться Будде, чтобы он всем вам послал долгую жизнь! Этим я хочу выразить вам свою признательность!

– Не очень-то радуйся, – с улыбкой прервала ее Фын-цзе. – Ведь это из-за тебя старую госпожу продуло ветром, и сейчас она лежит больная. Моя Да-цзе тоже простужена и вся горит.

– Старая госпожа уже в преклонном возрасте и быстро утомляется! – вздохнула бабушка Лю.

– Она никогда еще так не веселилась, как вчера, – заметила Фын-цзе. – Раньше она тоже приходила в сад, но, бывало, лишь немного погуляет, заглянет в одно-два места и уходит. А вчера ради тебя ей захотелось устроить большое гуляние – вот она и обошла больше половины сада, потом ты пропала, и пока я ходила тебя искать, госпожа Ван дала Да-цзе пирожного, та съела его прямо на ветру и заболела.

– Наверное, ваша дочка не очень часто бывает в саду, – проговорила старушка. – Это не то что деревенские дети, которые едва вырвутся из дому, все кладбища вокруг деревни обегают. Возможно, вашу девочку продуло ветром, но могло случиться и другое: ведь она очень чистенькая и красивая и могла привлечь какого-нибудь злого духа. По-моему, над нею надо почитать заклинательную книгу, чтобы изгнать наваждение.

Эти слова точно пробудили Фын-цзе. Она тут же приказала Пин-эр достать «Записки в яшмовой шкатулке»[145] и велела Цай-мин читать.

Цай-мин перелистала книгу, открыла нужную страницу и прочла:

«К тому, кто заболевает в двадцать пятый день восьмого месяца, болезнь приходит с юго-востока и вызывается духом повесившейся девушки либо встречей с духом цветов. Если сжечь сорок бумажных монет в сорока шагах к юго-востоку от того места, где находишься, обретешь великое счастье».

– В самом деле, так и есть! – воскликнула Фын-цзе. – Разве у нас в саду нет духа цветов? Может быть, и старая госпожа с ним повстречалась?

Фын-цзе распорядилась принести две пачки бумажных денег, велела двум служанкам сжечь их и произнести заклинания, чтобы отогнать наваждение от матушки Цзя и Да-цзе.

Вскоре Да-цзе перестала метаться и спокойно уснула.

– У тебя и вправду большой жизненный опыт! – восхищенно заметила Фын-цзе, обращаясь к бабушке Лю. – Наша Да-цзе постоянно болеет, и мы не могли понять, в чем причина.

– Это бывает, – спокойно произнесла бабушка Лю. – В богатых и знатных семьях дети всегда изнеженные и, разумеется, не могут переносить лишений. Кроме того, девочка ваша мала, и вы ее слишком балуете. Я советовала бы вам, госпожа, поменьше нежить ее и баловать, и все будет хорошо.

– Да, это верно, – согласилась Фын-цзе. – Я вот вспомнила, у девочки до сих пор нет еще настоящего имени! Придумай ей имя на счастье, чтобы она прожила столько лет, сколько ты! Ведь вы, люди деревенские, несмотря на бедность, живете очень долго, и я думаю, если моей дочке имя даст бедный человек, это поможет отогнать от нее всех злых духов!

Бабушка Лю сначала задумалась, но потом улыбнулась и спросила:

– Позвольте узнать, в какой день родилась ваша девочка?

– В том-то и дело, что она родилась в несчастливый день, – ответила Фын-цзе. – День ее рождения совпадает с седьмым днем седьмого месяца*.

– Вот и хорошо – зовите ее Цяо-цзе, то есть «удача», – тотчас сказала бабушка Лю. – Получится так, как в пословице «Яд побеждают ядом, огонь побеждают огнем». Если вы дадите ей это имя, госпожа, ручаюсь, девочка проживет долго. Ведь каждый человек, становясь взрослым, обзаводится семьей и должен уметь всякое несчастье обращать в счастье, а все это зависит от удачи, то есть от «цяо», которое входит в ее имя.

Обрадованная Фын-цзе стала благодарить бабушку Лю:

– Я только молю, чтобы твое предсказание сбылось!

С этими словами она подозвала к себе Пин-эр и приказала ей:

– Завтра у нас дела, и я боюсь, что мы не сумеем урвать свободную минуту, поэтому приготовь сейчас вещи, которые мы собирались подарить бабушке Лю, а то ей завтра рано утром уходить.

