После того как матушка Цзя и госпожа Ван ушли от Бао-юйя, убедившись, что ему становится лучше, радость их не знала границ. Но так как матушка Цзя опасалась, как бы Цзя Чжэн снова не вздумал позвать Бао-юйя, она вызвала к себе старшего слугу Цзя Чжэна и сказала ему:

– Если придет какой-нибудь гость и господин Цзя Чжэн прикажет тебе позвать Бао-юйя, скажи ему, что Бао-юй еще не оправился и сможет ходить лишь через несколько месяцев и, кроме того, положение его звезды сейчас неблагоприятно, поэтому он должен совершать жертвоприношения и ни с кем из посторонних встречаться не может. За ворота сада он выйдет только тогда, когда минует восьмой месяц.

Затем матушка Цзя позвала Си-жэнь, повторила ей все, что приказала слуге, и велела передать это Бао-юйю, чтобы его успокоить.

Бао-юй был очень доволен этим, так как вообще не любил беседы с чиновниками, ненавидел высокие шапки и парадные одежды, поздравления, похороны и тому подобное. Он прервал всякие отношения с родственниками и друзьями и даже родителей, как это было положено, навещал по утрам и вечерам лишь от случая к случаю. Целыми днями он гулял, играл, лежал или сидел в саду и только рано утром навещал матушку Цзя и госпожу Ван. А после этого он предавался безделью, баловался со служанками, шутил с ними и играл, проводя дни без забот и хлопот. А если же Бао-чай или кто-нибудь другой начинали поучать его, он сердито говорил:

– Такая чистая, непорочная девочка, а уже честолюбива, научилась обманывать, как завзятый стяжатель и казнокрад! Это наши предки выдумали, будто вы скромны и кротки, чтобы ввести в заблужденье дураков из числа потомков! Не думал я, что мне придется жить в такое время, когда обитательницы яшмовых покоев и расписных палат заразятся этим тлетворным духом! Ведь это же противоречит добродетелям Неба и Земли, которые ниспосылают людям разум и создают все прекрасное, что существует в мире!

Все, кто слышал эти рассуждения Бао-юйя, перестали разговаривать с ним серьезно. Только Дай-юй понимала его, никогда не пыталась убеждать сделать карьеру и добиться славы, и за это Бао-юй уважал ее.

Но не будем отвлекаться. Лучше расскажем о том, что после смерти Цзинь-чуань Фын-цзе стала замечать, что несколько слуг и служанок ежедневно являются к ней, справляются о здоровье, всячески льстят, приносят подарки, и в душе у нее зародились подозрения. Однако она никак не могла понять, в чем дело.

И вот однажды, когда ей снова принесли подарки, она воспользовалась моментом, когда вечером в комнате никого не было, и спросила Пин-эр:

– Ты не знаешь, что все это значит?

– Неужели вы не догадываетесь? – усмехнулась Пин-эр. – Я уверена, что их дочери служат у госпожи! Госпоже полагается иметь четырех служанок, которые получают по одному ляну серебра в месяц, в то время как другие служанки получают лишь по несколько сот медных монет! Вот я и думаю, что они хотят устроить своих дочерей на место Цзинь-чуань, чтобы получать целый лян в месяц!

– Да, да, ты права! – согласилась Фын-цзе. – Эти люди совершенно не знают чувства меры. Дочери их получают достаточно денег, и тяжелую работу им делать не приходится. Пусть бы и молчали. Так нет, им этого мало! Ишь на какую хитрость пошли! Не так у них много денег, чтобы тратиться на подарки. Однако, раз уж они сами напрашиваются, я буду принимать все, что они дарят, но поступлю так, как считаю нужным.

Приняв решение, Фын-цзе стала тянуть время и не рассказывала ни о чем госпоже Ван, дожидаясь, пока слуги принесут ей побольше подарков.

И вот сегодня, когда тетушка Сюэ, Бао-чай, Дай-юй и другие сестры находились в комнате госпожи Ван и ели арбуз, Фын-цзе воспользовалась моментом и сказала:

– После смерти сестры Цзинь-чуань у вас не хватает одной служанки, госпожа! Если вы уж подобрали себе девушку, скажите мне, и со следующего месяца ей будут выплачивать жалованье.

