Следует сказать, что Линь Дай-юй после ссоры с Бао-юйем почувствовала раскаяние, но она никак не могла найти повода для примирения и поэтому весь день оставалась печальной, словно что-то потеряла.

Цзы-цзюань прекрасно понимала ее состояние и мягко упрекала:

– Вы вели себя с Бао-юйем немного легкомысленно, барышня. Это можно было бы простить тому, кто не знает его характера. Неужели вы не помните, что он уже несколько раз скандалил из-за этой яшмы?

– Тьфу! – разозлилась Дай-юй. – Тебя, наверное, кто-то подослал отчитывать меня! В чем же мое легкомыслие?

– Почему вы ни с того ни с сего изрезали шнурок с бахромой? – продолжала Цзы-цзюань. – Разве это не доказывает, что Бао-юй виноват лишь частично, а вы почти полностью? Он всегда прекрасно к вам относится, и все ссоры и размолвки происходят лишь потому, что вы всякий раз капризничаете и стремитесь неправильно истолковать любое его слово.

Дай-юй хотела было возразить, но в этот момент раздался стук в ворота. Цзы-цзюань прислушалась и с улыбкой сказала:

– Так может стучать только Бао-юй. Несомненно, это он пришел просить прощения.

– Не открывай! – крикнула Дай-юй.

– Вот и опять вы, барышня, не правы, – заметила Цзы-цзюань. – День сегодня жаркий, солнце так и припекает, и ему может стать дурно. Неужели вы допустите?

С этими словами она вышла из дома и отперла ворота. Это действительно оказался Бао-юй. Приглашая его войти, Цзы-цзюань говорила:

– А я-то была уверена, что вы больше никогда не приблизитесь к нашему дому! Кто бы мог подумать, что вы явитесь так неожиданно!

– Вы всегда способны из пустяка делать целое событие! – улыбнулся Бао-юй. – Почему это я вдруг без всякой причины перестану приходить? Даже если я умру, моя душа по сто раз в день будет являться сюда! Как сестрица, поправилась?

– Телом поправилась, а душой нет, – ответила Цзы-цзюань. – Все еще сердится.

– Понимаю, – кивнул Бао-юй. – И зачем только ей сердиться!

Он вошел в комнату. Дай-юй лежала на кровати и плакала.

Надо сказать, что всего лишь мгновение назад Дай-юй не думала плакать, но при появлении Бао-юйя у нее вдруг снова стало тяжело на душе, и она не заметила, как из глаз ее полились слезы.

– Как ты себя чувствуешь, сестрица? Выздоровела? – с улыбкой спросил Бао-юй, приблизившись к кровати.

Дай-юй стала утирать слезы. Бао-юй осторожно присел на краешек кровати:

– Я знаю, что ты на меня сердишься, но я все же пришел к тебе, чтобы не давать никому повода думать, будто мы поссорились. Ведь если б они пришли нас мирить, разве им не показалось бы, что мы ведем себя как совершенно чужие, посторонние друг другу люди? Если хочешь, лучше бей, ругай меня, делай со мной что угодно, но только не будь ко мне равнодушной!

За этой тирадой последовали возгласы «милая сестрица», «дорогая сестрица».

Сначала Дай-юй решила не обращать на Бао-юйя внимания и ничего не отвечать ему, но когда она услышала слова «не давать никому повода думать, будто мы поссорились» и «ведем себя, как совершенно чужие, посторонние друг другу люди», она вдруг почувствовала, что она для Бао-юйя дороже всех девушек на свете, и снова заплакала.

– Не нужно утешать меня! Больше я не посмею дружить с вами, второй господин, – промолвила она. – Можете считать, что я уехала отсюда!

– Куда же ты можешь уехать? – с улыбкой спросил Бао-юй.

– Домой.

– И я с тобой, – заявил Бао-юй.

– А если я умру?

– Тогда я стану монахом.

При этих словах Дай-юй опустила голову и произнесла:

– А я-то думала, что ты скажешь, будто тоже захочешь умереть! Ну зачем ты болтаешь глупости? Ведь у вас в семье много сестер: и старших, и младших. Сколько же жизней тебе нужно иметь, чтобы становиться монахом после смерти каждой из них? Нет, я всем расскажу, что ты говоришь.

Бао-юй понял, что сказал лишнее, но раскаиваться было поздно. Он покраснел от смущения и опустил голову. Хорошо, что в комнате никого не было и никто не слышал их разговора!