– Не расходуйтесь на меня, госпожа, – заволновалась старушка, – я и так за эти дни доставила вам немало хлопот, и если вы еще станете делать мне подарки, у меня совсем будет неспокойно на душе!

– Пустяки, я подарю тебе самые простые вещи, – обещала Фын-цзе. – Но какими бы они ни были, возьми их с собой: принесешь домой, покажешь соседям – они полюбуются и как будто сами в городе побывают.

Пока Фын-цзе разговаривала с бабушкой Лю, к ним подошла Пин-эр и сказала:

– Бабушка, идите сюда, я покажу вам подарки.

Старушка торопливо последовала за Пин-эр в соседнюю комнату и увидела на кане кучу всевозможных вещей.

Пин-эр брала одну вещь за другой, показывала бабушке Лю и говорила:

– Вот кусок синего шелка, который вы вчера просили, а к нему наша госпожа дарит кусок белого шелка на подкладку. А вот из этих двух кусков можно сшить кофту или юбку – такой шелк для всего подойдет. В этом свертке два куска шелкового полотна, из него можно сшить платья к Новому году. Это миска с пирожками, с начинкой из разных фруктов. Эти пирожки испекли у нас, вы их уже пробовали, но есть и такие, которые вы не ели. Приедете домой, пригласите гостей, разложите пирожки по тарелкам и устройте угощенье. Я думаю, такие пирожки лучше, чем покупные. В эти два мешка, в которых вы приносили нам овощи, мы насыпали рис с императорских полей, такой рис есть далеко не у всех. А здесь фрукты, собранные в нашем саду, и фрукты сухие. А в этом свертке и в этом – по пятьдесят лян серебра, всего – сто. Это от госпожи Ван; она велела подарить вам деньги, чтобы вы могли открыть торговлю либо купить себе несколько му земли и заняться собственным делом, а не выпрашивать помощь у родных и друзей! И наконец, в этом пакете восемь лян серебра от нашей госпожи Фын-цзе.

После этого Пин-эр сделала небольшую паузу, улыбнулась и добавила:

– А вот эти два халата и две юбки, четыре платка и один клубок шерстяных ниток дарю вам я. Одежда уже не новая, но я ее немного раз надевала. Если вы откажетесь, я не посмею уговаривать вас.

Всякий раз, когда Пин-эр называла новую вещь, бабушка-Лю благодарила Будду, но когда дело дошло до скромных подарков Пин-эр, она не выдержала и воскликнула:

– Да что вы, барышня! Ведь это такие прекрасные вещи, как я могу ими побрезговать? Разве я могла бы купить что-нибудь подобное, даже если бы у меня водились деньги! Но только одно меня смущает: взять их – нехорошо, отказаться – вы обидитесь!

– Пустяки, – засмеялась Пин-эр, – мы свои люди! Берите все, что вам дают, но и я кое-что у вас попрошу. Когда наступит конец года, принесите нам сушеных овощей, чечевицы, тыкв, баклажан и других овощей, какие у вас найдутся. Это у нас все любят – и хозяева, и слуги. А об остальном не беспокойтесь!

Старушка на все поддакивала и благодарила за оказанные ей милости.

– А теперь идите спать и ни о чем не думайте, – посоветовала ей Пин-эр, – я все сама для вас соберу и оставлю здесь. Утром слуги наймут повозку, и никаких хлопот вам не будет, все довезут домой.

Бабушка Лю совершенно растрогалась, пошла поблагодарить Фын-цзе, а затем отправилась отдыхать в дом матушки Цзя, куда ее пригласили. Встав на следующий день рано утром, она хотела распрощаться и уйти, но матушка Цзя в это время чувствовала недомогание и велела послать за доктором.

– Доктор приехал, – вскоре доложила служанка.

Одна из мамок попросила матушку Цзя лечь на кровать и закрыться пологом.

– Я же стара, – возразила матушка Цзя. – Неужели я должна прятаться от доктора? Не опускайте полог, пусть он так осматривает.

Цзя Чжэнь, Цзя Лянь и Цзя Жун ввели доктора Вана. Но он чувствовал смущение, поэтому не посмел идти по главной лестнице, а прошел сторонкой и, следуя за Цзя Чжэнем, поднялся на террасу. Две служанки подняли дверную занавеску, и навстречу ему вышел Бао-юй.