– И к чему такой обычай, чтобы у каждой из нас было по четыре или по пять служанок? – пожала плечами госпожа Ван. – Я тебе уже говорила об этом. Пора изменить этот обычай. Мне вполне достаточно тех девушек, которые у меня остались.

– Откровенно говоря, вы правы, госпожа, – согласилась Фын-цзе, – но только обычай этот существует издавна. И уж если другие, помоложе, имеют двух служанок, то вам, госпожа, следует иметь их побольше! Да ведь и жалованье в один лян невелико, на нем все равно не сэкономишь.

– Это тоже верно, – кивнула госпожа Ван. – Но мне все же кажется, что уж если эти деньги кто-то должен получать, пусть они достанутся Юй-чуань, а служанок мне больше не нужно. Ее старшей сестре не повезло в жизни, так что, я думаю, будет вполне справедливо, если положить младшей сестре двойное жалованье.

Фын-цзе почтительно кивнула, затем обернулась к Юй-чуань и сказала:

– Поздравляю тебя!

Юй-чуань приблизилась к госпоже Ван и низко поклонилась.

– Я хочу у тебя спросить, – продолжала госпожа Ван, обращаясь к Фын-цзе, – сколько выдают в месяц на расходы наложницам Чжао и Чжоу?

– Как полагается – два ляна, – ответила Фын-цзе. – Кроме того, наложница Чжао получает еще два ляна на Цзя Хуаня. Значит, всего четыре ляна да четыре связки медных монет.

– Это точно? – осведомилась госпожа Ван. – Им аккуратно выдают?

– Почему ж не аккуратно? – удивилась Фын-цзе.

– Потому что недавно я слышала, как кое-кто возмущался, будто ему недодали одну связку монет, – ответила госпожа Ван. – Что там такое случилось?

– Месячное жалованье служанок, которые находятся при наложницах, составляет одну связку медных монет в месяц, – пояснила Фын-цзе. – Но в прошлом году было решено уменьшить им жалованье наполовину и выдавать только по пятьсот монет ежемесячно, а поэтому на каждую из двух служанок стали выдавать на одну связку монет меньше. Если кто-нибудь из них жалуется, я не виновата – я бы даже из своих денег отдала им то, что с них высчитывают. Ведь я принимаю только то, что мне дают, и до копейки отдаю им. Прибавлять или убавлять жалованье я не могу. Два или три раза я пыталась говорить, чтобы им выдавали жалованье так, как прежде, но мне ответили, что это невозможно, и возразить было нечего. Все, что полагается служанкам, я ежемесячно отдаю им в собственные руки, не задерживая ни на один день. Неужели вы не помните, госпожа, что и прежде, когда они сами получали жалованье из общей казны, редкий месяц обходилось без жалоб? Почти никогда не проходило все гладко!

Госпожа Ван задумалась.

– А сколько служанок в комнатах старой госпожи, которые получают по одному ляну? – наконец спросила она.

– Восемь. Вернее, сейчас семь, ибо восьмая – Си-жэнь.

– Да-да, – кивнула госпожа Ван. – Ведь у Бао-юйя нет ни одной служанки, которой полагалось бы жалованье в один лян. Си-жэнь до сих пор считается служанкой старой госпожи.

– Да, она считается служанкой старой госпожи и только отдана в услужение Бао-юйю, – подтвердила Фын-цзе. – Она получает один лян в месяц как служанка старой госпожи, и хотя фактически прислуживает Бао-юйю, уменьшить ей жалованье нельзя. Поэтому старой госпоже невозможно прибавить еще одну служанку, ибо придется уменьшить жалованье Си-жэнь. А для того чтобы не уменьшить жалованье Си-жэнь, придется добавить еще одну служанку Цзя Хуаню. Только так было бы справедливо! Что касается Цин-вэнь, Шэ-юэ и пяти других старших служанок, то они получают в месяц по одной связке в тысячу монет, а Цзя-хуэй и семь остальных младших служанок – по пятьсот медных монет в месяц. Так установила сама старая госпожа, и никто возмущаться не может.