Возмущенная Дай-юй бросила взгляд на Бао-юйя. Больше она ничего не могла произнести. Потом, заметив, что Бао-юй весь побагровел, она с силой ткнула пальцем ему в лоб и с укоризной сказала:

– Эх ты! Такой…

Но тут же снова вздохнула и принялась утирать платком слезы.

Когда Бао-юй шел сюда, душа его была переполнена чувствами, которые он хотел открыть Дай-юй, но сейчас он сказал не то, что следовало, и очень об этом сожалел. А когда Дай-юй ткнула его пальцем в лоб, вздохнула и заплакала, он тоже расстроился и сам невольно заплакал. Ему захотелось вытереть слезы, но оказалось, что он забыл захватить с собой платок, и ему пришлось утираться рукавом.

Дай-юй хотя и плакала, но все же одним глазком искоса следила за Бао-юйем; заметив, что он вытирает слезы рукавом своей новенькой рубашки из светло-коричневого тонкого шелка, она, прижимая рукой платочек к глазам, другой рукой схватила лежавшую на подушке шелковую косынку и бросила на грудь Бао-юйю. Затем снова закрыла лицо и принялась всхлипывать.

Бао-юй быстро подхватил косынку, вытер слезы и, придвинувшись поближе к Дай-юй, взял ее за руку:

– Не плачь, твои слезы разрывают мое сердце! Лучше вставай, и пойдем к бабушке!

– Не хочу я больше с тобой водиться! – воскликнула Дай-юй, отталкивая его руку. – Ты уже взрослый, а все такой же бесстыжий, даже правил приличия не знаешь!

Не успела она это произнести, как раздался возглас:

– Вот и хорошо!

Вздрогнув от неожиданности, Бао-юй и Дай-юй быстро обернулись и увидели Фын-цзе, которая, входя в комнату, говорила:

– Бабушка страшно расстроена и жалуется на свою судьбу! Она велела мне узнать, не помирились ли вы. Я пыталась уверить ее, что это ни к чему, так как не пройдет и трех дней, как вы помиритесь. Но старая госпожа обругала меня и сказала, что я лентяйка. Тогда пришлось пойти. В самом деле получилось так, как я предсказывала. Ведь причин для ссор у вас нет, три дня вы живете дружно, а потом два дня дуетесь друг на друга. Право же, чем взрослее вы становитесь, тем больше впадаете в детство. Почему вы вчера смотрели друг на друга, как дерущиеся петухи, а сегодня снова держитесь за руки и плачете? Ну-ка пошли к бабушке, пусть она успокоится!

С этими словами она схватила Дай-юй за руку и потащила к выходу. Дай-юй на ходу повернула голову и стала звать служанок, но ни одной поблизости не оказалось.

– Зачем они тебе? – спросила ее Фын-цзе. – Я сама о тебе позабочусь.

Они продолжали путь, а Бао-юй плелся следом. Вскоре они вышли из сада и добрались до дома матушки Цзя. Фын-цзе вошла в комнату и, обращаясь к матушке Цзя, промолвила:

– Я же говорила, что о них незачем беспокоиться – сами помирятся. Но вы непременно захотели, чтобы я пошла их мирить. Когда я вошла к ним, вижу, они уже просят друг у друга прощения и держатся за руки, да так крепко, что не разнимешь. Оторвать их друг от друга было так же трудно, как вырвать голубя из когтей ястреба. Мне даже не пришлось уговаривать их помириться.

При этих словах все присутствующие рассмеялись. Среди них находилась и Бао-чай. Дай-юй, не глядя ни на кого и не произнося ни слова, заняла место рядом с матушкой Цзя.

Бао-юй, не зная, что сказать, обратился к Бао-чай:

– В торжественный для твоего старшего брата день я, как назло, заболел и не только не послал ему подарки, но даже не пришел поздравить. Старший брат, видимо, не знает, что я был болен, и может подумать, что я нарочно отказался прийти. Попрошу тебя, сестра, замолви перед ним за меня словечко!

– Это лишнее, – возразила Бао-чай. – Даже если бы ты просто не хотел пойти, я не посмела бы тебе напомнить. А что же я могу сказать теперь, когда ты болен! Ведь вы братья, всегда находитесь вместе, и если будете относиться друг к другу с недоверием, это не вызовет ничего, кроме отчуждения.

– Раз ты меня поняла, сестра, значит, все в порядке, – сказал Бао-юй, а затем спросил: – Почему ты не пошла смотреть спектакль?