Доктор Ван проследовал в комнату и увидел матушку Цзя, одетую в шубу из меха барашка; выпрямившись, она сидела на низенькой тахте. Возле нее стояли молоденькие девочки-служанки, еще не отпускавшие волосы, и держали в руках мухогонки и полоскательницы. По обе стороны расположилось несколько пожилых мамок с опахалами в руках. Остальные служанки в разноцветных платьях и головных уборах спрятались за пологом. Доктор Ван, не смея поднять глаз, торопливо приблизился к матушке Цзя и спросил, как она себя чувствует.

Матушка Цзя оглядела доктора с головы до ног и по его костюму чиновника шестого класса поняла, что перед ней придворный лекарь.

Она в свою очередь приветствовала доктора, а затем, обращаясь к Цзя Чжэню, спросила:

– Как зовут господина придворного?

– Его фамилия Ван, – поспешил ответить Цзя Чжэнь.

– Когда-то при дворе служил доктор Ван Цзюнь-сяо, который замечательно определял болезни по пульсу, – заметила матушка Цзя.

– Это мой дядя, – ответил доктор, слегка поклонившись и сдерживая улыбку.

– Вот как! – радостно воскликнула матушка Цзя. – Оказывается, мы с вами старые знакомые!

Она протянула доктору руку, опустив ее на подушечку, которую подложили ей служанки. Одна из женщин принесла табуретку и поставила ее немного наискось возле столика. Доктор Ван опустился на нее, закинул ногу на ногу, склонил набок голову, долго щупал пульс, а потом вдруг поднялся и вышел.

– Доктор, наверное, утомился, – высказала предположение матушка Цзя. – Брат Цзя Чжэнь, угости его чаем, да хорошенько!

Цзя Чжэнь и Цзя Лянь бросились следом за доктором и повели его в кабинет.

– У почтенной госпожи никаких болезней нет, – сказал им там доктор Ван. – Она просто немного простудилась. Лекарство ей пить незачем, пусть поменьше потребляет жидкостей да находится в тепле, и все пройдет. Я выпишу рецепт, и если ей понравится лекарство, пусть принимает.

Доктор Ван составил рецепт, выпил чаю и собрался прощаться, но в это время вошла нянька с Да-цзе на руках.

– Господин Ван, – попросила она, – осмотрите нашу барышню.

Доктор подошел к няньке, положил свою руку на ручку Да-цзе, другой рукой пощупал ее лобик и велел девочке высунуть язык. Затем улыбнулся.

– Если я скажу, что нужно делать, девочка, наверное, будет ругать меня, но ей нужно лишь поголодать немного, а лекарства ни к чему, я пришлю пилюли. Пусть она проглотит их перед сном с имбирным отваром, и все будет в порядке.

С этими словами доктор поклонился и вышел. Цзя Чжэнь взял рецепт, снова вошел к матушке Цзя и передал ей слова врача. Затем он положил рецепт на стол и вышел. О том, что произошло после того, мы рассказывать не будем.

Когда доктор Ван ушел, госпожа Ван, Ли Вань, Фын-цзе и Бао-чай вышли из-за полога. Госпожа Ван немного посидела возле матушки Цзя, а затем удалилась к себе.

Бабушке Лю здесь больше нечего было делать, и она стала прощаться с матушкой Цзя.

– Приходи в свободное время, – сказала ей матушка Цзя и, обращаясь к Юань-ян, приказала: – Проводи бабушку Лю, да как следует. Мне нездоровится, я не могу сама ее проводить.

Бабушка Лю поблагодарила матушку Цзя за прием и вышла вместе с Юань-ян. Они спустились в прихожую, и Юань-ян, указывая пальцем на сверток, проговорила:

– Здесь несколько платьев, которые дарит тебе старая госпожа. Эти платья можешь носить сама, а если не хочешь, отдай кому угодно. Они у нас лежат без пользы. Вот госпожа и велела подарить их тебе. Эти платья ни разу не надевали даже домашние! А в этой чашке фрукты, запеченные в тесте, которые ты хотела попробовать. В этом пакете лекарства, о которых ты говорила – тычинки сливы, мазь от нарывов и пилюли, «сохраняющие жизнь». Каждое лекарство завернуто в рецепт, затем упаковано в сверток. В этих двух свертках безделушки.

С этими словами Юань-ян вынула из кошелька два слитка серебра, один прямой, как кисть для письма, другой кривой, как жезл «жуй», показала их бабушке Лю и улыбнулась:

– Кошелек возьми себе, а серебро оставь мне!

Радость бабушки Лю не знала границ. Она уже несколько тысяч раз успела помянуть Будду и, услышав слова Юань-ян, с готовностью воскликнула:

– Оставьте, пожалуйста, себе, барышня!