– Вы только послушайте, как она говорит! – не выдержав, воскликнула тетушка Сюэ. – Слова из нее сыплются, как орехи из перевернутой повозки! Все так ясно и разумно, что и возразить нельзя!

– Тетушка, неужели вы могли подумать, что я вру? – спросила Фын-цзе.

– Что ты! Что ты! Когда это бывало, чтоб ты врала! – воскликнула тетушка Сюэ. – Я упомянула об этом только потому, что мне хотелось, чтобы ты говорила спокойнее и берегла свои силы!

Фын-цзе хотела было рассмеяться, но быстро овладела собой и стала слушать, что говорит госпожа Ван.

А госпожа Ван после некоторого раздумья проговорила:

– Завтра же выбери одну служанку и отошли ее к старой госпоже, пусть ей платят то жалованье, которое до сих пор получала Си-жэнь. Что же касается Си-жэнь, то ей будут платить по два ляна серебра и по одной связке монет из тех двадцати лян, которые получаю я. Все остальное пусть ей выдают так же, как наложницам Чжао и Чжоу, но только за мой счет, а не из общей казны.

– Вы слышали, тетушка? – воскликнула Фын-цзе, обращаясь к тетушке Сюэ. – Разве не так я говорила? Ведь все получается, как сказала я!

– Так и должно быть, – подтвердила тетушка Сюэ. – О внешности Си-жэнь я не говорю, но ее поведение, характер и умение обращаться с людьми поистине редки!

– Разве вам известны достоинства Си-жэнь? – сквозь слезы спросила госпожа Ван. – Я сама знаю, что она в десять раз лучше Бао-юйя! Если она будет служить ему всегда, можно считать, что Бао-юйю повезло!

– Если так, почему бы ей с завтрашнего дня не открыть лицо[129] и совсем не перейти жить к Бао-юйю? – вставила Фын-цзе.

– Это, пожалуй, не годится, – возразила госпожа Ван. – Бао-юй еще слишком молод, да и отец не разрешит ему обзаводиться наложницами. Кроме того, Бао-юй смотрит на Си-жэнь как на служанку, и хотя ведет себя с ней вольно, но все же слушается ее. Если Си-жэнь станет его наложницей, она не осмелится ему перечить. Придется пока эту мысль оставить, а годика через два-три поговорим.

Так как больше разговаривать было не о чем, Фын-цзе поклонилась госпоже Ван и вышла из комнаты. На террасе ее ждали несколько экономок, чтобы доложить о делах. Едва Фын-цзе вышла, как они торопливо приблизились к ней и сказали:

– О чем это вы так долго разговаривали с госпожой? Наверное, утомились!

Фын-цзе ничего не ответила, закатала рукава своего платья и остановилась на пороге.

– Здесь прохладнее, – заметила она. – Я постою немного, пусть меня обдует ветерок, а затем пойдем.

Она помолчала, потом, обратившись к служанкам, добавила:

– Так вы утверждаете, что я слишком долго разговаривала с госпожой? А что бы вы стали делать на моем месте, если б госпожа вдруг вспомнила все дела за двести лет и потребовала, чтобы вы ей все объяснили?

Она снова помолчала, холодно усмехнулась и сказала:

– Придется теперь быть с ними построже! Что же, пусть жалуются на меня госпоже, я не боюсь! Пусть эти распутные и болтливые бабы не пытаются что-либо получить! Вычитать будут у всех! Срезали жалованье служанкам, и они стали роптать на меня! А подумали они о том, достойны ли иметь трех служанок?!

Ругаясь и вслух выражая свое недовольство, Фын-цзе отправилась к матушке Цзя. Но об этом мы рассказывать не будем.

Между тем тетушка Сюэ, Бао-чай и другие девушки, покончив с арбузом, попрощались с матушкой Цзя и разошлись. Бао-чай и Дай-юй вместе отправились в сад. По пути Бао-чай пыталась уговорить Дай-юй зайти в «павильон Благоухающего лотоса», но Дай-юй отказалась, ссылаясь на то, что ей нужно купаться.