– Боюсь жары, – ответила Бао-чай. – Просмотреть два акта и уйти нельзя, так как неудобно перед гостями. Вот и пришлось сослаться на нездоровье, чтобы не ходить.

От этих слов на лице Бао-юйя отразилось смущение, но все же он не растерялся и насмешливо заметил:

– Неудивительно, сестра, что тебя сравнивают с Ян Гуй-фэй. Только мне кажется, ты немного полнее ее…

Бао-чай вспыхнула, хотела разразиться гневом, но тут же спохватилась, что это было бы неудобно, и поэтому, овладев собой, с холодной усмешкой произнесла:

– Может быть, я похожа на Ян Гуй-фэй, но, увы, у меня нет брата, которого можно было бы сравнить с Ян Го-чжуном*.

Разговор этот был прерван появлением служанки Цзин-эр, которая нигде не могла найти своего веера и решила спросить о нем Бао-чай.

– Это, конечно, барышня Бао-чай спрятала мой веер! – высказала предположение она. – Добрая барышня, отдайте его мне!

– Поосторожней! – прикрикнула на нее Бао-чай. – Когда ты видела, чтобы я над кем-нибудь шутила? Лучше пойди и спроси у девчонок, которые всегда балуются и хихикают с тобой!

Смущенная Цзин-эр убежала.

Бао-юй, который снова сказал не то, что следовало, да еще при людях, почувствовал себя еще более неудобно, чем во время примирения с Дай-юй. Желая скрыть смущение, он отвернулся и принялся болтать с сестрами.

Когда Бао-юй насмехался над Бао-чай, Дай-юй чувствовала удовлетворение и сама хотела вставить несколько язвительных замечаний, чтобы немного посмеяться, но неожиданный приход Цзйн-эр и резкость, с которой ответила служанке Бао-чай, заставили ее изменить намерение, и она лишь спросила:

– Сестра Бао-чай, скажи мне, какой акт ты посмотрела?

Однако Бао-чай заметила удовлетворение на лице Дай-юй и поняла, что та испытывает удовольствие от того, что Бао-юй над нею насмехается, поэтому едва она услышала вопрос Дай-юй, как с улыбкой сказала:

– Я посмотрела акт о том, как Ли Куй обругал Сун Цзяна*, а потом просил у него прощения.

– Ведь тебе, сестра, известны все древние и современные пьесы, – заметил Бао-юй. – Как же могло случиться, что ты не запомнила названия этого акта, а даешь его описательно? Ведь акт этот называется «Просить наказания во искупление своей вины»!

– Значит, «Просить наказания во искупление своей вины»? – насмешливо воскликнула Бао-чай. – Ах да, ведь вы изучаете древность, поэтому вам и известно, как «Просить наказания во искупление своей вины», а я даже не знаю, что это значит!

Бао-юй и Дай-юй густо покраснели, и вместе с тем им стало больно друг за друга.

Фын-цзе, ничего не понявшая из этих пререканий, заметила лишь выражение лиц всех троих и с улыбкой спросила:

– Кто же в такой жаркий день ест неспелый имбирь?

Ее тоже никто не понял, и все только удивились:

– Неспелый имбирь? Никто не ел…

– Тогда почему на ваших лицах такое выражение, будто вам в рот попало что-то горькое? – спросила Фын-цзе, проведя рукой по щеке.

Бао-юй и Дай-юй еще более смутились. Бао-чай хотела что-то добавить, но заметила, что Бао-юй совершенно растерялся. Ей тоже стало неудобно, она проглотила готовую сорваться с языка фразу и только улыбнулась. Все остальные машинально заулыбались вслед за нею.

Вскоре Бао-чай и Фын-цзе ушли, и Дай-юй сказала Бао-юйю:

– Вот ты и натолкнулся на человека, который умеет говорить похлеще меня! Убедился ты теперь, что на свете не все так простодушны, как я, которая всегда старается угодить другим и говорит только то, что может понравиться?

Проницательность Бао-чай и без того повергла Бао-юйя в полное смятение, а вопрос Дай-юй совершенно его расстроил. Он хотел ответить ей, но, опасаясь, что она опять обидится, сдержался, молча встал и вышел.

Стояла сильная жара, завтрак давно кончился, хозяева и утомленные слуги разбрелись отдыхать. Бао-юй, заложив руки за спину, слонялся без цели, и всюду его встречала мертвая тишина.