То, что бабушка Лю приняла ее шутку всерьез, рассмешило Юань-ян, она положила серебро на место и снова улыбнулась:

– Я просто с тобой пошутила. У меня своего серебра достаточно. Возьми эти слитки себе, а в конце года можешь подарить их детям.

Пока они разговаривали, вошла девочка-служанка, которая принесла для бабушки Лю чашку из фарфора Чэнхуа.

– Это вам прислал второй господин Бао-юй, – сообщила она.

– Как все это понять? – воскликнула бабушка Лю. – И в каком только из своих воплощений я заслужила такое счастье?!

Она приняла чашку, а Юань-ян продолжала:

– Когда ты купалась, я дала тебе свое платье. Если ты не побрезгуешь, я подарю тебе еще несколько.

Бабушка Лю снова рассыпалась в благодарностях. Юань-ян действительно достала несколько платьев и присоединила их к вещам, предназначенным для бабушки Лю.

Старушка хотела еще раз пойти в сад попрощаться с Бао-юйем и барышнями и поблагодарить их, а затем навестить госпожу Ван, но Юань-ян удержала ее:

– Не нужно! В это время они не принимают. Я передам им от тебя поклон. Когда будешь свободна, приходи к нам снова!

Затем она подозвала женщину-служанку и приказала ей:

– Пойди ко вторым воротам и позови двух мальчиков-слуг, пусть они помогут бабушке перенести вещи.

Женщина кивнула и вышла с бабушкой Лю. Они вместе отправились к Фын-цзе, собрали вещи и приказали мальчикам-слугам перенести их в повозку. Проводив бабушку Лю до повозки, служанка вернулась обратно.

Между тем Бао-чай и остальные сестры позавтракали и отправились к матушке Цзя справиться о здоровье. Возвращаясь обратно, Бао-чай у развилки дорог остановила Дай-юй и сказала:

– Пойдем со мной, я хочу у тебя кое-что спросить.

Дай-юй ничего не ответила, только улыбнулась и отправилась следом за нею во «двор Душистых трав». Войдя в дом, Бао-чай опустилась на стул и с улыбкой спросила:

– Почему ты не становишься передо мной на колени? Я тебя собираюсь судить!

– Посмотрите-ка! Бао-чай сошла с ума! – воскликнула Дай-юй, не поняв сразу, в чем дело. – За что меня судить?

– Ты такая воспитанная девочка! Такая скромница, которая никогда не выходит за ворота дома! – холодно усмехнулась Бао-чай. – А какие речи ты ведешь? Признавайся начистоту!

Дай-юй снова ничего не поняла и лишь недоумевающе улыбнулась. Однако в душу ее закралось подозрение.

– Что же я такого говорила? – спросила она. – Что ты на меня клевещешь! Говори, я слушаю!

– И ты еще притворяешься, будто ничего не понимаешь! – воскликнула Бао-чай. – А ну вспомни, что ты говорила вчера во время игры в «застольный приказ»? Я даже не представляю, откуда ты такого набралась.

Дай-юй на минуту задумалась и только теперь вспомнила, что вчера допустила оплошность, процитировав за столом две фразы – одну из «Пионовой беседки», другую – из «Западного флигеля». Она невольно покраснела, бросилась на грудь Бао-чай и, смущенно улыбаясь, стала просить:

– Милая сестра! Я сама не знаю, как это у меня сорвалось с языка. Спасибо, что ты сделала мне замечание, я больше никогда не буду такого говорить!

– Я тоже не знаю, откуда у тебя могли появиться подобные выражения, – с улыбкой промолвила Бао-чай, – но они показались мне очень красивыми, и я решила поговорить с тобой о них.

– Милая сестра, – снова попросила ее Дай-юй, – только никому не рассказывай об этом, а я никогда больше не стану болтать что-либо подобное!

Смущение Дай-юй и та искренность, с которой она говорила, тронули Бао-чай, она прекратила дальнейшие расспросы и повела Дай-юй пить чай.