Они расстались, и Бао-чай продолжала путь одна. Она зашла во «двор Наслаждения розами», намереваясь поболтать с Бао-юйем и рассеять внезапно напавшую на нее сонливость. Но когда она вошла в ворота, там царила мертвая тишина, даже два журавля под бананами и те, казалось, спали. Бао-чай миновала галерею, вошла в дом и увидела, что в прихожей на кровати вповалку спят служанки.

Обогнув ширму, Бао-чай вошла в комнаты Бао-юйя. Тот спал на своей кровати, а рядом с ним сидела Си-жэнь и вышивала. Возле нее лежала мухогонка из лосиного хвоста с ручкой из кости носорога.

– Ты уж слишком заботлива! – засмеялась Бао-чай, подойдя к Си-жэнь. – Кого ты отпугиваешь этой мухогонкой? Неужели ты думаешь, что в комнату могут пробраться мухи и комары?

От неожиданности Си-жэнь вздрогнула, подняла голову, но увидев, что перед нею Бао-чай, положила на колени вышиванье и с улыбкой тихо сказала:

– Это вы, барышня?! Я не ожидала вас, поэтому ваше появление напугало меня. Я сама знаю, что через густую кисею окна в комнату не могут проникнуть ни комары, ни мухи. Однако какие-то мелкие мошки все же пролазят. Едва я задремала, меня укусила мошка, да так больно, как муравей!

– Ничего удивительного! – заметила Бао-чай. – За домом находится речка, а берега ее обсажены ароматными цветами. Кроме того, в комнате пахнет благовониями. А ведь ты знаешь, что насекомые водятся только среди цветов и всегда летят на запах. Вот они и попадают в комнату!

Бао-чай поглядела на работу, которая была в руках Си-жэнь, – это оказался набрюшник из белого шелка на красной подкладке, а на нем был вышит узор «утка и селезень резвятся среди лотосов». Лотосы были красные, листья темно-зеленые, а утки пестрые.

– Ай-я! – воскликнула Бао-чай. – Какая тонкая работа! Для кого это? К чему тратить столько времени на пустяки?

Си-жэнь сделала Бао-чай знак молчать и указала на спящего Бао-юйя.

– Ведь он уже взрослый! – засмеялась Бао-чай. – Неужели ему до сих пор нужна такая вещь?

– Вот потому, что она ему не нужна, я и вышиваю с особенной тщательностью, – сказала Си-жэнь. – Может быть, ему понравится и он как-нибудь наденет. Ведь сейчас очень жарко, а спит он беспокойно, все время раскрывается, поэтому не помешает, если на нем будет лишняя одежда. Тогда пусть себе раскрывается! Вы говорите, что я потратила много времени на вышивание, но это пустяки! Посмотрели бы, какой набрюшник на нем сейчас!

– Какая же ты терпеливая! – воскликнула Бао-чай.

Си-жэнь засмеялась.

– Сегодня я так много работаю, что спину ломит, – сказала она и попросила: – Может быть, вы за ним присмотрите, барышня, а я немного пройдусь?

– Хорошо! – кивнула Бао-чай, и Си-жэнь вышла.

Бао-чай была так увлечена вышивкой, что вовсе не подумала о том, что ей придется остаться наедине с Бао-юйем. Она села на место Си-жэнь и снова принялась рассматривать ее работу. А работа была поистине великолепна! Бао-чай не удержалась, взяла в руки иголку и сама принялась вышивать.

Но случилось так, что в это время Дай-юй встретилась с Сян-юнь и уговорила ее пойти поздравить Си-жэнь. Они обе пришли во «двор Наслаждения розами», но когда заметили, что там тихо и все спят, Сян-юнь решила искать Си-жэнь во флигеле и направилась туда. Дай-юй подошла к окну и через тонкий шелк заглянула в комнату: Бао-юй в серебристо-розовой рубашке спал на постели, а возле него сидела Бао-чай с вышиванием в руках. Рядом с нею лежала мухогонка.