Бао-юй зашагал в западном направлении, миновал проходной зал и очутился у ворот двора Фын-цзе. Подойдя к воротам, которые оказались запертыми, он вдруг вспомнил, что в жаркие дни Фын-цзе обычно в полдень отдыхает часа два, поэтому входить было неудобно. Тогда он свернул в боковую калитку и направился к дому госпожи Ван. Здесь он увидел нескольких служанок, которые дремали с вышиванием в руках. Госпожа Ван спала в комнате на легкой плетеной кровати. Возле нее сидела Цзинь-чуань, которая растирала себе ноги и сонными глазами оглядывалась по сторонам. Бао-юй потихоньку подошел и дернул ее за серьги. Цзинь-чуань испуганно открыла глаза.

– Устала? – улыбаясь, спросил ее Бао-юй.

Цзинь-чуань сдержанно улыбнулась в ответ, сделала рукой знак, чтобы он вышел, а сама сомкнула веки. Однако Бао-юй вдруг почувствовал, что никак не может уйти. Он посмотрел на спящую мать, затем вытащил из сумочки несколько освежающих ароматных лепешечек и сунул их в рот Цзинь-чуань. Та стала их сосать, но при этом даже не открыла глаз.

Бао-юй снова дернул ее за руку и тихо спросил:

– А что, если я попрошу матушку, чтобы она отдала тебя мне, и мы всегда будем вместе?

Цзинь-чуань ничего не ответила.

– Как только матушка проснется, я ей об этом скажу, – продолжал Бао-юй.

Цзинь-чуань медленно открыла глаза и оттолкнула Бао-юйя.

– Зачем так торопиться? Неужели ты не знаешь пословицы: «Золотая шпилька, даже упав в колодец, принадлежит тому, кто ее уронил»? Лучше не привязывайся ко мне, а пойди на восточный двор и возьми к себе Цай-юнь от своего младшего брата Цзя Хуаня.

– Какое мне до нее дело? – улыбнулся Бао-юй. – Будем говорить о тебе.

В этот момент госпожа Ван проснулась, дала Цзинь-чуань пощечину и выругалась:

– Паршивая тварь! Это вы учите всему дурному молодых господ!

Заметив, что госпожа Ван встала, Бао-юй сразу улизнул.

Половина лица Цзинь-чуань сразу загорелась, но она не осмелилась издать ни звука. В комнату прибежали служанки, как только узнали, что госпожа проснулась.

Госпожа Ван подозвала к себе Юй-чуань и сказала ей:

– Передай своей матери, чтобы она забрала домой твою старшую сестру!

Услышав это, Цзинь-чуань бросилась на колени и со слезами стала умолять госпожу Ван:

– Я больше не буду! Лучше прикажите меня побить, но только не выгоняйте, и я сочту это небесной милостью. Я десять лет служу вам, госпожа, и если вы меня прогоните, как я смогу показаться людям на глаза?

Госпожа Ван была добрым человеком и никогда не била своих служанок. Но сейчас, когда Цзинь-чуань совершила постыдный, по ее мнению, поступок, она не смогла сдержать своего гнева, ударила ее и обругала. Как ни умоляла ее Цзинь-чуань, госпожа Ван осталась непреклонной, и матери Цзинь-чуань, старухе Бай, пришлось взять дочь домой. Скрывая стыд и позор, Цзинь-чуань ушла. Но об этом речь еще будет впереди.

А сейчас снова поговорим о Бао-юйе, который, заметив, что госпожа Ван проснулась, смутился и поспешно убежал в «сад Роскошных зрелищ». Вокруг было безлюдно, только высоко в небе пылало знойное солнце, деревья отбрасывали тень на землю да в ушах стоял оглушительный треск цикад. Бао-юй медленно брел по саду, и вдруг возле решетки роз[123] слуха его коснулись какие-то звуки: не то всхлипывание, не то рыдания. Он остановился и прислушался: действительно, за решеткой кто-то был.

Надо сказать, что это происходило в пятом месяце, когда розы пышно расцвели. Бао-юй осторожно раздвинул кусты и заглянул сквозь решетку. Он увидел девочку, сидящую на земле; держа в руке головную шпильку, она водила ею по песку и тихонько плакала.

«Неужели какая-нибудь служанка, подобно Чернобровой, пришла сюда хоронить цветы?» – подумал про себя Бао-юй.

Постояв немного, он улыбнулся и про себя произнес:

«Если она действительно вздумала хоронить цветы, то тут можно сказать: «Дун Ши тоже хмурит брови»*! Это уж чересчур!»

Ему захотелось окликнуть девочку и спросить ее: «Ты почему подражаешь барышне Линь Дай-юй?»