– За кого ты меня принимаешь? – говорила она. – Ведь я сама люблю шалости. Еще в возрасте семи-восьми лет я доставляла близким немало хлопот. Наша семья принадлежала к числу образованных, мой дедушка очень любил собирать книги. Людей когда-то у нас в доме было много, братья и сестры жили вместе, но никто не любил читать канонические книги. Одни из братьев питали пристрастие к уставным стихам, другие увлекались стансами, поэтому у нас полностью были собраны такие книги, как «Западный флигель», «Лютня», «Сто пьес Юаньских авторов». Братья читали их украдкой от сестер, а мы увлекались ими украдкой от братьев. Потом об этом узнали взрослые, одних из нас поругали, других поколотили, часть книг у нас отняли, часть сожгли. Вот почему с тех пор у нас в семье предпочитают, чтобы девочки оставались неграмотными. Даже мужчинам, которые читают книги, но не понимают их смысла, лучше не читать совсем! А что же говорить о нас, девушках? Конечно, писать иероглифы и сочинять стихи – не наше занятие, а достояние только мужчин. Польза бывает лишь тогда, когда мужчины постигают смысл прочитанных книг и оказывают государству помощь в делах управления. Однако в последнее время о таких людях ничего не слышно – читают все, а толку никакого, люди становятся все хуже и хуже. И это не книги их портят, а наоборот – они сами оскверняют книги! Поэтому лучше пахать и сеять или заниматься торговлей – по крайней мере, от этого меньше вреда. Что же касается нас с тобой, то мы прежде всего должны заниматься вышиванием или прядением, но, как назло, мы знаем несколько иероглифов. Ну а раз уже знаешь иероглифы, читай канонические книги и больше всего опасайся брать в руки книги легкого содержания – чтение их может испортить характер и безвозвратно погубить жизнь!

Бао-чай говорила долго, а Дай-юй сидела, опустив голову, молча прихлебывала чай, мысленно соглашаясь с каждым словом сестры и поддакивая ей.

Беседа сестер была прервана появлением служанки Су-юнь, которая сказала девушкам:

– Госпожа Ли Вань приглашает барышень, чтобы посоветоваться по важному делу. Вторая барышня Ин-чунь, третья барышня Тань-чунь, четвертая барышня Си-чунь, а также барышня Сян-юнь и второй господин Бао-юй уже ожидают вас.

– Какое там дело? – спросила Бао-чай.

– Придем и узнаем, – ответила ей Дай-юй.

Они отправились в «деревушку Благоухающего риса». Там все уже были в сборе. Едва девушки вошли, как Ли Вань первая сказала:

– Наше поэтическое общество только что возникло, а у нас уже выявляются нерадивые, которые отлынивают от своих обязанностей! Четвертая барышня Си-чунь просит отпуск на целый год!

– Понятно! – воскликнула Дай-юй со смехом. – Вчера старая госпожа приказала ей нарисовать наш сад, вот она и воспользовалась этим, чтобы избавиться от лишних хлопот, и просит отпуск!

– Старая госпожа тут ни при чем! – вмешалась Тань-чунь. – Это дело рук бабушки Лю.

– Да, конечно, это все она! – согласилась Дай-юй. – Я только не понимаю, с какой стороны эта старуха приходится нам бабушкой? Было бы правильнее называть ее не бабушкой, а «саранчой»!

Слова Дай-юй вызвали взрыв смеха.

– Простонародные выражения часто срываются с уст второй госпожи Фын-цзе, – вставила Бао-чай. – Но вторая госпожа не очень грамотна и употребляет эти выражения лишь для красного словца. А вот наша Чернобровая, злой язык которой вам хорошо известен, подхватив какое-нибудь простонародное выражение, выбрасывает из него все лишнее, придает ему красивую форму, и если уж приведет его для сравнения, то тут, как в «Чуньцю»*, – ничего не убавишь и ничего не прибавишь! Одним словом «саранча» предельно точно описано все, что произошло вчера! И как она быстро додумывается.

– Твои пояснения не менее метки, чем сами замечания Фын-цзе и Дай-юй! – со смехом сказали ей.

– Я пригласила вас для того, чтобы посоветоваться, на сколько дней мы можем дать Си-чунь отпуск, – продолжала между тем Ли Вань. – Я предложила отпустить ее на месяц, но она обиделась и говорит, что мало. Как ваше мнение?

– Говоря по справедливости, и год не слишком много, – заметила Дай-юй. – Ведь этот сад целый год разбивали, а чтобы его нарисовать, потребуется по крайней мере года два! Вы только подумайте: придется растирать тушь, обмакивать в нее кисть, резать бумагу, подбирать краски да еще…

Но тут Дай-юй не выдержала и сама прыснула со смеху.

– Ну скажите, разве можно не торопясь нарисовать такую картину быстрее чем за два года? – сквозь смех сказала она.

Все захлопали в ладоши и тоже рассмеялись.