Эта картина ошеломила Дай-юй, и она поспешила спрятаться. Потом она поманила к себе Сян-юнь и, зажимая рукой рот, чтобы не рассмеяться, показала ей на окно. Сян-юнь, решив, что Дай-юй увидела там что-то необычайно интересное, заглянула в комнату. Ее тоже разбирал смех, но она вспомнила, как Бао-чай всегда ласково относится к ней, поэтому сдержалась. Вместе с тем ей припомнилось, как Дай-юй любит злословить насчет других; Сян-юнь дернула ее за рукав и сказала:

– Я вспомнила! Си-жэнь недавно говорила, что сегодня в полдень пойдет на пруд стирать. Наверное, она там. Пошли!

Дай-юй сразу поняла ее мысль, однако промолчала и последовала за ней.

Бао-чай ничего не заметила и, сидя возле Бао-юйя, продолжала вышивать. Неожиданно Бао-юй зашевелился и стал ругаться:

– Как можно верить этим буддийским и даосским монахам? Почему им взбрело в голову, будто «яшма» и «золото» предназначены друг для друга судьбою? Я бы сказал, что судьба связывает только дерево и камень!

Слова Бао-юйя навели Бао-чай на раздумье, из которого ее вывело появление Си-жэнь.

– Он еще не проснулся? – спросила она.

Бао-чай покачала головой.

– Я только что встретила барышню Дай-юй, – сказала Си-жэнь. – А с нею была барышня Сян-юнь. Они приходили сюда?

– Нет, я не видела, – ответила Бао-чай. – Они тебе что-нибудь говорили?

– Серьезного – ничего, – ответила Си-жэнь, но невольно смутилась. – Просто так, пошутили!

– На этот раз они не шутили, – возразила Бао-чай, немного подумав. – Я тебе об этом хотела рассказать, но ты слишком поспешно ушла.

Не успела она произнести эти слова, как вошла служанка и позвала Си-жэнь к Фын-цзе.

– Это как раз по тому поводу, – сказала ей Бао-чай.

Си-жэнь позвала двух служанок и в сопровождении Бао-чай вышла из ворот «двора Наслаждения розами». Фын-цзе в самом деле сообщила ей то, что собиралась сказать Бао-чай, но при этом заявила, что благодарить нужно только госпожу Ван, а к матушке Цзя идти не следует, и этим поставила Си-жэнь в неудобное положение.

Повидавшись с госпожой Ван, Си-жэнь вернулась во «двор Наслаждения розами». Бао-юй уже проснулся. Он спросил у Си-жэнь, куда она ходила, и когда та рассказала, Бао-юй не мог скрыть своей радости.

– Теперь-то тебе не уехать домой! – засмеялся он. – Когда в прошлый раз ты вернулась из дому, ты говорила, будто старший брат собирается тебя выкупить и тебе здесь жить невозможно. Все это ты делала для того, чтобы напугать меня! Посмотрим, кто теперь осмелится забрать тебя?

– Не говори глупостей, – усмехнулась Си-жэнь. – Я принадлежу не тебе, а твоей матушке, и если захочу уйти, спрашиваться буду не у тебя, а у нее!

– Пусть так, – согласился Бао-юй, – но ведь если ты будешь проситься, чтоб тебя отпустили, подумают, что я нехорош. Как ты тогда будешь себя чувствовать?

– Как? – вскричала Си-жэнь. – Неужели ты думаешь, что я способна служить низкому и дурному человеку? Я предпочитаю умереть! Пусть человек живет сто лет, но все равно ему приходит время умирать, так что лучше я покончу со всем сразу, чтобы больше ничего не видеть и не слышать!

– Хватит, хватит! – вскричал Бао-юй, зажимая ей рот рукой. – Зачем ты это говоришь?!

Си-жэнь, давно знавшая характер Бао-юйя, понимала, что он не любит лести, но вместе с тем искренние, произнесенные от души слова тоже расстраивают его, и поэтому пожалела о своей неосторожности. Чтобы как-нибудь исправить свою ошибку, она начала говорить о весеннем ветре, об осенней луне, о пудре и румянах, о красоте девушек – одним словом, о том, что Бао-юй любил больше всего. При этом она забылась и снова упомянула о смерти. Но тут же спохватилась и закрыла себе рот.