Но тут он обнаружил, что девочка совершенно ему незнакома и что она вовсе не служанка, а одна из тех самых двенадцати актрис, которых привезли ко дню приезда Юань-чунь. Только он не мог вспомнить, какие роли она исполняет: молодого героя, молодую героиню, воина или комика.

Бао-юй прикусил язык и подумал:

«Как хорошо, что я опять не сболтнул лишнего! Ведь я только что два раза говорил невпопад: и Дай-юй рассердилась, и Бао-чай осталась недовольной! Не хватало допустить еще одну глупость!»

Вместе с тем Бао-юй злился на самого себя за то, что не может припомнить, кто такая эта девочка. Он стал внимательно к ней приглядываться, и она напомнила ему Дай-юй: такие же густые и пышные брови, чистые, как вода Хуан-хэ осенью, прищуренные глаза, нежное личико, стройная, грациозная фигурка. Бао-юй стоял, не в силах оторвать от нее взгляд. И вдруг он заметил, что девочка вовсе не копает ямку, чтобы хоронить цветы, а чертит шпилькой какие-то иероглифы. Он стал следить за движениями шпильки, стараясь запомнить каждую черточку, каждую точку, и сосчитал, что во всем иероглифе было восемнадцать черт. Тогда он мысленно начертил их пальцем на ладони и догадался, что это иероглиф «цян» и означает он «роза».

Бао-юй подумал:

«Она сидит возле роз, наверное, расчувствовалась и захотела сочинить о них стихи, но целое стихотворение сразу сочинить не смогла и, чтобы не забыть его, решила записать на песке первые две строки. Посмотрим, что последует дальше!»

Девочка продолжала водить шпилькой. Но сколько Бао-юй ни присматривался, он видел один и тот же иероглиф – «роза».

А девочка, сидевшая на корточках за решеткой, будто помешалась: нарисовав один иероглиф, принималась за другой, и так много раз, и все одно и то же. А стоявший за решеткой юноша тоже как безумный следил за каждым движением ее шпильки.

«Несомненно, на душе у нее что-то есть, – думал он. – Видимо, она сильно страдает. И как только, обладая такой тщедушной фигуркой, она испытывает столь бурные чувства? Ах, как жаль, что я не могу разделить ее муки!»

Мы уже говорили, что это происходило в начале лета, когда достаточно было появиться облачку, чтобы пошел дождь. И действительно, внезапно налетел порыв холодного ветра, и капли дождя застучали по листьям деревьев. Капли упали и на голову девочки, замочили ее платье.

«Дождь, – промелькнуло в голове Бао-юйя. – Она выглядит такой слабенькой и может простудиться, если промокнет!»

– Довольно писать! – крикнул он девочке. – Ты вся промокла!

Девочка испуганно вздрогнула и подняла голову. Бао-юй, обладавший приятным лицом, напоминал девушку, да и розы разрослись так пышно, что совершенно скрывали его, и девочка, видя только часть его лица, подумала, что это кто-нибудь из служанок. Ей и в голову не могло прийти, что это Бао-юй.

– Благодарю тебя, сестрица, что ты мне напомнила о дожде, – с улыбкой сказала она. – Но неужели тебя дождь не мочит? Ведь ты стоишь на открытом месте!

– Ай! – воскликнул Бао-юй и только сейчас почувствовал, что вся его одежда промокла насквозь.

– Да, нехорошо! – произнес он, оглядев себя.

С этими словами он бросился бежать в направлении «двора Наслаждения розами», хотя все его мысли были заняты девочкой, которой некуда было спрятаться от дождя.

Нужно заметить, что на следующий день наступал праздник начала лета, поэтому Вэнь-гуань и остальные девочки-актрисы получили разрешение погулять в «саду Роскошных зрелищ». Бао-гуань, которая исполняла роли положительного героя, и Юй-гуань, исполнявшая роли положительных молодых героинь, пришли во «двор Наслаждения розами», чтобы поболтать и посмеяться с Си-жэнь и другими служанками, и здесь их застиг дождь. Воспользовавшись этим, они перекрыли все канавки, чтобы вода разлилась по двору, заперли ворота и выпустили туда уток, цичжи и других водяных птиц, связав им крылья, чтобы они не могли улететь.

Си-жэнь и служанки стояли на террасе и беззаботно смеялись. В это время Бао-юй подошел к воротам и постучал. Но служанки, поглощенные своими забавами, не слышали. Тогда он стал стучать сильнее.