– Замечательно! – воскликнула Бао-чай. – А выражение «не торопясь рисовать» совершенно неподражаемо! Ведь если бы Си-чунь не собиралась рисовать, откуда бы мы узнали такое меткое и точное выражение? Перед ним бледнеют все наши вчерашние шутки! Вы только подумайте, в словах Чернобровой на первый взгляд нет ничего особенного, но если вспомнить выражение, они оказываются очень интересными! Меня так разобрал смех, что я не могу двинуться с места!

– Сестра Бао-чай ее поощряет, а она и рада посмеяться надо мной! – обиженно произнесла Си-чунь.

– Я хотела тебя спросить, – дернув ее за рукав, проговорила Дай-юй, – ты собираешься рисовать только сад или думаешь и нас всех изобразить в нем?

– Я хотела нарисовать только сад, – ответила Си-чунь, – но старая госпожа вчера сказала, что может создаться впечатление, будто наш дом пустынный, поэтому она велела изобразить в саду и людей. А я не настолько искусна, чтобы рисовать людей, но отказаться не могла – вот и попала в затруднительное положение.

– Людей рисовать не так уж трудно, – возразила Дай-юй. – А вот изобразить травы и животных, пожалуй, ты не сможешь.

– Опять ты принялась за намеки, – оборвала ее Ли Вань. – Ну зачем на такой картине травы и животные? В крайнем случае можно нарисовать несколько птиц.

– Травы и животные не столь важны, – улыбнулась Дай-юй. – Меня интересует только, как она изобразит «саранчу»? Ведь без нее будет нарушена история, вызвавшая создание картины.

Все расхохотались. Корчась от смеха, Дай-юй схватилась руками за грудь, но тем не менее продолжала:

– Пусть скорее рисует, я уже даже послесловие к ее картине придумала. А что касается заголовка, то тут как нельзя лучше подойдет «Великое обжорство в обществе саранчи»!

Снова последовал взрыв смеха. Вдруг раздался грохот. Все оглянулись – оказалось, Сян-юнь опрокинулась вместе со стулом.

Надо сказать, что стул, на котором сидела Сян-юнь, был неустойчив, и когда она, покатываясь со смеху, неосторожно откинулась на его спинку, стул не выдержал и вместе с нею перекувырнулся. К счастью, он стоял неподалеку от стены и девушка не упала на пол. Все еще больше развеселились. Бао-юй подскочил к Сян-юнь и помог ей подняться. Смех постепенно прекратился.

Бао-юй бросил на Дай-юй многозначительный взгляд, та его поняла, удалилась во внутреннюю комнату и, сняв с зеркала покрывало[146], посмотрелась в него. Оказалось, у нее растрепались волосы на висках. Тогда она открыла туалетный ящик, в котором Ли Вань хранила туалетные принадлежности, вынула оттуда щеточку для волос и, стоя перед зеркалом, пригладила себе волосы; затем она снова вышла и сказала Ли Вань:

– Я-то думала, что ты позвала нас заниматься вышиванием или наставлять на путь истинный! А оказывается, ты созвала нас, чтобы посмеяться!

– Вы только послушайте, как она над нами насмехается! – воскликнула Ли Вань. – Сама же затеяла всю эту суматоху, вызвала смех, а теперь уверяет, будто я виновата! Ох, как бы я хотела, чтоб тебе попалась строгая свекровь да у мужа было бы несколько коварных сестер, – посмотрела бы я, как бы ты тогда лукавила!

Дай-юй сразу покраснела, дернула Бао-чай за рукав и сказала:

– Ну что ж, дадим ей год отпуска!