Она умолкла на самом интересном месте, и Бао-юй с улыбкой сказал:

– Умирают все! Но умирать нужно достойно. А эти седовласые дураки только и знают шуметь о том, что славу великого мужа можно приобрести, лишь придерживаясь правила: «Гражданский чиновник должен умирать, отстаивая свои взгляды перед государем», а «Военный должен умирать в бою». Но они и представления не имеют о том, что лишь при глупом государе казнят сановников, которые смело отстаивают свое мнение. В каком же положении окажется государь, если все сановники станут бросаться в объятия смерти лишь ради того, чтобы прославиться? В бою можно умереть только во время войны, однако что будет с государством, если, мечтая лишь о подвигах во имя славы, все сразу захотят умереть?

– В древние времена люди умирали только в тех случаях, когда оказывались в безвыходном положении! – перебила его Си-жэнь.

– А если полководец был недостаточно проницателен и мало искусен в своем деле и понапрасну погибал из-за собственной неспособности? – возразил Бао-юй. – Неужели ты и это называешь безвыходным положением? Гражданского же чиновника тем более нельзя сравнивать с военным. Он заучит наизусть одну-две книги и начинает потом обличать всех и вся даже в том случае, если при императорском дворе нет почти никаких пороков, лезет к государю с глупыми советами, стремясь стяжать себе славу преданного и доблестного сановника; если же с ним несогласны, он начинает возмущаться и в конце концов сам навлекает на себя гибель. Неужели это тоже безвыходное положение? Таким людям следовало бы запомнить, что государь принимает власть от Неба, а оно никогда не допустит, чтобы столь высокое положение занимал человек, который не является совершенным. Поэтому ясно, что все люди, умиравшие лишь для того, чтобы снискать себе славу, не знали великого долга каждого подданного по отношению к своему государю. Но вот, например, если бы я удостоился счастья умереть на ваших глазах и из ваших слез образовалась бы огромная река, которая подхватила бы мое тело, унесла его в неведомые края, куда даже птицы не залетают, там мой прах развеял бы ветер и моя душа никогда больше не возродилась бы в человеческом теле – это означало бы, что я умер вовремя!

Си-жэнь показалось, что Бао-юй сошел с ума и начинает бредить. Она ничего не ответила и, сославшись на усталость, поспешила уйти. Вскоре Бао-юй уснул. А на следующий день он уже не вспоминал о том, что говорил накануне вечером.

Однажды Бао-юйю, которому давно уже наскучило бесцельно бродить по саду, припомнилась ария из пьесы «Пионовая беседка», он дважды прочитал ее, но так и остался неудовлетворенным. Однако ему не раз приходилось слышать, что среди двенадцати девочек-актрис, живущих в «саду Душистой груши», есть некая Лин-гуань, которая чудесно исполняет роли молодых героинь и поет лучше всех своих подруг. Бао-юй решил с нею повидаться и отправился в «сад Душистой груши». Когда он вошел во двор, первыми ему повстречались Бао-гуань и Юй-гуань. Завидев Бао-юйя, они с улыбками бросились ему навстречу и услужливо предложили присесть.

– Где Лин-гуань? – спросил их Бао-юй.

– В своей комнате, – ответили ему.

Бао-юй прошел в комнату и увидел Лин-гуань, она лежала на подушках и при его появлении даже не пошевелилась.

Бао-юй, с детства привыкший играть с девочками, думал, что Лин-гуань такая же, как и все, поэтому он безо всякого стеснения присел возле нее и попросил, чтобы она спела для него арию «Ивовый пух в воздухе в ясный день». Но совершенно неожиданно девочка приподнялась и отодвинулась от него.

– Не могу, охрипла, – сердито заявила она. – Недавно сама госпожа за нами присылала, а я все же петь не стала!

Лин-гуань выпрямилась и села. Только теперь, внимательно присмотревшись к ней, Бао-юй узнал, что это та самая девочка, которая недавно в саду под кустом чертила на земле иероглиф «цян» – «роза».

Бао-юй не привык к такому пренебрежению. Он смутился, покраснел и, мысленно обругав себя за робость, покинул комнату. Бао-гуань, не поняв, что произошло, бросилась к нему с расспросами. Бао-юй рассказал ей все как было.

– Это пустяки, – рассмеялась Бао-гуань. – Подождите немного, сейчас придет господин Цзя Цян – уж он-то заставит ее спеть!