– Кто это? – удивленно спросила Си-жэнь, которой и в голову не пришло, что Бао-юй может вернуться в такое время. – У нас некому открывать ворота!

– Это я, – отозвался Бао-юй.

– Мне кажется, это голос барышни Бао-чай, – предположила Шэ-юэ.

– Глупости! – возразила Цин-вэнь. – Разве может барышня Бао-чай прийти в дождь?

– Давайте я посмотрю в щель, – предложила Си-жэнь. – Если стоит открыть, мы откроем, чтобы не заставлять человека мокнуть.

С этими словами она по галерее подошла к воротам, выглянула наружу и увидела Бао-юйя, мокрого как курица. Она поспешно бросилась открывать. Но ей было так смешно, что, открывая ворота, она вся согнулась от смеха и воскликнула:

– И кто бы мог подумать, что наш господин вернется сейчас. Как ты решился бежать во время такого сильного дождя?

Бао-юй был зол до предела, он решил надавать пинков первой служанке, которая откроет ему. Как только ворота распахнулись, он, не рассмотрев, кто был перед ним, видимо, решив, что это какая-нибудь девчонка, пнул ее изо всей силы ногой в бок. Послышался стон.

– Паршивки! – выругался Бао-юй. – Я с вами добр, а вы совсем распустились и не ставите меня ни в грош! Еще смеяться надо мной вздумали!

Но, взглянув на плачущую девушку, он обнаружил, что это Си-жэнь, и понял свою ошибку.

– Ай-я! – воскликнул он. – Так это ты? Куда я тебя ударил?

Си-жэнь никогда еще не испытывала на себе ругань и побои, и когда Бао-юй пнул ее ногой, да еще в присутствии посторонних, она устыдилась и вместе с тем рассердилась; ей было больно и обидно, но ничего нельзя было поделать.

Понимая, что Бао-юй не мог ударить ее умышленно, она решила стерпеть и с усилием улыбнулась:

– Ты вовсе меня не ударил. Почему ты не идешь переодеваться?

Бао-юй направился в дом, Си-жэнь последовала за ним.

– Я уже достаточно взрослый, – раздеваясь, говорил он ей, – но никогда еще не сердился до такой степени, чтобы ударить человека! Я не знал, что это можешь оказаться ты!

Си-жэнь, терпеливо перенося боль, снова улыбнулась и ответила:

– Я самая старшая из твоих служанок, поэтому с меня всегда и следует начинать. Надеюсь только, что ты больше не станешь пускать руки в ход.

– Я это сделал не умышленно! – оправдывался Бао-юй.

– А кто говорит, что умышленно? Ведь открывать ворота должна не я, а младшие служанки. Но они так избаловались, что даже я зла на них! Они ничего не боятся. Вот если бы ты пнул ногой какую-нибудь из них, было бы очень хорошо! Но, к сожалению, на сей раз баловалась я сама, и это я не велела им отпирать ворота.

Пока они разговаривали, дождь прекратился, Бао-гуань и Юй-гуань ушли. Си-жэнь, у которой все еще болел бок, расстроилась и легла, даже отказавшись от ужина. Когда она разделась и увидела на боку синяк величиной с чайную чашку, ее охватил страх, но она не стала подымать шума и вскоре уснула.

Сон ее был неспокойным, она все время ворочалась и охала. Заметив, что Си-жэнь нехорошо, Бао-юй, хотя и извинился перед нею, все же не мог уснуть. А когда в полночь он услышал стоны Си-жэнь, то понял, что пнул ее слишком сильно. Он слез с кровати и, держа в руке лампу, подошел к кровати Си-жэнь. В это время Си-жэнь кашлянула и выплюнула сгусток крови.

– Ай! – вскричала она и широко раскрытыми глазами уставилась на Бао-юйя, но тут же, спохватившись, спросила: – Ты что?

– Ничего! – ответил Бао-юй. – Просто я услышал, что ты стонешь во сне, и мне показалось, что это от моего пинка. Дай-ка я посмотрю!

– У меня кружится голова и в горле неприятный сладковатый привкус, – ответил а Си-жэнь. – Посвети-ка на пол!

Бао-юй поднял лампу. На полу темнело пятно от крови.

– Ой, плохо дело! – встревоженно вскричал Бао-юй. Си-жэнь поглядела на пол, и у нее похолодело сердце.

Но если вы хотите подробно узнать обо всем, что произошло в дальнейшем, прочтите следующую главу.

章节结束