– Я хотела бы внести справедливое предложение, – заявила Бао-чай. – Вы знаете, что обитательница «павильона Благоухающего лотоса» умеет рисовать лишь небольшие картинки, да и то примитивные. Как же она сможет изобразить такой большой сад, если не откажется от всех своих посторонних увлечений? Ведь этот сад сам напоминает картину, поэтому, изображая его, надо, чтобы все горки, скалы, деревья, башни, павильоны и прочие строения были выдержаны в пропорциях и походили на подлинные. Перенести их на бумагу кое-как не годится. Поэтому надо строго следить за перспективой, думать о том, что следует выделить и что немного затенить. Если что-нибудь следует добавить – надо добавить, если требуется убавить – нужно убавить, что следует скрыть – надо скрыть, что показать – то показать. Значит, сначала необходимо сделать эскиз, на котором все предварительно соразмерить. Кроме того, все эти башни, террасы, дома и дворы надо строго отделить друг от друга. Если допустить хоть небольшую оплошность, все перила могут покоситься, колонны обвалятся, двери и окна расползутся, ступени разойдутся в стороны – может получиться, что столы полезут на стены, вазы повиснут на занавесках. Разве это не будет смешно? Необходимо также подумать, как расположить людей, чтобы в одном месте не получилось густо, в другом пусто. Нужно точно изобразить платья и кофты, руки и ноги – стоит допустить неосторожное движение кистью, как рука получится опухшей, а нога – кривой. Я уже не говорю о том, что лицо может оказаться искаженным или волосы выдерганными – это мелочь. Мне кажется, что соблюсти такую точность труднее всего. Но все же год отпуска будет многовато, а месяц – мало, так что дадим полгода и приставим в помощь сестре Бао-юйя. Но это не значит, что он может или должен научить ее рисовать – скорее он все испортит, – а просто, если Си-чунь окажется в затруднении или не будет знать, где что расположить, пусть он обращается к художникам и к тем, кто хорошо рисует.

– Совершенно верно! – перебил ее обрадованный Бао-юй. – Чжан Цзы-лян великолепно рисует башни и террасы, Чэн Жи-син неподражаемо пишет портреты красавиц, так что я могу сейчас же пойти и расспросить их, как надо рисовать.

– Я же говорю, что ты вечно суетишься без толку, – прервала его Бао-чай. – Стоит кому-нибудь сказать слово, как ты уже бежишь неизвестно о чем расспрашивать. Погоди, сначала все обсудим, а потом пойдешь. Решим лучше, на чем рисовать!

– У меня дома есть бумага, – вновь не вытерпел Бао-юй, – она совсем белоснежная, и тушь на ней не расплывается.

– Ты просто неисправим! – вновь воскликнула Бао-чай. – На белоснежной бумаге только и можно писать иероглифы, делать наброски или рисовать пейзажи в подражание художникам эпохи династии Южная Сун. То, что эта бумага не впитывает в себя тушь, мешает делать штриховку и производить закраску. Если рисовать на ней сад, тушь будет ложиться плохо и плохо сохнуть. Такую бумагу тратить жалко, особенно если заведомо знаешь, что картина на ней не получится. Прежде чем сооружать этот сад, был составлен подробный план, с точным расположением всех строений. Так что я советую тебе, Бао-юй, сначала попросить у старой госпожи этот план, потом у Фын-цзе кусок плотного шелка такой же величины и все отдать художникам, о которых ты говорил, – пусть они в соответствии с планом сделают на шелку разметку и расставят людей. Они же подберут соответствующие темно-зеленые тона, золотую и серебристую расцветку, чтобы гармония не нарушалась. Но только придется поискать жаровню для приготовления клея, мытья кистей, и еще понадобится большой стол, застланный войлоком. Блюдец и кистей у вас тоже не хватит, придется и их где-то доставать.

– Откуда у меня могут быть такие художественные принадлежности? – замахала руками Си-чунь. – Я рисовала только самой обыкновенной кистью. Да и из красок у меня есть только умбра, гуммигут, охра и кармин. Ну и две кисти для раскраски, вот и все.

– Почему ж ты раньше об этом не говорила? – спросила ее Бао-чай. – У меня все это есть, но я не давала тебе из опасения, что они все равно будут валяться у тебя без дела. Но сейчас я все соберу и, когда понадобится, пришлю… Правда, краски у меня остались лишь на разрисовку вееров, и очень жаль все их расходовать на одну картину. Я составлю список всего необходимого тебе, и мы попросим у старой госпожи. Сама ты, конечно, можешь всего не предусмотреть, поэтому я продиктую, а брат Бао-юй запишет.

Кисть и тушечница у Бао-юйя уже давно были наготове – он тоже опасался, что не запомнит всего, – и как только Бао-чай упомянула, что будет диктовать, он с радостью схватил кисть и стал внимательно слушать.