– А где он? – спросил Бао-юй, которому от слов девочки почему-то стало тоскливо на душе.

– Не знаю, – ответила Бао-гуань, – он только что вышел. Видимо, Лин-гуань опять чего-то захотелось, и он пошел доставать.

Бао-юйю это показалось чрезвычайно странным. Он постоял немного, и действительно вскоре Цзя Цян явился. В руках его была клетка, в которой был устроен небольшой помост наподобие сцены, и на нем сидела птичка. Радостный и оживленный, Цзя Цян спешил к Лин-гуань, но, столкнувшись с Бао-юйем, вынужден был остановиться.

– Что это за птичка? – спросил Бао-юй.

– «Яшмовый хохолок», – с улыбкой ответил Цзя Цян. – Она ученая, умеет держать в клюве флажок и выделывать разные фокусы.

– Сколько ты за нее заплатил? – поинтересовался Бао-юй.

– Один лян и восемь цяней серебра.

Цзя Цян попросил Бао-юйя немного посидеть, а сам отправился в комнату Лин-гуань.

Бао-юй в одно мгновение забыл о цели своего прихода, ему во что бы то ни стало захотелось посмотреть, что будут делать Лин-гуань и Цзя Цян. Он осторожно приблизился к двери.

Цзя Цян вошел в комнату и, обращаясь к Лин-гуань, с улыбкой промолвил:

– Посмотри, какую я принес тебе игрушку!

Лин-гуань приподнялась на подушке и спросила, что там такое.

– Купил тебе птичку, – объяснил Цзя Цян. – Теперь ты каждый день можешь с нею забавляться, все-таки веселее. Вот погляди, я покажу тебе, какие она умеет выделывать фокусы.

Он взял горсточку зерна и подразнил птичку. Та вскочила на помост, начала смешно кривляться и размахивать флажком. Сбежавшиеся в комнату девочки-актрисы покатывались со смеху, и только одна Лин-гуань по-прежнему оставалась хмурой и недовольной, два раза усмехнулась и вновь опустилась на подушки.

Цзя Цян растерянно улыбнулся и спросил, понравилась ли ей птичка.

– Мало того, что нас заперли в этой тюрьме и заставляют учиться гримасничать, ты еще притащил птицу, которая гримасничает! – вспылила Лин-гуань. – Ты принес ее, чтобы над нами поиздеваться и показать, кто мы такие. И еще спрашиваешь, понравилась ли она мне!

– Как я мог оказаться таким глупцом! – воскликнул Цзя Цян. – Я истратил на эту птицу почти два ляна серебра исключительно ради того, чтобы как-нибудь тебя развлечь, мне и в голову не пришло, что ты так истолкуешь мой поступок! Ну ладно! Я выпущу ее на волю, только не сердись!

С этими словами он выпустил птичку, а клетку сломал.

– Птица – не человек, но и у нее есть свое родное гнездышко, – разве можно из птицы делать глупое развлечение? Сегодня я опять кашляла кровью, и госпожа велела, чтоб ты позвал доктора и расспросил, что делать дальше, а ты пропал. И куда? Бегал за этой ерундой, чтобы надо мной же посмеяться! Никому я здесь не нужна, никто обо мне не заботится! Я даже рада, что заболела!

– Ведь я недавно советовался с доктором! – оправдывался Цзя Цян. – Он сказал, что ничего серьезного у тебя нет, нужно раза два принять лекарство и все пройдет. Кто же мог предполагать, что у тебя снова начнется кашель кровью? Я сейчас же сбегаю и позову доктора!

Цзя Цян бросился к двери.

– Постой, постой! – окликнула его Лин-гуань. – Если ты разгоряченный будешь бегать по такой жаре и с тобой что-нибудь случится, тогда и мне не нужен будет доктор!

Цзя Цян остановился.

Бао-юй, до сих пор молча наблюдавший за происходящим, был ошеломлен – только теперь ему стал понятен смысл иероглифа «цян» – «роза», который Лин-гуань чертила на песке. Он почувствовал, что больше не может оставаться здесь, и бросился прочь.