– Итак, кистей номер первый – четыре штуки, – начала Бао-чай, – кистей второй номер – четыре штуки, кистей третий номер – четыре; больших рисовальных кистей – четыре, кистей среднего размера – четыре, малых кистей – четыре, кистей «клешня южного краба» – десять штук, кистей «малая клешня краба» – десять, кистей «усы и брови» – десять, больших кистей для смешания красок – двадцать, малых кистей для смешания красок – двадцать, плоских кистей – двадцать, кистей «ивовая ветвь» – двадцать; киновари в палочках – четыре ляна, умбры южной – четыре ляна, охры – четыре ляна, черной краски – четыре ляна, зелени – четыре ляна, желтой краски – четыре ляна, свинцовой пудры – четырнадцать коробочек, кармина – двенадцать плиток, красной краски – двести плиток, темно-золотистой краски – двести плиток; клею – четыре ляна, купороса для грунтовки шелка… Впрочем, купорос не понадобится, пусть те молодые люди сами прогрунтуют. Что же касается красок, то их как-нибудь приготовим мы – и развлечемся, и дело сделаем. Тебе на целый век хватит! Кроме того, потребуется еще четыре решета из тонкого шелка, четыре решета из плотного шелка, четыре подставки для кистей, четыре больших и малых ступки, двадцать больших чашек, десять тарелочек по пять вершков в поперечнике, двадцать фаянсовых блюдец по три вершка в поперечнике, две жаровни, два больших и два малых глиняных горшка, два больших фарфоровых стакана, два новых ведра для воды, четыре мешка из белой материи длиною в один чи, двенадцать цзиней ивового угля, деревянный ящик с тремя отделениями, один чжан шелка, два ляна свежего имбиря, полцзиня сои…

– Один чугунный котел и скребок для чистки накипи, – улыбаясь, добавила Дай-юй.

– А это для чего? – удивилась Бао-чай.

– Ты заказываешь свежий имбирь и сою, а я прошу котел, у нас получится очень вкусная краска, – объяснила Дай-юй.

Все рассмеялись.

– Чернобровая, ну что ты в этом понимаешь! – улыбнулась Бао-чай. – Ведь фаянсовые блюдца и чашки не выдерживают огня, а если перед тем, как ставить их на огонь, не смазать донышко соком имбиря и соей, они полопаются.

– Совершенно верно! – подтвердили все.

Дай-юй снова просмотрела список, тихонько толкнула Тань-чунь под бок и шепнула:

– Удивительно! Для того чтобы нарисовать одну картину, потребовалось столько кувшинов и ящиков? Мне кажется, что она все приданое записала в этот список!

Тань-чунь не могла удержаться от улыбки.

– Сестра Бао-чай, – сказала она, – почему ты не нашлепаешь ее по губам? Спроси, что она только что о тебе говорила.

– Зачем спрашивать, – отозвалась Бао-чай, – «разве у собаки могут вырасти слоновые клыки»?

С этими словами она оттащила Дай-юй к кану и хотела ущипнуть ее за щеку.

– Милая сестра! – взмолилась Дай-юй. – Прости меня! Ведь я еще слишком молода, ни в чем не разбираюсь, ты уж меня поучи как старшая сестра! Если ты не простишь меня, к кому мне обращаться?

Никто не понял, что в ее словах заключается скрытый намек, и все засмеялись.

– Она так просит, сжалься над нею! Даже мы тронуты! Прости ее!

Бао-чай всего лишь шутила с ней, но когда она услышала намек Дай-юй, будто она читает неприличные книги, она решила прекратить шутки и отпустила ее.

– Сестра Бао-чай все же добра, – с улыбкой заметила Дай-юй, – я бы на ее месте никогда не простила!

– Неудивительно, что старая госпожа жалеет тебя и все в доме тебя любят! – воскликнула Бао-чай, указывая на нее пальцем. – Даже я, как это ни странно, тебя полюбила. Ну подойди ко мне, дай мне погладить тебя по головке!

Дай-юй подошла к ней, и Бао-чай стала гладить ее по волосам.

Бао-юй, стоявший рядом, наблюдал за ними и невольно думал:

«И зачем я посылал Дай-юй причесываться?! Ведь Бао-чай чудесно пригладила ее волосы».

В это время снова послышался голос Бао-чай:

– Обо всем, что записано, завтра доложишь старой госпоже, – говорила она, обращаясь к Бао-юйю. – Если все найдется в доме – хорошо, если нет – придется просить денег на покупку. Я сама помогу подобрать краски.

Бао-юй убрал список. Они поговорили еще немного и разошлись. После ужина все снова отправились к матушке Цзя справиться о здоровье.

Ничего серьезного у матушки Цзя не было – действительно, она немного устала да слегка простудилась. Она провела день в тепле, два раза выпила лекарство и к вечеру чувствовала себя совершенно здоровой.

Если вы не знаете, что произошло на следующий день, прочтите следующую главу!

章节结束