Занятый всецело Лин-гуань, Цзя Цян не заметил ухода Бао-юйя, но девочки проводили его.

Охваченный размышлениями и терзаемый сомнениями, Бао-юй возвратился во «двор Наслаждения розами», где увидел Дай-юй, которая о чем-то беседовала с Си-жэнь.

– Все, что я говорил тебе вчера вечером, было вздором, – едва переступив порог, сказал он Си-жэнь. – Неудивительно, что отец считает меня дураком и тупицей! И самое нелепое – это мое желание утонуть в ваших слезах! Сейчас я вижу, что ваши слезы принадлежат не мне, а вам самим, так что плачьте о ком хотите!

Си-жэнь восприняла весь вчерашний разговор как шутку и уже успела позабыть о нем. И теперь, когда Бао-юй так неожиданно о нем напомнил, она рассмеялась.

– Да ты и в самом деле сошел с ума!

Бао-юй промолчал. Только сейчас ему стало ясно, что каждого человека заботит своя судьба, и поэтому отныне он все время сокрушенно вздыхал и думал:

«Кто же окропит слезами мою могилу?»

А теперь расскажем о том, как Дай-юй, увидев Бао-юйя в таком настроении, решила, что он снова попал под какое-то наваждение, и не стала его ни о чем расспрашивать.

– Я только что была у твоей матушки и узнала, что завтра день рождения тетушки Сюэ, – сказала она как ни в чем не бывало. – Мне велели спросить, пойдешь ли ты к ней в гости. Если пойдешь, предупреди матушку!

– Я не ходил даже на день рождения старшего господина Цзя Шэ, зачем же я пойду туда? – возразил Бао-юй. – Что будет, если меня кто-нибудь увидит? Да и в такую жару надевать выходной костюм? Нет, ни за что не пойду! Думаю, тетушка на меня не рассердится.

– Что ты говоришь? – вскричала Си-жэнь. – Тетушку нельзя сравнивать со старшим господином – она и живет от нас недалеко, и по родству тебе ближе. Ведь если ты не поздравишь ее, это произведет на нее нехорошее впечатление. Если ты так боишься жары, встань пораньше, пойди поздравь ее, выпей там чаю и возвращайся домой! Мне кажется, это лучше, чем совсем не пойти.

– Да, да! – со смехом воскликнула Дай-юй, не давая Бао-юйю даже раскрыть рот. – Тебе непременно надо навестить сестру Бао-чай, хотя бы за то, что она отгоняла от тебя комаров.

– Каких комаров? – спросил изумленный Бао-юй.

Си-жэнь рассказала ему, как он вчера днем уснул, а возле него никого не было, и она попросила барышню Бао-чай немного побыть с ним.

– Не нужно было так делать! – укоризненно покачал головой Бао-юй. – Зачем из-за меня ее так оскорбили? Завтра же непременно пойду к ней.

В то время, когда происходил этот разговор, появилась Сян-юнь и объявила, что пришла прощаться, так как из дому за ней прислали. Бао-юй и Дай-юй вскочили и предложили ей сесть, но она отказалась, и им обоим не оставалось ничего иного, как проводить ее. На глаза Сян-юнь готовы были навернуться слезы, но при людях она не осмеливалась плакать и жаловаться на свою горькую судьбу.

Вскоре подоспела Бао-чай. При виде ее Сян-юнь стало еще тяжелее, и она почувствовала, что никак не может уехать. Однако Бао-чай прекрасно понимала, что, если Сян-юнь будет медлить, служанки расскажут об этом ее тегке и та разгневается, поэтому она стала торопить Сян-юнь с отъездом. Все толпой сопровождали ее до вторых ворот. Бао-юй хотел проводить ее и дальше, но Сян-юнь запротестовала. Она повернулась, подозвала его к себе и шепнула на ухо:

– Если бабушка обо мне не вспомнит сама, напомни ей, пусть она как-нибудь снова пошлет за мной.

Бао-юй кивнул головой, обещая исполнить ее просьбу.

После этого Сян-юнь села в коляску и уехала, а все провожавшие ее возвратились в сад.

Но если вы хотите узнать, что произошло в последующем, прочтите главу тридцать седьмую.

章节结束